коснуться тебя

1

Февраль. 11-е число. 2015 год.

Холодным февральским вечером я вышел из ворот старого дома — земля звенела под каблуками тёплых ботинок, а вокруг уличных ламп были морозные круги — и увидел маленького мальчишку с каштановой копной волос. В новенькой голубой шапочке ученика младшей школы, открывшей двери буквально год назад, Сонхва поджидал старшего брата, необычайно гордясь, что он, наконец, пошел учиться. Как быстро все-таки бежит время, — эта мысль вдруг поразила меня, словно удар обухом по голове. Боже мой, какой я стал старый. Ведь мне уже восемнадцать лет! — Привет, хён, — он подбежал ко мне, крепкий, краснощекий, с горящими от сознания собственной значимости глазами. — Одолжи двести вон. Я порылся онемевшими от холода пальцами в карманах засаленной плащовки и нашел бумажник. — Надо сказать «пожалуйста». — Хён, ну чего ты как чужой. Я по-доброму усмехнулся: — А знаешь, кто давал мне деньги, когда мне было столько лет, сколько тебе? Я говорил с ним, как почтенный старец, а он во все глаза смотрел на ценные бумажки, и его больше ничего не интересовало. Не беда. Давать ему чаевые, водить по субботам на футбол и там, отбросив мрачную чопорность, орать так же неистово, как он, было одной из радостей моей жизни — жизни, в которой уже немало лет осталось позади, обремененной горем, почти прожитой. — Знаю. Мой папа. Хосок выйдет минут через пять, — уже отойдя на несколько шагов, сказал он. — Он разрешил мне сегодня остаться у друга. А вы собираетесь на концерт? Я кивнул, но в темноте он этого не увидел. Пожав плечами, он побежал дальше, не забыв помахать. У меня потеплело на душе от этого робкого движения, и я уже не так понуро тащился по дорожкам городского сада, где гулял ветер: от одного предвкушения того, что ждало меня вечером, исчезла вечно одолевавшая меня усталость. Сегодня я не засну за столом с недоконченным проектом, как только съем ужин. Всецело поглощенный трепетным чувством ожидания, я прошел мимо темной громады церкви, забыв просверлить её злым взглядом, как это уже вошло у меня в привычку. Вскоре после смерти дедушки, перед тем как перейти в выпускной класс, святой отец, хоронивший старика, вызвал меня к себе. Он принял меня в церковной зале необычайно дружелюбно; засунув руки в карманы пиджака, он некоторое время шагал из угла в угол, а затем повернулся ко мне. — Дорогой мой мальчик, — его темные глаза сочувственно блеснули. — Возможно, все так случилось потому, что богу угодно было показать тебе иной путь жизни. Я про стипендию. И, конечно, случай с дедушкой. Я потупился. — Ты собираешься поступать в университет? — Да, — сказал я. — Это, пожалуй, единственное, что мне осталось. — В таком городишке, как наш, конечно, не так уж много возможностей, — он помедлил. — Чимин-а… а ты никогда не думал стать священником? Я густо покраснел и, не отрывая взгляда от ковра, пробормотал: — Нет, простите. — Понимаю. Наверняка, ты еще не подозреваешь, какая великая радость, какая честь служить господу в качестве одного из его избранных учеников, — он сердечно смотрел на меня сверху вниз. — Я ведь говорю не просто так. Существует фонд, предназначенный для прекрасного дела — обучения бедных детей, чтобы они могли стать священниками. Фонд этот невелик. И, естественно, отбирают всего несколько кандидатов. Но что до тебя, — а я уже писал о тебе нашему фонду, — стоит только захотеть, и ты будешь принят немедленно, уже на будущей неделе сможешь уехать в семинарию. Я молчал, мне было стыдно. Святой отец Со Хёнсу явно ожидал, что я с радостью откликнусь на его предложение. Месяца полтора назад я бы, впрочем, еще подумал. Но сейчас все изменилось: моя пламенная вера превратилась в жгучую горечь. — Ну-с… — господин Со улыбнулся. — Что же ты скажешь? — Извините, — еле выдавил я из себя. — Но я не хочу. По лицу священника видно было, что он удивлен; он моргнул для уверенности и быстро спросил: — Ты что же, не хочешь получить духовный сан? — Нет, — сказал я. — Не хочу. Наступило мрачное молчание. Святой отец, по-видимому, впервые понял, что со мной происходит. Но он был очень умен и не стал уговаривать меня. Он и виду не показал, что разочарован, и задумчиво, достаточно вдохновенно принялся описывать мне радости, которые дарит человеку жизнь, посвященная Богу. Он раскрывал передо мной широкие горизонты духовного обновления, говорил о том, какую культуру и знания я смогу бесплатно приобрести щедротами святой церкви. Он вспоминал приятные дни своего собственного обучения, дни, когда он учился в особом колледже; если я захочу, я тоже смогу туда поступить. Он описал мне здания семинарии, красоты девственной природы и в заключение с обезоруживающей улыбкой рассказал о том, как он обычно после обеда отдыхал под берёзой, освежаясь чудесным сладким ветром. Я почувствовал, что начинаю нервничать. Я уважал святого отца Со, и преклонялся перед его непоколебимостью. А поскольку человек я был чуткий, на меня не могла не подействовать его подкупающая доброта. И все-таки душа моя отказывалась верить. Я крепко сжал побелевшие губы. — Не могу, — с отчаянием произнес я. — Я не хочу быть священником. Последовало очередное длительное молчание; затем каноник Со заговорил, но уже другим тоном. — Я не собираюсь на тебя воздействовать. Ты сам должен решать. Но мне хотелось бы сказать тебе, что такие возможности для духовного и материального расцвета будут представляться тебе не каждый день. И, конечно, мы не можем до бесконечности держать для тебя свободную вакансию. Помолись всевышнему, чтобы он наставил тебя, и иди путем, который считаешь правильным. Я поклонился и вышел на улицу под хмурое, серое небо. В конце недели я не пошел в церковь. Моя смелость удивляла меня. Но зародыши бунта быстро разрастались в моем сердце. Если бог не позволил мне стать счастливым, отобрав близких людей, я не видел оснований, почему я должен покориться ему и стать священником. Любой путь, только не этот; при сложившихся обстоятельствах перспектива поступить в университет Сеула на архитектора положительно казалась мне привлекательной. Все мои надежды на редкие, но встречи с друзьями рухнули, когда они пропустили первое лето, второе — разорвали связь, третье лето и вовсе потонуло в пустоте тщетных ожиданий. Они пропали и, полный горечи, терзаемый все новыми ужасными мыслями, я пуще прежнего стремился отдалиться от бога. А главное, мне хотелось показать остальным, что мне все безразлично. И сам Бог, и так называемые, друзья. Проработав последнее лето в строительной компании господина Хун, я ко многому относился уже иначе. Я по-прежнему драматизировал всё произошедшее тем пасмурным днём шесть лет назад. В душе у меня росла неудовлетворенность от частоты мыслей о том, что то, чего я так жажду, будет вечно ускользать от меня. Впрочем, к чему сейчас ворошить прошлое? Стоило мне свернуть на главную дорогу, как от темной стены отделилась чья-то фигура — фигура человека, слишком хорошо мне знакомого; он сдержанно поздоровался и заковылял рядом со мной. Папа. — А сегодня свежо. Я пробормотал что-то, а сам подумал: что ему еще от меня надо? На той неделе я обнаружил его возле нового бара: он ораторствовал перед толпой подвыпивших мужчин на тему безработицы. — Послушай, Чимин-и, не дашь ли ты мне маленький аванс. Сущий пустяк. Я продолжал идти, молчанием выражая свое неодобрение. После смерти дедушки и сокращения, папа изменился. Он стал часто пить и ругаться с Сорой. А еще вечно где-то пропадал. Эти конкурсы, на участие в которых он тратил добрую половину дня, являлись частью того, что он называл «новой эрой». Может быть он решил доказать, что, несмотря на свои годы, он еще на что-то способен и разбогатеть — сущий пустяк для человека нового века. Он ходил в центральный парк и там без зазрения совести под самым носом у строгой библиотекарши вырывал все объявления и рекламы, которые якобы могли принести ему богатство. А у себя в комнате он вел обширную переписку с редакторами газет: составлял статьи от имени простого народа. Даже на лестнице я не мог спокойно пройти мимо него — он непременно меня останавливал и с заговорщическим видом вытаскивал из кармана мятую бумажку. — Будь любезен, сынок, послушай, пожалуйста, — он чинно откашливался и читал их. Конверты с его произведениями падали в красный почтовый ящик, как хлопья снега на огонь. Взбешенный тем, что его работы не публикуются, он объявил все эти ложные адреса для читателей, висевшие на последней странице, сущим надувательством, и с энтузиазмом принялся за лотерейные билеты. И вот сейчас, шагая рядом со мной в темноте, он убеждал меня с искренностью человека, уверенного в успехе: — Я верну тебе эти деньги, вот увидишь. Почта закрывается в половине седьмого, а завтра последний день конкурса… — Папа, — возмущенно оборвал я его. — Все это глупости, прекратите на это вестись, пожалуйста. Сегодня я не буду вечером дома. Молчание; покорное молчание. Самым печальным было то, что с наступлением «новой эры» — эры смартфонов и интернета, в жизни отца появилась эта болезненная реакция на малейший укор в пользу возраста. Злясь на себя, что был груб, я свернул с пути и вошёл в дом; хорошо еще, что я не расстроил его перечислением прошлогодних провалов. Я смотрел ему вслед, пока он медленно взбирался по лестнице: он задыхался — ему труден теперь был любой подъем; и только услышав, как хлопнула дверь их с Сорой комнаты, я двинулся на кухню. — Нет, это просто невероятно! — Сора осторожно откусила кусок хлеба с маслом и улыбнулась мне ясной, чуть ли не счастливой улыбкой: с тех пор, как я начал готовиться к поступлению в Сеульский университет, она постоянно улыбалась. — Какая цена на масло! И куда только мир катится! К счастью, этот новый заменитель не менее вкусен и даже более питателен. Я приподнял уголки губ в ответ и подсел поближе к ней за стол. — Что-то Минхо совсем не пишет, — тихо продолжила она. — Нет, так дольше продолжаться не может. Я попросила Намджуна и Юнги в этом месяце заглянуть к нам. Сколько можно избегать встреч с семьей. К тому же, давно мы уже не собирались вместе. Я пробормотал что-то в знак согласия и принялся есть, дав понять подуставшей женщине, которая сразу выполнила мое желание, чтобы она подложила мне кимчи. Хотя питались мы неважно, я всегда был сыт: после смерти дедушки Сора всегда изыскивала добавку для меня и отца. Вообще теперь между ней и мной существовал молчаливый прочный союз. И эта связь, которая бывает между матерью и сыном, единственная доставляла мне удовлетворение в этой жизни, в которой меня тошнило от собственных мозолистых рук и обкусанных ногтей, от непроходящей усталости, кашля, который начал душить и который я намеренно усугублял курением. Покончив с ужином, я поплёлся к себе. Когда я стаскивал рубашку, сразу было заметно, что я не особо красив: невысокий рост, загорелые руки, пухлые щеки, наивное лицо дурачка и над ним — непослушные вихры. Разглядывая себя в зеркало, я вспомнил о словах Хосока три дня назад. Стоял вечер, я вращался на высоком барном стуле. Всякий раз, когда движение замедлялось, я вновь отталкивался ногой, а помещение вокруг превращалось в смазанную картину. Рядом Дживон настраивал звук на своей гитаре. Остальные участники группы еще не подошли. — Не хочешь пригласить Минсу? — спросил Хосок. — Я слышал, она призналась тебе. — Откуда ты знаешь? — я резко затормозил ногой и уставился на друга. — Птичка на хвосте принесла. Я оторопел, смущенно улыбнулся и спрыгнул со стула. — Пригласи ее. Я спою пару романтичных баллад, — Хосок поиграл бровями, за что я недовольно ткнул его в бок. — Не хочешь в честь этого с нами выступить? — спросил он, и, прочитав на моем лице подозрение и неуверенность, спросил: — А что такого? Девчонки любят музыкантов, а таких красавчиков как ты — особенно, — подмигнул он. В то самое мгновение я задумался. Это было очень соблазнительно — показать себя и, наконец, обзавестись кем-то. Но перспектива стоять на сцене перед толпой незнакомого народа меня крайне пугала. Это не матч по футболу, где нужно опираться на свои навыки и инстинкты. Тут необходимы не только наличие какого никакого голоса, но харизма, артистичность и чёрт знает что еще. Что-то, что не позволит почувствовать себя идиотом и посмешищем. — Честно, я пока не готов выступать, — как можно тверже сказал я. — Ладно, как скажешь, — Хосок похлопал меня по плечу, — на репетицию-то останешься? Я кивнул. — Тогда не просиживай штаны зря, вон, струны поменяй на гитаре Ханбина. Он уже вторую неделю ленится это сделать. Звук кошмарный! Я улыбнулся этим воспоминаниям. Одевшись, я прошел в комнату дедушки, где отец полулежал в кресле-качалке, держа в одной руке большую новую книгу в кожаном переплете с золотым тиснением, а в другой — бутерброд с сыром, который он вызволил из кармана. — Удивительная штука, сынок, — не поднимая глаз от книги, он начал есть бутерброд. — Оказывается, в человеке восемь метров кишок. Эта новая книга, при одном виде которой у меня прошел мороз по коже, была одной из множества, стоявших на полке вдоль стены, и прибыли все эти книги месяц назад от одного отправителя. Ким Тэхён. Внезапное его появление, после стольких лет тишины, совершенно меня не воодушевляло. Вместе с пакетом книг тот прислал письмо — совсем как в старые времена. Так уже никто, пожалуй, не делал. И вот теперь отец ходит по дому, и с неослабевающим интересом пополняет свои медицинские и прочие познания. Взгляд мой упал на раскрытый конверт, валяющийся на столе среди разных бумажек. Внутри корявым почерком было выведено: «Дорогой Чимин, в надежде получить от тебя хотя бы короткий ответ, я пишу тебе письмо после шести лет разлуки. Я буду рад хотя бы паре слов. Будет еще лучше, если ты дашь мне номер своего телефона. Твой вечный друг, Тэхён. P.S. Надеюсь, эта книга будет тебе интересна так же, как и мне». Я отвернулся. Волосы у отца поседели — приняли тот оттенок, который сентиментально называют «серебряным», а его некогда могучая фигура словно усохла, так что пиджак и брюки свободно висели на тех местах, которые раньше отличались полнотой. Глаза у него по-прежнему горели, даже ярче, чем полагалось бы, и он быстро краснел, тогда как нос, этот странный символ его особенности, стал менее мощным, просто совсем иссох. Я прекрасно знал, что отец хлебнул горя, как и все мы, потому и старался не обращать на его выходки много внимания. — Папа… — Да, Чимин-и? Я выждал, пока он вопросительно взглянет на меня: я уже порядком сожалел, что вспылил час назад, и теперь считал, что лучше не обижать его, а, воспользовавшись новой, нелепой тягой к лести, выудить нужное обещание. — Я иду на концерт. Вы слишком замечательный человек, и у вас слишком высокое понятие о чести, чтоб вы вздумали воспользоваться моим отсутствием. Вы дадите мне слово, что не двинетесь с места, пока я не вернусь. И мне не придется искать вас, нетрезвого, по местным барам. Очень довольный, он широко улыбнулся мне поверх очков и, продолжая держать палец на том месте, где прервал чтение, пообещал: — Конечно. Больше ничего и не требовалось. Я кивнул, решительно закрыл за собой дверь и оставил его наслаждаться «расстройством толстых кишок». *** Концерт, на который я шел, был не из тех обычных концертов, какие давались зимой при жизни дедушки Пусанским симфоническим обществом; это была молодёжная тусовка с выпивкой и непристойными танцами. Когда я подошел к недавно открывшемуся клубу, помещавшемуся рядом с Академией Искусства, у входа толпились десятки людей. Я влился в толпу и, войдя в тускло освещенный зал, где помимо всего прочего, было жарко и стоял гул голосов, намеренно, только из гордости, выбрал место у стойки. Неважно, что Дживон держал для меня место где-то у сцены; я решил, что останусь здесь. Я хотел побыть один, чтобы никто не мог увидеть то волнение, которое пробудило во мне то нелепое письмо Тэхёна. С отрешенностью человека, который потерял многое, а сейчас — во всяком случае, в данный момент — предпочёл бы остаться никем, я наблюдал, как заполняется тёмный зал: вот уже заняты все диваны и кресла, поставленные у декоративных пальм, выстроившихся вдоль разрисованных стен. Среди знакомой публики я увидел Хонки, держащего с недоверчивым видом бокал с коктейлем в руке; Джухона, прилизанного, с двумя нарядными девушками. Недалеко маячила Минсу. Время от времени она оборачивалась, словно искала кого-то; поверх моря голов я отчетливо видел её светлое лицо. Она то и дело поправляла свои волосы, которые недавно подстригла, и которые бесспорно изменили к лучшему её внешность. Нервная дрожь охватила меня, и я поспешно опустил голову, радуясь, что она не видит меня. Тем не менее, в толпе нашелся человек, который узнал меня. — Привет, Чим, — я обернулся на голос и увидел Дживона. Он держал за руку Джису. И я в который раз подивился, как они друг другу подходят. С некоторой завистью я посмотрел на их сплетённые пальцы. — Чего такой угрюмый? Я пожал плечами и неопределенно махнул рукой. Мне совсем не хотелось делиться переживаниями и вновь вспоминать прошлое. — Ну и почему ты не с Минсу? — на плечи опустилась рука Ханбина. — Она пришла с другим, — соврал я. — Отшила? Не переживай, это случалось с лучшими из нас, — тот сочувственно хлопнул по плечу. — Никто меня не отшивал! — воскликнул я. — Ну-ну… — подхватил неизвестно откуда взявшийся Хосок, с прижавшейся к нему Чеён. Чёрт побери, они все сговорились что ли?! Не успел я ответить язвительной репликой, зал наполнили ритмичные, будоражащие нутро, звуки барабана. Музыка унесла меня куда-то, я весь горел от нетерпения, дрожал от желания потанцевать, но не решался, поскольку сильно волновался косых взглядов, пусть и было темно, и опасного накала градуса. Рядом верещал Дживон, беззастенчиво дрыгался Кисок, а я неуверенно пританцовывал сбоку. Когда Ханбину понадобилось смочить горло, я вызвался сбегать к напиткам. Было сложно протискиваться сквозь шумную толпу, и как только мне с трудом удалось вырваться из чужих рук, я тут же врезался в проходящего мимо человека. Две открытые пивные бутылки в его руках опасно качнулись и немного пенного напитка выплеснулось мне на футболку. Сжав зубы, я возмущенно засопел и не став слушать чужие извинения, двинулся дальше. Спустя четверть часа музыканты вышли на сцену в сопровождении ведущего. Ведущий, явно любимец местной публики, получил свою порцию оваций и поднес к увешанным пирсингом губам микрофон: — Хэй, всем привет! Поприветствуем нашего гостя, приехавшего из самого Сеула. Подающий надежды паренек из Пусана вернулся на родину! По залу прошлись легкие волны неуверенных аплодисментов и вопросительных криков. Я тоже таращился на сцену в ожидании новичка. Было интересно, кто это. Зазвучала вступительная мелодия. Отпив воды, барабанщик сел за свой инструмент и пару раз прокрутил между пальцев палочки, готовясь к игре. На сцену поднялась высокая фигура в чёрной толстовке, половину лица которого прикрывал капюшон. — Привет, «Инкуб»! — сказал он утробным голосом, от которого несколько девчонок завизжали, а в паре мест раздались хлопки в ладоши, — Готовы зажигать? Зал одобрительно загудел. Стоящий рядом Хосок криво улыбнулся, словно уже знал, кто там, на сцене, приставив ладонь к уху, просит зрителей пошуметь. Публике явно нравилось это заигрывание, потому что женских визгов прибавилось, а аплодисменты стали громче. Довольный певец, лицо которого по-прежнему оставалось инкогнито, положил руку на гриф. Барабанщик отстучал старт, и они с незнакомцем одновременно вступили. Я смотрел на сцену с восхищением и некоторой завистью — голос был довольно приятным: и нежным, и грубым одновременно. Песня была популярная, одна из тех, что постоянно крутится по радио. Я бездумно подпевал и стучал ногой в ритм. Прошло полчаса, пиво кончилось, а певец-инкогнито перешёл на разговоры. Он развлекал публику, подначивал и подготавливал почву — видимо, настала очередь романтичной баллады, от которой мне не было никакого проку, ведь я был один. Я старался не думать об этом, но это было не так-то просто сделать, когда вокруг покачивались парочки из стороны в сторону в своем нелепом танце. — Пока разговоры, схожу за пивом. Тебе взять? — прозвучало над ухом. Я повернул голову и столкнулся взглядом с Хосоком. Тот еще раз повторил вопрос: — Пиво взять? Я кивнул, и тот отправился в бар. Наконец, после бессмысленного потока слов, по залу прошел шепот. Певец вдруг откинул капюшон, решив раскрыть свою анонимность, что в зале невольно воцарилась полная тишина. На мгновение я замер. На сцене стоял Тэхён. Я почувствовал, как сердце у меня забилось сильнее, забилось от страха и чего-то ещё. Катастрофически стало не хватать воздуха. Я словно весь превратился в неподвижную статую. Тем временем Тэхён подошёл к самому краю сцены, возле рампы, точно стремясь приблизиться к своим слушателям. Он вырос с той поры, когда мы сидели рядом над старым микроскопом, и даже в черной толстовке, не скрывавшей подтянутую фигуру, смотрелся выгодно. В его выкрашенных в блонд волосах, к тому же небрежно растрепанных, был некий вызов. Сердце мое наполнилось тяжестью — вот он, человек, которого я очень любил, стоит на сцене и взгляды всех устремлены на него, — и в то же время во мне проснулась ревность: какая-то глупая, бессмысленная, но неприятно колющая бок. Он стоял перед слушателями, серьезный и слегка нахмуренный. От удивления, я так напрягал зрение, что Тэхён расплывался у меня перед глазами, и все-таки я видел, что это он, и никто другой — что это не игра воспалённого воображения. — Посвящаю эту песню одному старому другу. Я знаю, что он должен быть здесь, — прохрипел он и выждал еще пару секунд, прошёлся по залу, прежде чем кивнуть в сторону и запеть. Баллады ему давались лучше. И сейчас в этом затихшем зале, хоть я и был не один, при звуках этой песни я ощутил странную невесомость в теле и перестал дрожать. Я закрыл глаза, сопротивляясь, но проигрывая, потому что этот голос был слишком мягким. Он держал в плену не только какого-то одного невидимого слушателя, а всех, кому посчастливилось его услышать. Песня была про тоску о прошлом и, конечно же, о любви. Мне стало не по себе. К концу музыка приобрела тревожные ноты, а голос задрожал — казалось, именно так всё было задумано. Отзвучала последняя нота, в зале по-прежнему царила глубокая тишина. Все точно перестали дышать и сидели как зачарованные. И вдруг разразилась буря — и в помещении, и в моём сердце. Тэхён поймал меня. Я поспешил отвернуться. Убежать. Спрятаться. Уж лучше бы я этого не делал: угловым зрением я зацепился за ещё одну знакомую шевелюру. Присмотревшись, я понял, что зрение меня не обманывает — рядом со стойкой стоял никто иной, как Чонгук, сжимающий в объятиях неизвестную девушку. Они целовались. Девушка на секунду отстранилась, что-то прошептала на ухо, отчего мой старый друг довольно улыбнулся. Она взяла его за руку и повела в сторону туалета. Меня затошнило. Почему-то вдруг стало очень противно. Всё вокруг: люди, прожектора, светотени, запахи и даже Тэхён. Но в особенности Чонгук. Я почувствовал, что меня трясёт. В клубе вмиг стало слишком душно. Я и сам не заметил, как ноги понесли меня к выходу. Оказавшись на улице, я жадно вдохнул свежий воздух. Из клуба приглушенно доносилась песня про взлеты и падения. Тошнота медленно отступала, но возвращаться внутрь решительно не хотелось. Потоптавшись на месте, и вдоволь надышавшись морозного воздуха, я решил, что этот вечер изначально был испорчен и пока он не стал еще хуже, лучше уйти. Бросив отчуждённый взгляд на двери, я побрёл прочь; несколько раз я останавливался, чтобы посмотреть на освещенные окна домов и выдохнуть комок, застрявший в горле. На углу резкий порыв ветра ударил мне в лицо, но я ничего не почувствовал — лишь сердце сжималось в тиски.

2

Я шел, засунув руки в карманы. Проезжающие мимо автомобили светили фарами в спину, отчего на рядом стоящих домах появлялись тени. Провожающая меня тень стремительно перемещалась в сторону и исчезала, чтобы появиться вместе со следующей машиной. В поздний час улица была не очень оживленной. В воскресенье вечером не так много людей выходило из дома. Большинство все же предпочитало лечь пораньше, чтобы выспаться перед трудовой неделей. А не обремененная работой и учебой молодежь отрывалась в клубе. — Сигаретки не найдется? — вдруг обратился голос, и я, замедлив шаг, остановился, поворачиваясь на голос. Рядом стояло трое парней в балахонах и широких штанах. — Не курю, — соврал я как можно спокойнее и собрался продолжить движение, как один из ребят преградил мне дорогу. — Ну-ка, постой. Смотрите, кто к нам пожаловал! Я напрягся, без труда узнав их. — Джэхван! Да это же один из тех уродов с Тэсанской школы! — Точно! А чего это ты один? — оскалился тот, кого я успешно избегал последний год обучения. Три конкурирующие школы Пусана славились каждый своим профилирующим предметом. Парни с Аджу, иными словами футболисты и баскетболисты — мальчики из рабочего класса, чьи родители тяжело вкалывали, — зачислялись в эту школу исключительно за спортивные достижения. В пригородной части учились ребята, детки богатых родителей со связями в управлении школы, а в Чхесан поступали те, кто не обделён художественным или музыкальным талантом. Наша же школа была обычной и явно не вписывалась ни в одну из этих трех групп, отчего и слыла пристанищем для изгоев. И я абсолютно не понимал, почему. — Настолько бесстрашный, что ходишь один по ночам? — подхватил он гиенистый смех своих подпевал. — Думаешь, так же крут, как Чак Норрис? Я не знал, кто такой Чак Норрис, но довольно быстро понял, что просто так уйти мне не дадут. Замерев, я весь подобрался. Главное, не пропустить первый удар. — Чего ты молчишь? Язык проглотил? — заговорил, наконец, третий, чьего имени я не знал. — Я жду нормального вопроса, — расхрабрел я, а сам подумал: «ну всё, сейчас достанется». — Ты смотри, вопроса он ждет, — усмехнулся Джэхван. — А этого, небось, не ждешь? Он занес руку для удара, но я ловко увернулся и отскочил в сторону. Но позади неожиданно возник второй, долговязый и крупный, и с силой толкнул за спину вперед. Я вновь оказался перед их предводителем. Через мгновение я почувствовал, как в живот врезался твёрдый кулак, и глухо охнул от внезапной боли. В висках запульсировало от спазма в сжавшемся желудке, дыхание спёрло. Стиснув челюсти, я с трудом вырвал плечо из цепкого захвата, замахнулся и попал Джэхвану в челюсть. Я хотел повторить то же и справа, сделать новый выпад, но меня тотчас схватили за локти две пары рук и резко рванули назад. Я клацнул зубами, в затылке заныло от чужого порыва, и мне с трудом удалось удержаться на ногах. Дернув руки, я зашипел, но попытки вырваться были тщетны — приспешники Джэхвана держали крепко. Долговязый, обнажив зубы в подобии улыбки, подошел ближе и внимательно заглянул в глаза. — Точно не Чак Норрис. Он хмыкнул и врезал кулаком по челюсти. Голова моя, словно бы на ниточке, мотнулась вбок. Почувствовав во рту металлический вкус собственной крови, я повернул лицо и плюнул на оскалившегося Джэхвана. Парень с отвращением стер со щеки слюну с красными сгустками и яростно воскликнул: — Ах ты сука! Он со всей силы саданул мне по носу, отчего из глаз невольно брызнули слезы. В ушах зазвенело, в носу защипало. Парни как-то зловеще расхохотались, а главарь мелкой шайки снова ударил меня в живот. Тошнота, подкатывавшая волнами после встречи со старыми друзьями и постепенно сошедшая на нет, возобновилась с новой силой. Во рту стало кисло и неприятно. От следующего удара внутренности скрутило, и меня вырвало. Те двое, что держали мои руки, брезгливо оттолкнули меня к тротуару, и я, по инерции сделав пару шагов, упал прямо на асфальт. Легкие болезненно сжались. Не успел я отдышаться, как все трое набросились на меня вновь и принялись пинать. Боль была непереносимая. Кажется, я даже слышал пугающий хруст костей. Я весь сжался в комок, прикрывая голову и живот. Парни окружили меня и продолжали яростно отвешивать удары по спине, плечам, локтям, ногам, шее, голове, иногда попадая под ребра. Я не знал, дышу ли я. Не знал, почему до сих пор в сознании. Хотелось поскорее провалиться в бездонный омут тишины и спокойствия. Я потерялся в болевых ощущениях — было больно до вспышек перед глазами. Начало казаться, что все это будет длиться вечность. Я даже не заметил, когда удары прекратились. — Он живой? Кто-то поддел кроссовком прикрытый волосами висок и дернул лицо наверх. Мгновенная резь прошибла шею и плечи. Я безучастно посмотрел на одного из своих мучителей и заторможено моргнул. — Живой. Тот, что долговязый, наклонился и плюнул мне в лицо. — Еще раз появишься здесь — убью. Это территория нашей школы, понял? Я лежал и краем глаза видел, как три фигуры сворачивают за угол. В глазах все поплыло, и я провалился в желанную темноту. Лицо щипало от крови, пота и засохшей слюны. Ужасно болели грудь и живот, хотя я старался их защитить от града неумолимых и тяжелых ударов. Видимо, плохо старался. Периодически в голове звенело, в глазах темнело, а в ушах начинало шуметь. Я словно был под каким-то сильнодействующим наркотиком. Меня беспощадно штормило — то гнуло на асфальт, то подрывало вверх. Я буквально полз в направлении главной улицы: останавливался и оседал на землю, собираясь силами, снова поднимался и шел, держась за стены зданий, ограды и фонарные столбы. Не знаю сколько прошло времени, но я упорно продолжал двигаться. Хотелось позвать на помощь, но в горле неприятно саднило, першило и чувствовалось, будто поперёк стоял вязкий ком. Сколько прошло времени с момента, как я отрубился, а потом очнулся? Пять минут, час, два? Было не ясно. По пути мне не встретилось ни единой души. Может, все уже давно спали? Хотя я мог просто и не заметить своим затуманенным взглядом редких свидетелей, а случайные прохожие, вероятно, просто не захотели возиться с избитым подростком. Все эти нехитрые мысли помогали мне кое-как держаться в сознании. Казалось, прошла вечность, прежде чем я достиг цели. Передо мной возникла автобусная остановка. Та самая, на которую всего шесть лет назад я садился вместе с Чонгуком. А в нескольких метрах от нее здание почты. Из последних сил я доковылял до этого неприметного, но такого бесценного сейчас строения с табличкой «Почтовое отделение района Тэсанго», украшенной изображением дерева. Преодолев несколько мелких улиц, ведущие ко мне домой, я прислонился к двери и несколько раз пытался вставить ключ в замочную скважину. Пальцы не слушались и ныли. Саднили руки и ноги. С пятой попытки дверь подчинилась и отворилась с недовольным скрипом. Прошаркав до комнаты, я, не раздевшись, так и повалился на кровать, позабыв даже прикрыть дверь. Голова кружилась и меня вновь вырвало прямо на ковер, который недавно только Сора чистила морозным утром, расстелив на снегу. В коридоре послышалось копошение. — Чимин-и! Это ты? — я почти сразу услышал обеспокоенный голос Соры и торопливый топот ног. Мне стало невыносимо стыдно за все сразу — за труд Соры, который я осквернил содержимым желудка вперемешку с кровью, за свой непотребный вид, и за слабость. Меня коснулись теплые руки матери, и горячие слезы бесконтрольно потекли из глаз. — Чимин! Что с тобой? — Упал, — еле шевеля губами, произнес я. — На чьи-то кулаки?! Я вызову скорую! — Нет! — твердо возразил я. — Все хорошо, это всего лишь синяки. — Но… — Пожалуйста, мам! Это был первый раз, когда я так ее называл. Не то, чтобы таким образом я хотел повлиять на ее решение — слова сами вырвались из губ, что я бы и не заметил этого, если бы Сора не вздрогнула и не всхлипнула, мгновение спустя. — Как знаешь, сынок, — прошептала она нежно, погладила мне руку. Помогла снять верхнюю одежду, уложила в постель, как маленького ребёнка и накрыла зимним одеялом. Поцеловала в лоб и прошелестела в уборную за половой тряпкой. Она еще минут пять возилась с ковром, затем принялась поправлять постель. Я слушал шорох ее шагов, звуки ее частого дыхания, с которыми она взаимодействовала с мебелью, и как никогда явно чувствовал тепло материнского тела. Мне вдруг стало так легко — я знал, что она рядом, ощущал ее невидимую поддержку, видел неприкрытую тревогу и любовь, и все это вкупе меня так успокоило, что я, слегка улыбнувшись, тут же провалился в сон. Следующим утром я с трудом поднял себя с постели, придирчиво и долго рассматривал свое отражение. Из зеркала смотрел необычайно бледный парень с синяками вокруг глаз, на скулах, переносице и с запёкшейся, но все еще большой раной на губе. По крайней мере, радовало, что ссадины на ребрах, спине, руках и пальцах были прикрыты одеждой. Ранним утром Сора проведала меня и выстроила на столе, перед кроватью, в прямую линию склянки с лекарствами. От её заботы защемило в груди. Я мысленно поблагодарил эту женщину, взял банку с остро пахнущей мазью и, морщась от неприятного жжения, нанес на все свои ранения. Втирая другую мазь, которую она подписала маркером «для лица» в кожу под глазами, я отметил, что запах уже не такой режущий. Оставались таблетки — возможно, обезболивающее. Я выдохнул и запил их каким-то травяным настоем. Подавив рвотный позыв от кислого привкуса на языке, я вернулся в постель, намереваясь провести в ней весь день. Отчего-то не спалось. В голове засел неприятный голос Джэхвана и смех его дружков, а еще периодически всплывала сцена в баре с Тэхёном на сцене и Чонгуком возле стойки, и собственная странная реакция. Возвращение друзей не воодушевляло, а скорее напрягало. Я не знал как себя вести. К тому же, я до сих пор не разобрался, почему меня взбесил тот факт, что мой бывший друг подцепил девушку? Наверно, все дело было в том, что еще недавно — если можно вместить в это слово последние шесть лет — Чонгук был совсем зелёным по части отношений, и во всем всегда полагался на меня, а теперь, как оказалось, зажимает девчонок в туалете клуба. Хотя, если вспомнить, именно он был тем, кто засматривался на женские тела в журналах для взрослых. И первым, кому призналась девочка. И, наверное, первым, пожалуй, кто начал встречаться? И было непонятно, почему это должно было меня раздражать. Ведь он мне даже не друг. Я пару раз перевернулся с боку на бок, стискивая от боли зубы и пытаясь устроиться поудобнее, как вдруг раздался звон дверного колокольчика. Вздохнув, я устало застонал — наверно, это Хосок. В последнее время он часто заходил к нам домой, и мы вместе шли на уроки. К тому же, было ясно как день, что он начнёт говорить о возвращении общих друзей в Пусан. Интересно надолго ли? Встать не было сил. Ну, вдруг меня дома нет, может же такое быть? Как видно, для нетерпеливого гостя такой вероятности не существовало. Он продолжал звонить в дверь и для верности пару раз постучал. Я обречённо застонал. С трудом сев, я заковылял к двери. Набрав в грудь воздуха для храбрости, я открыл дверь. На пороге стоял тот, кого я точно не ожидал увидеть в такой час в выходной день. — Куда ты вчера проп… — начал с порога он и осекся, увидев обезображенное лицо. Ставший невероятно красивым Тэхён — настолько, что дыхание захватывало, — нахмурился и медленно опустил спортивный рюкзак. Казалось, он был тяжелым. — Что за хрень, Чим? От неожиданности я растерянно моргнул и ничего не ответил, но тот и так все понял. — Они до сих пор продолжают это? Сколько их было? Я не знал стоит ли отвечать, но под напором светло-карих глаз, сдался: — Трое. Друг плотно сжал челюсть, и я услышал до боли знакомый скрежет зубов. Буквально вчера я сам был на пике злости и грани срыва. Но почему Тэхёна это так разозлило? Не думаю, что все эти шесть лет он по-прежнему считал меня близким другом. — Это не твое дело, Тэ. Но тот был тверд. — Почему это? Надо поставить их на место. Никто не смеет поднимать на тебя руки. Тем более какие-то придурки футболисты из Аджу! — Я не понимаю, зачем ты… — Ладно, лечись. Мне нужно кое-что сделать. Будь дома, мы с Хосоком зайдем вечером. И он, не дав мне вставить и слова, закинув на плечо свой тяжелый на первый взгляд рюкзак, бодро зашагал прочь. Простояв так — в недоумении и некоторой растерянности — минут пять, я закрыл дверь и снова застонал. Не хватало мне всего это. Возвращаясь в комнату и усаживаясь на кровать, я до боли сжал кулаки, не зная другого спасения от обиды, которая грызла меня изнутри. Внезапное появление старого знакомого — другом его и не назовёшь уже — разворошило все детские обиды, которые копились все эти годы одиночества. Хосок, конечно, был рядом, но за то время, когда я сблизился с Чонгуком и Тэ, тот уже обзавёлся собственной компанией друзей. Проводя с ними время по инициативе Хосока, я зачастую чувствовал себя лишним. И теперь, Тэхён заявился ко мне в дом так, словно не было разрыва длиною в шесть лет, не было той болючей тишины. Значит, он веселился в своём Сеуле вместе с новыми друзьями и чертовым Чон Чонгуком, а теперь вдруг, посмотрите-ка, вспомнил и о своём забытом друге! Если он действительно считал меня другом, то почему все эти годы не писал? Не выходил на контакт? Пропал? Вся эта чрезмерная доброжелательность, его заботливая манера поведения, будто бы он, весь такой хороший, выглядели откровенно фальшиво, но почему-то никто не обратил на это внимания. Хосок так радовался его возвращению вчера. Вероятно, таким поведением он хотел сдобрить меня за одиночество, страдания, тяжелые размышления и страхи. Лучше бы он звонил, хотя бы раз в месяц, поздравил бы разок с днём рождения! Нет же. Откупился книгами три месяца назад и скупым письмом, и теперь я, видите ли, должен быть с ним мил, дружелюбен и разве что на руках не носить. Как бы ни так! С такими мыслями я зло откинулся в постель и тут же пожалел — пострадавшие ребра неприятно заныли, отозвавшись болью. От злости, я встал с постели и направился в комнату дедушки — там хранились те самые книги по медицине и то злополучное письмо. Меня захлестнула обида, вновь засвербевшая в груди. Слава богу, никого не было дома, и если та женщина работала не покладая рук, то папа, вероятно, снова разгуливал по барам, — никто не донимал меня расспросами и суматошной заботой. Я вошёл в дедушкины апартаменты и вдруг поник. Воспоминания самого тяжелого года моей жизни ворвались в голову мощным вихрем и разметали все мысли. Может, это и было то самое состояние аффекта, в котором большой процент преступников совершает неумышленные преступления? У меня не было ни малейшего позыва кого-то убивать, но я чувствовал в себе настойчивое желание что-то сделать. Поэтому я собрал все книги Тэхёна в пакет, туда же сложил старый микроскоп и письмо. Натянув на глаза солнечные очки и прихватив с собой пакет, я спустился вниз к мусорным бакам и запихнул груз в один из них. Вместе с книгами, я наконец, решил распрощаться с прошлым, с Тэхёном, Чонгуком и всем, что было с ними связано. Наверное, следовало подумать об этом прежде, чем те вернулись в город. Но лучше поздно, чем никогда, верно? Это был самый логичный конец. Я долго стоял около баков, глядя на их пластмассовые бока невидящим взглядом. Выкинув все эти вещи, я как будто выкинул свою душу. Так пусто стало внутри, когда я вернулся в комнату, что, не зная, куда деваться, я уснул. Провалился в глубокий тревожный сон, не чувствуя терзаний и уколов совести. Сказать честно, одна только мысль о встрече с одним из бывших друзей сводила тело судорогами, и меня начинало тошнить, поэтому я находил всё новые и новые увлекательные занятия для отвлечения, лишь бы обдумывать что-то постороннее. Утром я, например, заморочился с одеждой. Нужно было прикрыть все эти ссадины. Пришлось нацепить очки и маску — неудачная, конечно, конспирация. Свитер чесался у основания шеи и на уровне ключиц, но это был единственный теплый свитер с горловиной и чересчур длинными рукавами. На мне он смотрелся просто отвратительно. Если у Намджуна в мои годы были широкие плечи, и на нём он хоть как-то гармонировал, то я в нем выглядел как клоун. На занятиях я внимательно слушал преподавателей. Но просто слушать и вести конспект казалось мне слишком малой нагрузкой для отвлечения, и между делом я лениво жевал жвачку, крутя в пальцах карандаш, и периодически пририсовывал разные фигуры. В столовой я мял рис палочками и строил из него домики, апатично размазывал картофельное пюре по тарелке, хмурясь. Настроение обосновалось где-то на уровне плинтуса, упорно не желая подниматься. Ни Чонгука, ни Тэхёна в школе видно не было. Значит они не переводились. И приехали, скорее всего, на несколько дней. И вроде бы я именно этого и хотел. Избавиться от прошлого. Но что-то было не так. Что-то мешало дышать полной грудью и я, конечно, догадывался, в чем же дело. И от этого становилось только хуже. Напротив меня скрипнул стул. Я оторвался от размазывания и рисового домика, поднял голову на подошедшего Хосока. — Привет! Я безразлично кивнул. — У тебя все хорошо? — Хосок отложил столовые приборы, складывая руки в замок и испытующе посмотрел на меня. — Ты какой-то мрачный. — Все нормально. — Уверен? Это из-за Джэхвана? Поколебавшись, я всё-таки признался: — Не совсем. — Расскажешь, в чем дело? — друг мягко улыбнулся. Пару секунд я неуверенно раздумывал над тем, стоит ли грузить парня глупым — каким считал я свои проблемы— нытьем, но в итоге все же решил, что мнение со стороны мне не помешает. Я рассказал о переживаниях по поводу появления в городе некоторых личностей. Хосок понимающе кивнул. Он знал, что после отъезда друзья разорвали со мной связь и просто исчезли. Потому он не стал их как-либо оправдывать, но и винить тоже не торопился. Поблагодарив его, я бросился прочь. Последний урок математики, где мы вот уже какой месяц готовились к промежуточным экзаменам, я решил прогулять. После разговора с Хосоком я не ощутил никакого облегчения, а скорее наоборот — лишь сильнее запутался. Более того, когда я после школы шел домой в, казалось бы, уже привычном одиночестве, то не мог отделаться от навязчивого чувства, будто мне вновь, как это было пару лет назад, чего-то не хватает. Копаясь в собственной голове, я не заметил перед собой препятствия и успешно врезался лбом о чью-то спину. Передо мной стоял Тэхён. Он воодушевлённо улыбался, зазывая меня ответить тем же. Мне было странно и непонятно наблюдать его фальшивый энтузиазм, учитывая, как подло он поступил со мной. С его стороны изображать дружелюбие после шести лет молчания, было как минимум опрометчиво. Он что, за идиота меня принимает? Хочет изобразить добродушие и получить ее в ответ? Да чтоб у него от лицемерных улыбок щёки лопнули! Я хотел было пройти мимо него, но Тэхён преградил мне путь. Я тяжело вздохнул, смерил его враждебным взглядом, давая понять, что все это меня порядком раздражает и, засунув руки в карманы, покорно ждал, когда же он начнёт разговор. Тот тянул резину, ковыряя пяткой ботинка землю. Мы стояли на стыке двух дорог — главной и карликовой. Свет от февральского солнца падал на его макушку, отчего волосы казались золотистыми. Продолговатая тень его тянулась вперёд и падала прямо на меня. Я сделал маленький шажок в сторону, чтобы даже его тень не могла до меня добраться. — Ну и как ты поживаешь? — пробормотал Тэхён. — Что? — раздражённо переспросил я. — Как я поживаю? Какое тебе дело? — огрызнулся я. — Ты прав, извини, — он задумчиво посмотрел на меня. — Прошло уже шесть лет. Мы с тобой достаточно разумные люди, чтобы вести себя адекватно. — Серьёзно? Видимо, я совсем отсталый, раз никак не соображу, как себя вести. — Ну всё, прекрати, — Тэхён нахмурился и отошел к пустующей неподалеку лавочке. — Давай поговорим как взрослые люди. — Нам не о чем с тобой говорить! Прошло шесть лет, нас больше ничего не связывает. — Я знаю, что у тебя скончался дедушка. Мне жаль и я соболезную. Но я все равно не понимаю, почему ты злишься? Я неверяще на него уставился: — Не понимаешь? — Да, — твёрдо заявил тот. — И вообще, это я должен обижаться! Я промолчал. Я был не просто удивлён — шокирован. Нет, серьезно?! Я так и застыл, не способный сдвинуться с места, чтобы развернуться и уйти. Стало вдруг совсем обидно, я больше не собирался с ним разговаривать. — Может, всё-таки присядешь? — Тэхён повалился на скамейку. Немного помявшись, я приземлился рядом, когда бывший друг отодвинулся, не позабыв о расстоянии. Деревянное сидение успело сохранить в себе тепло недавнего тела, и я смутился, когда заметил это. Теперь мы сидели рядом как в старые добрые времена. Только сейчас сбоку от меня находился не тот умный мальчишка, любящий природу и очень много читающий, которому я безоговорочно доверял и считал другом, а взрослый парень, о котором я практически ничего не знал. Он стал выше, крупнее и, безусловно, красивее. Его волосы были уложены иначе, и пахло от него не апельсиновыми леденцами, как раньше, а мужским парфюмом. — У Сокджина были проблемы, — начал он издалека, и я согласно кивнул, говоря, что помню. — У нас не было иного выбора. А потом уехал и Чонгук — он потом связался со мной, по приезде в Сеул. Первое лето я еще мог приезжать на каникулы, но последующие я был вынужден оставаться в городе. С жильём у нас было туго, на билет до Пусана тратиться не позволяли финансы. Первое время было сложно. Сокджин мучился с поиском новой работы, он был подавлен. И я чувствовал вину, что не могу ничем помочь. Тэхён вздохнул и замолчал. Пятка, прилично пробуравившая ямку в земле, остановилась. Мы вслушивались в окружающий шум машин. — В школе я был один. Я так и не смог ни с кем сблизиться, пока к нам не перебрался Чонгук. Потом стало легче. Но я никогда не забывал о тебе. Моё сердце подпрыгнуло. Я крепко сжал пальцы. Подошвы чужих ботинок упёрлись в землю, и он посмотрел на меня. — Как только я узнал, что не смогу больше видеть тебя на летних каникулах, у брата в то время с работой были проблемы, я писал тебе каждый месяц. Писал и писал. Но ты не отвечал. Я писал тебе весь 12 и 13 год. Я не понимал, почему ты бросил меня. Я чувствовал себя хуже некуда. А потом я решил, что ты просто забыл меня и писать перестал. Я не мог поверить. Как я мог знать, говорит ли он правду? Но зная Тэхёна, я мог с уверенностью сказать, что он не врёт. Не тогда, когда смотрит своими грустными глазами куда-то в самую душу. Я уставился на коленки, проклиная сегодняшний день, за то, что решил сбежать с урока математики. Тогда я бы не наткнулся на Тэхёна. К тому же, если он писал, то где все эти письма? Не могли же они постоянно пропадать все те два года. Хоть одна ведь должна была достигнуть адресата. Это все походило на какой-то розыгрыш. От одной мысли, что Тэхён без стыда и совести меня обманывает, я внутренне содрогнулся. Странный жар обжёг мои щёки и грудь — сердце неприятно заныло. — Я не получал писем. Ни одного! — выпалил я с негодованием. — Как это? Совсем ничего не получал? Шутишь? — Тебе так кажется? — огрызнулся. — И что теперь, будешь делать вид, что это я тебя обманывал? В то время как сам выдумал эту тупую историю про письма? Думал я тут же поведусь на этот неудачный фарс? Я резко вскочил на ноги, возмущенный до предела. Тэхён сощурил глаза. Он молчал, жевал губы и отвёл глаза куда-то в сторону, не зная, что и ответить. За участившимися ударами сердца я боялся прослушать ответ. Оправдания. Всё, что угодно, но не это угнетающее молчание! Глаза, глядя на медлившего с ответом бывшего друга, слезились. Почему-то именно эта тишина показалась мне красноречивее слов. Я понял, что ударил в точку — он просто надо мной смеялся! С трудом совладав с гневом, вспыхнувшим в груди, я глубоко вдохнул, покачал головой и направился прочь. Сердце барабанило в ушах, отголосками эхо повторяя слова Тэхёна о том, что он писал мне и писал, но ответа все не приходило. Тэхён почти сразу вскочил следом, хватая меня за руку: — Постой! Я резко обернулся, вырвал ладонь из чужих тонких пальцев и огрызнулся в ответ: — Вот только не надо притворяться! Я не собираюсь истерики закатывать. Просто мне казалось — поправь меня, если я ошибаюсь, — что мы с тобой были друзьями. Хотя бы поэтому, я думал, что ты не поступишь так низко! Не станешь нести какой-то выдуманный бред и пытаться выставить виноватым меня! — не дождавшись ответа, я развел руками: — Что ж, ладно. Приятно было поболтать. Если это все, я пойду. Я пулей побежал вдоль дороги и свернул на главную, сбежал вниз и быстро пересек стоянку, направляясь к собственному дому. Тэхён, который также стремительно поспешил за мной, о чем свидетельствовал хруст снега за спиной, вскоре обогнал меня уже возле самого крыльца и перегородил путь. Тяжело дыша, он прохрипел: — Стой. Я зло фыркнул: — В чем дело, Тэ? Чего тебе еще от меня нужно? — Послушай… — Не хочу я ничего слуша…. — Я могу доказать! — выкрикнул он отчаянно. — Спроси у Сокджина! Он не станет тебе врать. Я…говорю правду. Я действительно писал тебе, и … черт его знает почему ты ничерта не получал. Я замер. Пристально посмотрел на стоящего перед собой парня, ожидая, что тот скажет что-то еще. Но Тэхён молчал и только лишь смотрел на меня в ответ своими светлыми, манящими глазами. Выдохнув, я подумал о его словах, заключая, что Сокджина Тэхён вряд бы стал вмешивать во всё, если бы не был уверен в том, что тот действительно подтвердит. Я выдохнул. Из-за неожиданной смены эмоций я растерялся. Так что ж получается… Тэхён подошёл ближе, медленно наклонился, чтобы заглянуть мне в глаза. Я отвёл взгляд, чувствуя, как крепкий узел обиды внутри меня ослабевает. — Ты больше не злишься? — он вдруг взял мою руку и положил на свою ладонь, потом перевернул мою ладонь, и хлопнул сверху своей. А потом мы соприкоснулись кулаками. Это было странно. Вроде бы, он просто держал мою руку в своей, но внутри меня с чего-то вдруг началась ядерная реакция. Уши заполыхали. Я промычал что-то нечленораздельное, вытянул ладонь из пальцев друга и засунул её в карман. Кожа, которой касались пальцы Тэхёна, покалывала. Я зарделся, на что старый друг весело рассмеялся и потянулся к моей голове, чтобы потрепать по волосам. На этот раз я не сопротивлялся.

3

— Я думаю, нам нужно о многом поговорить, — Тэхён наклонился, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Да, теперь он был выше меня на полголовы. От пристального взгляда зачесалось в груди. Я заморгал. Странное чувство разъедало внутренности кислотой, пока он с заботливой улыбкой глядел на меня в ожидании ответа. — Что-то ты неважно выглядишь, — нахмурился он и коснулся моего лба ладонью, чтобы проверить, не температурю ли я. — Неудивительно с моими-то увечьями, — неестественно хохотнув, я резко отстранился, чтобы он не видел залившихся краской щёк, и поспешил укутаться в куртку. — Прогуляемся? Я не хотел оставаться с ним наедине дома, потому предложил самый нейтральный вариант. Конечно, можно было пойти и в кафе, выпить горячий кофе, но сегодня у меня не было денег, а просить у старого друга взаймы не позволяла гордость. Когда я мимолётно глянул на своё отражение, проплывающее по витрине магазина игрушек, мне стало не по себе. Я выглядел крайне растерянным и таким красным, что нуждался, скорее, в госпитализации, нежели в прогулке. Около библиотеки горели фонари, освещавшие просторное крыльцо и красно-жёлтую плитку с лавочками около входа, отрезая светом просторную территорию, за пределами которой, казалось, не существовало ничего. Я замедлил шаг, думая, что мы присядем здесь, но Тэхён решительно прошёл дальше, обогнул пятиэтажное здание и пересёк заставленную автомобилями парковку. Неторопливо переставляя ноги, игнорируя плиточные дорожки, мы мягко ступали по снегу и огибали дубы и клёны, приближаясь к старой плетёной беседке с кособокой из-за распластавшейся сверху мощной ветки многолетнего дерева крышей. Раньше я ни разу не бывал здесь, поэтому с интересом оглядывался, гадая, почему я до сих пор не посетил это место. Электрический свет из окон библиотеки не достигал беседки, и только голубоватое лунное свечение призрачно обрисовывало очертания заднего дворика. До ушей доносились голоса взрослых и детей, шорох шагов неподалеку и гудки машин. Но всё это было где-то далеко, в другом мире, пределы которого я пересёк в компании человека, о котором не слышал вот уже шесть лет. Он устроился за столом в беседке, запахнув довольно тонкую куртку. Наверное, только конченый эгоист вроде меня мог радоваться, что он так легко оделся. Значит, быстро замёрзнет, и наши посиделки будут недолгими. Мне все еще было неловко — я нуждался в тишине и одиночестве некоторое время, чтобы все тщательно обдумать. — Даже не верится, что прошло так много времени, Чимин-и, — выдохнул Тэхён, выпустив облачко пара. От того, как он произнёс моё имя, меня передёрнуло, как от пущенного по венам тока. Улыбка и непринуждённый тон отнюдь не способствовали снятию напряжения. Я слегка был не в себе от того, что он вывел меня не просто подышать воздухом, а на серьёзную беседу. Разговаривать на важные темы, о которых я долгое время пытался не думать и даже забыть, по моим представлениям, было сродни катастрофе вселенского масштаба. Я увлёкся изучением деревянного столика, проверяя его поверхность ногтём. — Ты, наверно, задаешься вопросом, почему мы вернулись в Пусан спустя столько лет, — продолжил друг, деликатно переходя к интересующему меня вопросу. Я кивнул, не поднимая глаз от столешницы, и кожей чувствовал, как он смотрит на меня. Мне было тяжело под его внимательным взглядом. Он как будто подавлял меня, хотя я был более чем просто уверен, что Тэхён настроен доброжелательно. Глубоко вдохнув, я постарался выдохнуть весь накопившийся стресс. Получилось с переменным успехом. Тэхён вскоре заговорил. Как выяснилось, он приехал сюда вместе с Чонгуком на спортивное мероприятие по футболу — они оба состояли в школьной сборной и должны были участвовать на ежегодном состязании выпускников за кубок. Тэхён присоединился в команду лишь в этом году и только потому, что Чонгук упросил его заменить одного из отчисленных игроков. Помимо всего прочего, он не только хорошо справлялся с футболом, он прекрасно учился и был примерным младшим братом. Раз в месяц он обязательно ездил на научные конференции по биологии, а по понедельникам и вторникам работал волонтёром в социальной службе. И делал все это он ради стипендии и бесплатного обучения в национальном медицинском университете Сеула, чтобы не обременять своего брата, у которого только начал налаживаться свой бизнес. А еще он хорошо пел — этим хобби он увлёкся недавно, когда случайно встретил Юнги и Намджуна в своей любимой кофейне. Ума не приложу, как он совмещал столько дел. Впрочем, Тэхён с детства был талантлив во всём. По мере рассказа я понимал, что его достижения были не хвастовством, а примером, к которому стоило стремиться и мне, если уж я хотел получить образование в столичном университете. Я слушал и благоговел, по кусочкам складывая воедино его образ, и с каждым новым фактом, все сильнее ощущал грусть от того, насколько я заблуждался. Сомневаюсь, к месту ли делать отступление и упоминать, что в школе у него не было друзей, в отличие от Чонгука, который быстро влился в коллектив. Тэхён не стремился завоевать себе популярность: местные ребята вызывали у него чувство неловкости своей наглостью и убогими представлениями о жизни в целом. Упорно не желая общаться ни с кем, кроме преподавателей и учебников, он отчасти бросал вызов школьным заводилам, за что и прослыл высокомерным зазнайкой и провинциальным неудачником. — Это совершенно не то, что я ожидал услышать. Я думал ты… — Счастлив? — Как минимум. Тэхён как-то невесело усмехнулся. Как выяснилось, у него были проблемы со сверстниками — пару раз он участвовал в школьных потасовках, за что получал наказание от директора, пусть и не был инициатором. Трижды его грозились исключить за то, чего он в действительности не делал — пакости одноклассников порой выходили из-под контроля. Пожалуй, именно Чонгук помог ему избавиться от этих нелепых прозвищ и насмешек, однако это не помогло ему спастись от одиночества. Чон, первое время, не отходил от друга детства ни на шаг, между ними образовалась довольно тесная связь, совсем как в Пусане, но потом все резко изменилось. Младший вступил в школьную сборную по футболу, спустя год стал капитаном, и обзавёлся новыми друзьями. Не сказать, что отношения между ними испортились полностью, но того доверия, которое связывало их в детстве, уже не было. Чонгук быстро обрёл популярность среди противоположного пола, обзавёлся репутацией донжуана, и добрая половина класса считала его гордостью школы. Ни у него, ни у Тэхёна не хватало времени на душевный разговор, чтобы разобраться во всём и вновь сблизиться, сократив возникшую между ними пропасть. — Да, мы друзья, но не близкие, — подытожил он. Историю с письмами он намеренно избегал. Наверняка боялся, что я не поверю, хотя я уже ему поверил. — Как прошли твои шесть лет? Я замялся, не готовый к такому вопросу. Как прошли мои шесть лет? Рассказывать о своей подавленности и проблемах с отцом не хотелось совсем. Я так долго молчал, что язык прилип к нёбу, и получился странный звук, похожий на хлопок, когда я открыл рот, чтобы говорить. Сильно закашлявшись, стараясь сгладить возникшее недоразумение, я на одном выдохе выпалил, что после ухода дедушки и отъезда Чонгука долго восстанавливался. Я скоропалительно соврал, что благодаря Хосоку и его друзьям сумел оклематься, и уже в следующую секунду сильно пожалел об этом. Я не знал, почему не сказал правды. Всегда порицал лгунов и считал ложь малодушным трусливым поступком, поэтому во мне что-то беспощадно надломилось. Может быть…я просто боялся показать свою слабость перед ним. А может, мне было стыдно признаться не только ему, но и самому себе, что все эти шесть лет я был настолько зависим от них, — Тэхёна и Чонгука — что только и мог винить их в предательстве и своём одиночестве. Говорить неправду о безмятежной жизни, не поддерживая зрительный контакт, оказалось легко. Я вёл себя глупо, неотрывно пялясь на стол и слушая, как сердце гулко стучит в голове. Устав выдумывать о том, что в прошлом имел отношения с Минсу, я затравленно глянул на давнего друга. Взгляд Тэхёна изменился. В его глазах читалось странное раздражение и даже разочарование. Примерно та же реакция была и у меня, когда я увидел Чонгука с девушкой в клубе. Одна ложь порождала другую. Мои россказни об отношениях с Минсу превращались в слоистый пирог сплошного вранья. Я не находил себе места, пытаясь справиться с разыгравшейся внутри истерикой: со всей силой вцеплялся пальцами в столешницу, чесал щёки и голову, и тёр ладоши о коленки. Ну, а что мне оставалось делать? Я же не мог сказать ему, что девушки меня не привлекают, верно? Это прозвучало бы как минимум странно. — Так вы все еще встречаетесь? — Уже нет, — я натужно улыбнулся, почувствовав взрыв негодования внутри. — А ты? У тебя есть кто-нибудь? Внутри у меня все замерло от ожидания ответа. Тэхён, не замечая моей паники, сохранял холодную выдержку. Он медленно опустил голову и переключился на жестяную банку под ногами. — У меня никого нет. Судя по грустному выражению лица, по дрогнувшему голосу и неумелому разрыву зрительного контакта, говорил он чистую правду. И именно в этот момент моя маленькая ложь во благо себе превратилась в огромное облако предательства, накрывшее меня с головой. Я скользил пустым взглядом по плетёной столешнице, разделявшей нас, и вымученно улыбнулся, давая понять, что в этом нет ничего странного. Кто бы говорил, да? Тэхён повёл плечами, словно сбрасывая тяжелый груз и внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь отыскать на моём лице ответ на какой-то свой мысленный вопрос. Поймав этот взгляд своим, бестолковым, я тут же напрягся: — Ты чего? — Все-таки как хорошо, что мы встретились и поговорили, — сказал он и сделав небольшую паузу, проверяя мою реакцию, продолжил, — теперь мне гораздо легче. Он улыбнулся, и это была искренняя, немного глупая, но по-настоящему счастливая улыбка. Словно он действительно все это время не забывал обо мне и даже скучал. Я растянул губы до ушей, из-за чего свело щёки, и зажмурился, ругая себя на все лады. Я смотрел на его красивое лицо и чувствовал, как в груди болезненно щемит и ноет, а сердце ускоряет сбивчивый ритм. До моего дома мы шли очень медленно и долго плутали по окрестностям, словно пытаясь оттянуть то время, что разделили на двоих. Как хищник из укрытия, я наблюдал из подворотен за искрящейся жизнью под побитыми вывесками шумных баров и впервые не чувствовал себя одиноко. Я не очень понимал, зачем замедлялся, отставая от Тэхёна на шаг или два, почему не отказался от его предложения меня проводить, позволив захватить себя странным, незапланированным и совершенно неожиданным чувствам. Как огромные волны, затапливающие всё на своём пути, внутренности пожирало что-то ещё более огромное и невероятное — то, чему я не мог найти объяснения. — Боже, я все еще не верю, что поддался так быстро, — хмыкнул я, прерывая тишину. Мне нужно было отвлечься от мыслей. А еще возникло желание разрядить атмосферу. — Скажи спасибо Сокджину! — шутливо протянул я. — Если бы ты не упомянул его, думаю, я бы так и продолжил упираться. — Сокджин? — Тэхён закатил глаза, быстро поймав нужную волну. — Скорее, ты поддался моему обаянию, а не упоминанию о моем брате. Но не нужно себя за это винить: перед моей харизмой никто не может устоять. Я ошалело моргнул, уставившись на давнего друга, который продолжал невозмутимо шагать чуть впереди, словно это не он только что так удачно пошутил, словно знал о тех странностях, что творились у меня внутри. Быстро взяв себя в руки, я пихнул донельзя довольного Тэхёна в бок, отчего тот только сильнее заулыбался. Напряжение между нами быстро спало. Тэхён весь путь пребывал в приподнятом настроении, в то время как я продолжал недовольно бурчать о его самомнении, но меня почти сразу же прервал радостный возглас: — Эй, Чимин-и! Повернувшись на звук собственного имени, я увидел топчущегося у моего дома Хосока. — Вот и они! — радостно воскликнул он, тыча пальцем в опешившего меня. — Чувак, ну и где вас носило? Я уже думал, что вы не появитесь, меня бы тогда Ханбин с потрохами сожрал! Ханбин на это недовольно фыркнул. Хосок улыбался, вертя в одной руке увесистый камень. На нем были широкие темно-синие джинсы, тяжелые зимние ботинки и очередная вариация огромного пуховика цвета болота. Почему-то он объявился без своей неизменной шапки, чем меня изрядно удивил. Однако куда больше удивляло не это, а то, что он пришел не один. Рядом с ним у скамейки кучковалась толпа. Ребята переминалась с ноги на ногу. Пожимая им руки, я с каким-то облегчением распознавал лица. Дживон, Ханбин, Кисок и Джунэ. Хосок потрепал Тэхёна по плечу и, взглянув на меня, мотнул головой, словно отдавая команду следовать за ним. Я уже знал, почему парни собрались в таком составе перед моим домом и куда именно мы направлялись: наверняка, Тэхён именно поэтому и решил проводить меня. Я поддел его плечом — какое-то время мы просто смотрели друг на друга и вели негласную борьбу. Первым сдался Тэхён: — Знаю, я должен был предупредить тебя, извини, — сказал он, правда, голос его звучал совсем не виновато. Я покачал головой, говоря, что смирился. — Как мы их найдем? — спросил я, зная, что отговаривать их уже нет смысла. К тому же, очевидно, если Хосок что-то решил, то переубедить его невозможно. — Нам и не придется, — ответил тот. — Они нас ждут. «Добром все это не кончится», — подумал я, но делать было нечего. В Пусане все стычки решаются именно так: бей или будешь битым. Мы миновали здание почты и завернули на широкую улицу, прошли несколько кварталов выше и скрылись в одном из проулков. Мы бодро шагали и негромко переговаривались между собой, пока не уперлись в площадку, огороженную сеткой. На противоположных сторонах площадки были прибиты кольца для баскетбола. Прожекторы не горели, поэтому весь свет дарил один единственный фонарь с улицы. На площадке нас уже ждали — в тени вырисовывалась группа парней. Несмотря на скудное освещение, я без труда узнал среди них ту самую троицу из Аджу. — Кто из вас Джэхван? — спросил Тэхён, остановившись. Голос его звенел раздражением. Я беспокойно поймал его за рукав и вдруг понял, что даже не заметил, как все неприятные чувства, беспокоившие меня утром, улеглись, как не бывало, и только тревога за друзей разносилась тротилом в крови. Тот Тэхён, которого я знал, проблемы привык решать дипломатическим путем — еще в средней школе, он часто пропускал неприятные слова мимо ушей и на оскорбления мог ответить только язвительным словечком, не потому что чего-то боялся, а потому что слова — это всего лишь слова, и если доказывать что-то каждому второму идиоту, который все равно ничего не поймет, то не хватит никаких нервов. А еще он легко прощал многие вещи. Но только не когда кто-то считал себя в праве дотронуться до близких ему людей и причинить физический вред. На такие вещи реакция его была однозначная, рефлекторная и обуздывалась с трудом. Я шумно сглотнул, мысленно умоляя сердце перестать так колотиться. — Допустим, я, — вышел вперед тот. — Чем обязан? — Сам знаешь, чем. Ты перешёл черту, которую переходить не стоило. Вчера ты и еще двое ушлепков избили моего друга. — Которого? Тэхён насупился и мотнул головой в мою сторону. Я впервые видел его таким — злым и пугающим. Джэхван внимательно на него посмотрел. — Он, конечно, похож, но это не тот парень, — он осклабился, — тот был в мясо. Тэхён заскрежетал зубами, кожей ладони я ощутил, как напряглись его руки. Я кое-как удерживал его на месте, пока он не вырвал конечность из моего захвата, сделал решительный шаг вперед и угрожающе навис над усмехнувшимся Джэхваном. Моя грудь ходила ходуном, дышать становилось все труднее и труднее. Казалось, еще чуть-чуть, и я упаду в обморок. — Если я говорю, что это он, значит, это он. У Тэхёна, казалось, полностью отсутствовал инстинкт самосохранения. Я потянул его за рукав, мысленно прося прекратить провоцировать футболиста. Джэхван был меньше ростом, но шире в плечах — он задрал голову и нагло улыбнулся тому в лицо. — Что-то он больно хорошо выглядит, — снова бросил взгляд на меня и спросил, — наложил косметику, педик? Дживон и Хосок, словно по команде, засунули руки под куртку и извлекли небольшие металлические биты, больше похожие на уменьшенную версию оригинала. Нахмурившись, Джэхван и его дружки сделали полшага назад. — Вы поглядите, у них игрушечные биты, — он прищурился, чтобы рассмотреть. — Да, опасные ребята, — фыркнул долговязый и крупный, а за ним загоготала и остальная шайка. Тэхён хрустнул пальцами и почти зарычал: — Хочешь проверить, игрушечные они или нет? — и не дожидаясь ответа, со всей дури врезал битой Джэхвану в плечо. Стоявшие напротив мальчишки взглядами проследили, как их предводитель рухнул на асфальт, и бросились на нас с кулаками. На этот раз силы были почти равны. Оружие в руках и друзья, дерущиеся рядом, придавали мне уверенность: Хосок заехал битой по занесенному над ним кулаку, Тэхён повалил вцепившегося в шею долговязого. Поднявшись на ноги, Джэхван смачно выругался, согнулся от новой порции боли и тут же попытался боднуть напавшего в живот. Я отскочил, и парень пролетел мимо. Он запутался в ногах и повалился на асфальт. Стоявший поблизости Ханбин пнул его в живот и стукнул битой по затылку. Вокруг царил хаос. То тут, то там парни яростно сбивали друг друга с ног, пинали, молотили кулаками и битами, целясь в лицо, грудь, пах, громко матерились и кричали от боли и злости. Я моргнул в попытке собрать разбегающиеся глаза, но получил удар в челюсть от появившегося из ниоткуда врага. Резкая боль прошибла насквозь, заставляя зажмуриться. Почему-то второго удара не последовало. Я удивленно открыл глаза и увидел, как моего обидчика колотит Тэхён. Вдруг сзади на него набросился еще один, и сбил с ног — давний друг упал на асфальт, придавленный тяжелым телом. Рыкнув, я запустил в парня камнем, и сбил его со спины друга. Пару раз пнул Джэхвана ногой по ребрам, но тот изловчился, ухватил меня за лодыжку и, потянув, уронил рядом с собой. Мы сцепились и, подминая друг друга под себя, принялись отвешивать удары. Внезапно раздался пронзительный вой сирен, и кто-то громко крикнул: — Копы! Бежим! Все бросились врассыпную. Я бежал вслед за Хосоком и едва не врезался в его спину, когда тот резко затормозил. Друг выглядел взволнованным. Я посмотрел вперед и понял причину: мы попали в тупик. Я тяжело выдохнул, обернулся и обнаружил, что с нами бежали только Тэхён и Ханбин. — Где остальные?! — Хосок собрался было вернуться, но Ханбин крепко ухватил его за рукав и оттолкнул назад. — Они побежали в другую сторону, — объяснил он, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губы. — Чёрт, я слышу их голоса, — Хосок стукнул кулаком стену ближайшего дома. — Лезем по стене! — скомандовал он, пальцем указывая на решетку на стене дома, по которой вился плющ. Крепость было решено брать штурмом. Парни карабкались вверх по решетке к балкону с приоткрытым окном, надеясь, что конструкция не развалится. Хосок уже был на середине пути, когда за спиной раздался громкий вой с другого конца улицы. Моё сердце застыло от ужаса. — Чимин, ты чего стоишь? Лезь давай! — Я не умею… Я не успел договорить, как Тэхён спрыгнул на асфальт и схватил меня за руку, подталкивая в сторону воя полицейских сирен. Мгновение он прислушивался к темноте, и, выждав пару секунд, побежал в противоположную сторону: вокруг все завертелось — мы неслись на всех парах прочь, заворачивая в неприглядные темные улочки. В следующее мгновение я почувствовал удар лицом о землю и тяжесть чужого тела на своей спине. — Не высовывайся, — в затылок загнанно дышал Тэхён, придавливая меня щекой к земле. Патрульная машина проехала мимо, я приподнял голову и увидел, что очутился на пустой спортивной площадке. Мы прятались прямо в заснеженной траве рядом со старым дубом. Спине стало легче, когда с нее спало давление чужого тела, а с головы исчезла рука. Клацнув зубами от холода, я вскочил на ноги и оглянулся. — Мы были на волоске, я чуть не умер от сердечного приступа! — Но мы живы, — просто ответил Тэхён, отряхивая снег с брюк. — А если бы нас поймали?! — я толкнул его в грудь, отчего Тэхён покачнулся, но устоял. Он приподнял брови в непонимании, нахмурился и мрачно произнес: — Не стоит благодарности. — Надо было оставить меня там, а не рисковать нами обоими! — продолжал возмущаться я. Пальцы подрагивали от пережитого. Воздух со свистом выбивался из легких, мешая нормально дышать. Я весь был на иголках. — Не за что, Чимин! — повысил голос Тэхён, по прежнему оставаясь невозмутимым. Я же не находил себе места: хрипел и покашливал, оглядываясь по сторонам. Глубоко внутри смешалась целая гамма эмоций — от страха до раздражения. Своими действиями он откровенно бесил. Я едва поборол в себе желание еще раз его ударить. — Знаешь, я твою неблагодарную задницу спасать больше не буду, — в конце концов, проговорил Тэхён. — В эту драку ты меня сам и затащил! — закричал я на него и тихо добавил, — я тебя не просил. У Тэхёна вытянулось лицо, и он замолчал. Запоздало до меня дошло, что в этот раз черту, которую не стоит переходить, перешёл я.

4

Эхо гуляло по спортплощадке, вторя ударам чужих подошв о размеченное резиновое покрытие. Если в оживлённых районах такие места пустовали редко, то здесь, казалось, они мало кого интересовали — всё-таки на дворе стоял собачий холод. Смерив меня раздражённым взглядом, Тэхён отошёл в сторону, оккупировав никому не нужную территорию, вероятно, чтобы показать мне, что желает побыть один. Натянув на голову капюшон пуховика, я стоял чуть поодаль, уже несколько минут наблюдая за разворачивающимся на моих глазах представлением — Тэхён попинывал дальнее дерево, демонстративно отвернувшись от меня. Очевидно, был обижен на мои слова и неблагодарность. Очень по-взрослому — сам ведь недавно говорил о подобном поведении. Вообще-то, он не должен злиться на меня. Я действительно не просил его созывать парней и бросать вызов кучке таких же глупых подростков, как мы сами, для того чтобы поквитаться. Как и не просил заступаться за меня, словно я был неспособен на это сам. И сейчас я чувствовал себя несколько скованно, испытывая сильное желание одновременно извиниться и разозлиться в ответ, но продолжал неуютно мяться в стороне, наблюдая за его порывистыми движениями. Густая ночь середины февраля была жутко морозной. Беззвездное небо, широкое и величавое над низкими домами, смотрело на нас с осуждением, будто собиралось отругать за то, что в такое время мы еще не дома. Как живые, голые ветки высоких сосен за ограждением площадки загадочно перешептывались. И я чувствовал себя так, будто был сейчас в каком-то зачарованном месте. Казалось, каждое движение разгоряченного Тэхёна, по прежнему игнорировавшего мое присутствие — это заклинание, не дающее мне пошевелиться. Подобрав с земли ветку и бросив ее в темноту, Тэхён резко развернулся и посмотрел на меня через плечо. Его волосы были взлохмачены ветром. Без шапки, с покрасневшими ушами, его раздражение казалось смешным и каким-то безобидным. Даже было немного странно от того, что за секунду это лицо может стать таким пугающим, что побоишься сказать хоть слово поперек. — Где ты остановился? — неожиданно для самого себя спросил я, вспомнив, что в его старом доме уже давно жила другая семья. — А что, хотел проводить? — без энтузиазма отбил он, продолжая лениво шаркать ногой по асфальту, то правой, то левой. Наверно, мне давно следовало уйти домой. И чего я только остался? — Просто спросил… — я насуплено передёрнул плечами. — Или хочешь, чтобы я тебя проводил? — словно бы назло пожурил меня он, и его непривычно насмешливый тон отдался в груди странной волной. Откуда оно вообще взялось, это лукавство? — Если ты так волнуешься, что тебя по пути достанут отморозки похуже Джэхвана, то пойдем. Я смерил его недовольным взглядом. Все это, разумеется, подавалось в виде шутки, но почему-то мне показалось, что процент шутки в таком предложении будет зависеть только от того, как я сам это восприму, и это заставило меня нахмуриться. Действительно, надо было сразу домой идти. — Нет, спасибо. Я в состоянии сам о себе позаботиться, — хмыкнул я и, развернувшись, побрел по снегу к тротуару с выходом. «Если ты так волнуешься» — это было обидно, хотя я понимал, что в действительности Тэхён не планировал меня задеть. Он просто попытался перескочить на безобидную шутку, но это вышло как-то по-дурацки, совсем не смешно. Пройдя совсем немного, я остановился у распахнутых настежь ворот огораживающей площадку «клетки», и обернулся через плечо. Тэхён стоял на том же месте и пронзал меня своим непроницаемым взглядом насквозь. Я не выдержал и спросил: — Зачем вообще все это было? — Что всё? — Все вот это, — я развел руки в стороны. — Зачем ты привел парней? Организовал эти разборки? Я же, правда, не просил тебя. — Ну, так уж вышло, что во мне есть чувство справедливости. — И что, ты помогаешь всем нуждающимся? — зло огрызнулся я. Мне не нравилось то, как Тэхён паясничал, отвечая на серьезный вопрос. Наверное, мой свирепый взгляд был в этот раз достаточно красноречивым, потому что Тэхён заметно подобрался. — Ну же, ответь? Твоё чувство справедливости распространяется на всех без исключения? Вопрос эхом пронесся по периметру площадки и неприятно оборвался в конце. Суровый взгляд из-под сведенных бровей друга заставлял меня тяжело дышать и промёрзшие пальцы, будто сами собой сжались в кулак. Я не знал, какого именно ответа ждал. Не понимал, почему вдруг сорвался. Пожалуй, виной тому всё пережитое сразу — за одну ночь видение прошедших шести лет перевернулось с ног на голову, да и ко всему прочему драка с Джэхваном нехило встряхнула нервы! — Нет, — проговорил он, словно сомневаясь в собственных словах. То ли в их сути, то ли в формулировке. — Я пошёл на это только потому… что это ты. — Потому что я что? — я смотрел на Тэхёна и никак не мог его понять. Слова его просто не укладывались в голове. — Потому что это ты, кто нуждался. Я не мог сидеть сложа руки после того, что он сделал! Я должен был преподать ему урок, — он развел руки, пародируя мое недавнее выражение. — Если бы это был кто-то другой, я бы и пальцем не пошевелил. Последнее прозвучало твердо и настолько откровенно, что я на мгновение потерял дар речи. Я моргнул пару раз для уверенности, что это не сон и смерил его испытующим взглядом, как будто стоило посмотреть повнимательнее, как станет ясно, шутит он или говорит всерьез. Мгновением позже до меня дошёл весь смысл сказанного, и я просто взорвался. — Должен? — я нервно усмехнулся, глядя на друга со смесью раздражения и замешательства. — Почему ты считаешь, что вообще должен что-то делать после шести лет отсутствия?! Во мне все еще жила эта обида, пусть я и понимал, что у Тэхёна были свои причины. В свою очередь, друг беззвучно открыл и закрыл рот, словно рыба. Он смотрел на меня со смесью удивления и злости. Моё поведение, после разговора по душам, просто не укладывалось у него в голове. — Да ты вообще себя слышишь? Почему это я не должен? Ты хоть представляешь, что я чувствовал, когда ты сбежал из клуба?! Представляешь, каково мне было, когда я увидел тебя избитым?! Я же уже сказал, что никогда не сбрасывал тебя со счетов! Не смотря на эти чёртовы шесть лет, за которые ты так цепляешься! — теряя терпение, Тэхён повысил голос. — Да что с тобой такое?! — Ничего, — негромко, но твердо произнес я, делая шаг назад, и это почему-то разозлило Тэхёна еще сильнее: — Нет, давай уж начистоту! — он подался вперед, минуя то малое расстояние между нами, и импульсивно схватил меня за руку. — Ты игнорировал мои письма, но, не смотря на это, я все равно считал тебя другом! Да, может быть ты ничего не получал, но прекрати строить из себя жертву! Если уж на то пошло, что тебе мешало написать мне самому? Ты мог связаться с Сокджином, чей адрес я оставил вам с Чонгуком еще перед отъездом, он бы без труда дал тебе мой номер. Ты даже мог приехать в Сеул! Но ты предпочел остаться и винить во всем меня! Знаешь что? — он приблизился к моему ошеломлённому лицу и, глядя прямо в глаза, яростно прошипел: — Я всё же нашёл в себе силы простить тебя. Я забил на всё из-за смерти твоего дедушки, решил заново восстановить нашу дружбу! И снова это я — тот, кто сделал первый шаг! Так какого чёрта ты злишься? Какого, мать твою, черта?! Меня окатило волной негодования. Да, я держался, как ребёнок, за свою обиду и ждал звонка, в то время, как мог сам преодолеть это расстояние. Мог позвонить Сокджину. Мог купить билет до Сеула. Я знаю, что ничего не предпринимал, никогда не ездил к нему сам. Не пытался даже понять причины его молчания. Знаю! От всего этого сразу стало тошно, тело пронзило острой болью — не физической, душевной — и я мелко задрожал. Резко отдернув руку, я не смог сказать ничего лучше: — Я думал, что не нужен тебе, чертов ты мудак, — окончательно выйдя из себя, я толкнул обомлевшего Тэхёна в грудь, и тот машинально отступил. — Я боялся, что ты не захочешь видеть меня, раз уж ты мне не звонил. И не надо во всем винить только меня! Это не я пропал, обещав каждое лето приезжать в Пусан! Не я бросил друга, как только экзамен был сдан! И вообще… Я не просил тебя делать первый шаг! Не просил проучить Джэхвана! Мне не нужна твоя защита, ясно?! Думаешь, я не думал тебе написать?! Мне надоело винить себя в бездействии и осуждать за страх быть отвергнутым! Так что хватит! Давай просто прекратим. Мне все это не нужно. Не нужна твоя забота. И дружба эта тоже не нужна, — и после этих слов я развернулся и побежал прочь. Все вокруг сразу же погрузилось в плотную тишину. Я словно находился под водой. Спиной я чувствовал, что Тэхён провожал меня тяжелым взглядом и не шевелился. Добежав до угла, куда спешно завернул, я тут же остановился. Казалось, на улице стало враз холоднее, а наступившая тишина отдавалась звоном в ушах. Это была давящая, страшная тишина, и я, чтобы хоть как-то ее заглушить, считал удары собственного сердца. Считал секунды. Считал вдохи и выдохи, стараясь не обращать внимания на тупую боль в груди. Дальше я шёл пешим шагом, не обращая ни на что внимания. Ноги дрожали, но я словно бы не замечал. Я прокручивал в голове слова Тэхёна снова и снова, пустым взглядом рассматривая окружающую меня местность, и даже не моргал. Я не до конца верил в то, что случилось. Не чувствовал, как боль в груди стала нестерпимой, горло сдавило тисками, а глаза защипало. Я просто шёл на автомате и сжимал трясущиеся пальцы, и тихо, почти беззвучно плакал. Дома меня встретила Сора. Она была едва ли не в ярости. Намереваясь незаметно проскользнуть в свою комнату, я удивился, обнаружив родителей в гостиной в два часа ночи. Отец смотрел на меня тяжелым взглядом, а Сора впервые за всё время выдала гневную речь, из которой я узнал, что после того, как меня избили, мне полагалось какое-то время сидеть дома, восстанавливаться, читать книги, готовиться к вступительным экзаменам и вообще быть послушным, если и вовсе не образцовым сыном. Сора совершенно не ожидала, что я не только пойду в школу, но тут же сорвусь куда-то в компании своих друзей и вернусь посреди ночи с новой партией синяков. В общем, мало того, что я был раздавлен словами Тэхёна, так еще и попал под домашний арест. В целях собственной безопасности, как уточнила Сора. С другой стороны, я был в некотором роде даже рад этому, так как не хотел ни с кем видеться. Арест продлился всего неделю, к концу которой на учебном столе возвышалась гора бумажек, исчерканных чертежами и планировкой зданий для проекта вступительных. Честно говоря, я даже представить себе не мог, что буду делать, как только арест закончится. Именно это тревожило меня больше всего, когда я засыпал вечером выходного дня. Утро следующего дня наступило слишком внезапно и не приносило желаемого чувства удовлетворения. Было еще совсем рано, я лежал на своей кровати, без выражения глядя в потолок. Перед глазами в очередной раз проносилась недавняя сцена на спортплощадке. Прошла всего неделя с момента нашей ссоры, а я уже был совершенно измотан морально. Я был расстроен, растерян и ужасно злился. Злился на самого себя, на Тэхёна, да и в целом вся ситуация порядком выбивала из колеи. Я перевернулся на бок, не имея ни малейшего желания что-либо делать — особенно готовиться к новому учебному дню. Ночью я снова плохо спал, мечась в узком пространстве от безвыходности, просыпался несколько раз, будто от толчка, и казалось, что снова засыпал на несколько минут. На секунду, в полной темноте, я забывал о том, что произошло накануне, но затем воспоминания вновь накрывали тяжелой волной. Я не хотел никого видеть из домашних, потому решил опоздать. Как только до меня донёсся скрип входной двери, шум утренних голосов Соры и спешащего на почту отца, я дождался, чтобы дверь снова закрылась, и встал с постели. Было холодно, бледно-серый свет едва просачивался сквозь шторы. Телефон и форма валялись на полу рядом с кроватью. Подняв их, я апатично и медленно продевал пуговицы в дырки, не понимая до конца, зачем собирался идти в школу. Преподаватели легко поверили бы в то, что я все еще болен — достаточно было лишь посмотреть на бледное и усталое лицо. Я сидел на ступеньках крыльца, тянул время, а в руке тлела зажатая между пальцев сигарета. Вообще-то я давно уже не курил, но перед началом занятий стоило поднабраться сил. Выпустив несколько клубов густого сизого дыма, я запустил руку в карман форменных брюк и достал оттуда телефон, когда ощутил вибрацию от уведомления. Писал Намджун, говоря, что они с Юнги приедут сегодня после обеда. Разумеется, я ответил, что рад. Пусть и не испытывал ничего даже близкое к радости. Время пролетело слишком быстро. Большую часть занятий, зациклившийся на своих мыслях, я таращился в окно. Всё никак не мог стряхнуть оцепенение и поверить, что всё так печально обернулось. Остаток нервного и крайне неудачного дня я провел, делая вид, что погружен в учёбу и классную работу, хоть сосредоточиться и не получалось. Живот крутило, а в голове раз за разом всплывало то, что хотелось просто забыть. Даже сейчас, когда удалось не самым вежливым способом избавиться от внимания одноклассников, оставшийся после случившегося осадок никак не хотел исчезать. Погруженный в свои мысли, я медленно брёл домой, на улице шел снег, а я всё думал, почему, собственно, я должен страдать от всего этого дерьма. Оказывается, за мной плелся кое-кто еще. Когда этот кто-то подбежал ко мне и положил руку мне на плечо, я ахнул от удивления и обернулся: — Расслабься, сегодня я забыл орудие для убийства дома, — это был Юнги-хён. Он особо не изменился с нашей последней встречи полгода назад. Правда был он теперь гораздо счастливее того времени, когда жил здесь. — Я собираюсь собрать ребят и послушать их музыку, — сказал он, бросив на асфальт сигарету. — Ты обязательно должен прийти. Я остановился и посмотрел на него уставшим взглядом. — Хён, я уже сказал Хосоку сегодня, что не смогу. — Не запускай это все, Чимин. У тебя есть шанс всё исправить, — многозначительно сказал он. Я сощурился. Как много ему известно, и главное откуда? Секунд пять я молча смотрел на старшего, и в моём взгляде явно читалось непонимание происходящего. Юнги тем временем усиленно делал вид, что ищет что-то в кармане. — Поторопись, потому что они скоро уедут. Я закатил глаза. — Почему ты говоришь это мне? — Потому что мы с тобой похожи, — уверенно проговорил он, заглядывая мне в глаза. — О, и чем же? — Нам кажется, что мы любим тех, кто нас не любит. Додумывать за других — плохое качество. А еще, — он задумчиво почесал бровь, — мы нерешительны. Да, пожалуй, в этом вся проблема. Я вздрогнул — по телу пробежали мурашки. Пышущее внутри пламя негодования лишало способности здраво мыслить и принимать рациональные решения. Я поправил ворот своей куртки, потому что воздуха не хватало. Видимо, это была та самая реакция, которой ждал мой хён. Он понимающе улыбнулся и по-приятельски положил руку на мои плечи. Я моргнул и, не став дослушивать дальше, развернулся, пустился мимо автобусной остановки по какой-то улице. Убежал. Моя куртка распахнулась, одежда под ней стала промокать, но мне было все равно. Я обнял портфель и обогнул еще один угол, пока не увидел дом с навесной крышей. Когда я встал под крышу, в моей голове крутился только один вопрос: «Какого черта Юнги-хён имел в виду?» Спустя пару минут мои мысли, казалось, пришли в норму, и я не спеша двинулся к автобусной остановке, замечая по пути лужи, которые предпочел не обходить. Я убежал далеко от школы, но всё же не потерялся и нашёл дорогу к автобусной остановке. Долгое время я сидел на лавочке, пропуская нужный мне автобус один за другим. Когда стало совсем поздно, я поймал попутку. Поездка до дома заняла час, а на пороге меня встретила взволнованная Сора, спрашивая, что случилось, почему я поздно и весь мокрый. Я был совершенно вымотан и солгал ей первое, что пришло в голову — что-то о погоде, бумажных делах в школе, и она поверила, потому что я всегда был примерным. Зайдя в свою комнату, я услышал, как в кухне загремела посуда, значит, Сора готовит обед. — Я не боюсь, — пробормотал я, повалившись на кровать. Слово показалось мне странным и неестественным, тогда я повторил: — Я решительный. Однако, я сам себе не верил. *** Юнги принёс с собой свою аппаратуру и теперь собирался устроить небольшую вечеринку в том самом заброшенном доме возле церкви. Пока он и Намджун крутились на кухне, раскладывая закуски по тарелкам и готовя пластиковые стаканчики для гостей, я пребывал в раздумьях. Я все еще не был уверен, что поступаю правильно. Так получилось, что для меня дел не нашлось, и я просто сидел на крыльце у чёрного входа, выходившего на пустой двор, около которой теснились переполненные баки с мусором, и попивал колу, перекусывая чипсами. Вечерний мороз колол кожу. Я натянул капюшон куртки на голову. Признаться, за день я вымотался. Проводить вечер в компании счастливых хёнов мне не очень хотелось, но я уговаривал себя, что помимо своей основной цели — разговор с Тэхёном — смогу послушать критику профессионала. Юнги был известен в узком кругу людей — в Сеуле его музыка находила отклик в сердцах людей. Зимний вечер, темнота и сладкий привкус колы на губах разворошили во мне старые раны. От осознания, что скоро Тэхён вновь уедет, и у меня нет никаких гарантий успешного воплощения своей затеи, мне стало страшно. Все мои надежды и мечты находились в руках моего давнего друга. Встряхнув головой, я сделал пару глотков. Газировка зашипела в горле, и на какое-то время отвлекла от размышлений о жутких перспективах. Вскоре к дому подъехал чёрный Kia. Из него выбралось четверо ребят, которые принялись громко переговариваться, и острое чувство вселенского одиночества отступило. На замену пришло оцепенение. Парни, с натянутыми чуть ли не до носа кепками направились к заброшенному дому, намереваясь обогнуть здание слева. Хоть они и видели, что кто-то сидит на заднем крыльце, сделали вид, что не заметили меня, а, может, им просто было всё равно. Пятый парень из команды, позже остальных выбравшихся из салона, согнулся над багажником, откуда подцепил несколько объемный пакетов с продуктами, прижал их к груди и поспешил в сторону дома вслед за группой. Кажется, он не сообразил, что команда прошла через главный вход, и двинулся к запасному крыльцу, где сидел я. Холодный свет фонаря над крыльцом осветил лицо Чонгука. Я медленно поднялся, не отрывая взгляда от бледного как снег бывшего друга. К такой встрече я не был готов. Надеялся встретить его где-нибудь на одной из улиц Сеула после поступления в университет, в какой-нибудь упорядоченно движущейся толпе, мельком проводить полным ненависти взглядом и никогда не увидеть снова. В итоге мы столкнулись лицом к лицу на заднем дворе старого дома рядом с благоухающей помойкой, и я не смог выдавить из себя ни звука. Мало того, что я забыл как дышать, вдобавок ещё и растерялся, стушевавшись как последний идиот, не зная, как себя вести. Наверное, я слишком загляделся, рассматривая изменения в повзрослевшем мальчике из далёкого детства — красивое гладкое лицо, обросшие кучерявые волосы, поджатые губы и холодные глаза, — пока Чонгук прижимал к себе пакеты. Целлофан зашелестел под его ладонями. Сделав шаг в сторону, он быстро перемахнул через ступеньки и скрылся в недрах внушительного дома. Даже не поздоровался, как будто я пустое место.

5

Позже подоспело ещё народу — достаточно, чтобы я сбился со счёта. Я не понимал, зачем звать столько людей для дружеских посиделок, целью которых было прослушивание группы Хосока, и какое все эти незнакомцы имеют отношение к Юнги? Открыв дверь, я увидел около сорока человек в просторном помещении гостиной. Мне стало не по себе от мысли, что я могу попасть в самый эпицентр танцев и развлечений. Мне послышалось, что кто-то позвал меня, но я не мог сказать точно, слишком громко гудела музыка. Вечеринка медленно, но верно набирала обороты. Те, кто выпил уже достаточно — а таких было немало — заняли импровизированный танцпол в центре гостиной, другие расположились на диванчиках, расставленных по периметру комнаты. Юнги сидел возле аппаратуры, корректируя звук. На небольшую сценку вскоре вышла девушка, с легким недомоганием повествуя о том, что общество убивает нас всех. Значит, прослушивали не только группу Хосока. Я держался ото всех в стороне, бродя по залу с баночкой колы, которую так и не выпускал из рук. Хоть я и пытался выглядеть незаметным и особо не высовывался, всё моё внимание было приковано к парням, занявшим крайний диван, около окна — четверым громогласно гоготавшим мальчишкам, которых я не знал, и самому Чонгуку, молчаливо улыбавшемуся куда-то в пустоту. Я старался не глазеть на него слишком долго, чтобы он не почувствовал мой взгляд и, не дай бог, обернулся, поэтому всё время перемещался по залу и делал попытки отвлечься на что-то другое: на проигрыватель в углу, на картины на стенах, на пыльные шторы, на пеструю толпу, в общем — на что угодно, кроме Чонгука, но то и дело ловил себя разглядывающим его профиль: завитки длинных волос и отрешённую полуулыбку. От моего внимания не скрылось, что он проколол уши — мочку и хрящ. Мой отец, наверняка, не упустил бы возможность вставить колкий комментарий на этот счёт, но мне показалось, что на нём это выглядит красиво. Я вышел из гостиной в коридор, оттуда, едва протиснувшись, на кухню: Намджун и Хосок весело болтали, раскладывая оставшиеся закуски — чипсы, кимпаб и сырные палочки по тарелкам. Подойдя к другу со спины, я опёрся руками о стол для разделки и терпеливо ждал, когда он обратит на меня внимание. — Чувак, не мог бы ты достать пиво из холодильника? — спросил Хосок, заметив моё присутствие и начав шустро раскладывать конфеты в шелестящих обёртках по пластику, — а ещё лучше, если ты отнесёшь их в гостиную. Я не шелохнулся. — Ты меня слышишь? О чём задумался? — Ты знал, что Чонгук тоже будет здесь? — спросил я напряжённо. Хосок как-то обречённо вздохнул, обернулся на дверной проём, через который хорошо просматривался зал, и кивнул. Схватив коробку и демонстративно фыркнув ядовитое «предатель», я вышел в коридор. Едва я поставил жестяные баночки на стол, в помещении началось оживление, и присутствующие потянулись к столу с выпивкой. Пиво расходилось так быстро, что я едва успевал бегать к холодильнику и обратно к выстроенным вдоль стен столам. Сначала к одному, потом ко второму и к третьему, а когда Юнги кивнул на просьбу Хосока перейти на более зрелый уровень, в ход пошли напитки «погорячее», и вечеринка начала принимать новые обороты. Подвыпившие гости перешли на гулкий смех, громкие шуточки, принялись буянить, и, расталкивая друг друга, демонстрировать какие-то пошлые движения. Я чувствовал себя отвратительно. Присутствие давнего друга в зале здорово сковывало меня, заставляя чувствовать себя маленьким никчёмным ребёнком, непонятно каким образом оказавшимся на вечеринке для взрослых. Тэхёна нигде не было видно. Я расхаживал около стола с выпивкой, подумывая выпить чего-нибудь покрепче и тем самым доказать себе и окружающим, что такой же взрослый и самостоятельный парень, как и Юнги с Намджуном. Взяв баночку с пивом, я устремился к пустому пространству под лестницей. Покосившись в сторону Чонгука, я лишний раз убедился, что тому нет до меня никакого дела. Жуя чипсы, он внимал самоуверенной читке какого-то парня, которого то и дело поощряли одобрительными свистами. Я бессильно прислонился к стене и сполз по ней вниз. Скрестив на коленях руки, я уткнулся в них носом. Что со мной такое? Почему так паршиво на душе? — Эй, ты в порядке? — кто-то потрепал меня по плечу. Подняв голову, я с трудом распознал в темноте Дживона. Я был весь красный, что не скрылось от его взгляда, и он поспешно сунул мне стакан воды в руку. — Вот, держи. Много выпил? Я отрицательно покачал головой, наблюдая, как приходят и уходят люди. Мы стояли под лестницей, где было тише и спокойнее. Эта вечеринка была не похожа ни на одну из тех, которые проводили друзья Хосока. — Ты не видел Тэ? — спросил я. — Нет. Подожди, сейчас поищу, — прокричал Дживон и тут же растворился в толпе. Сходив за выпивкой и вернувшись в облюбованное мной место, я протяжно выдохнул. Серьезная выпивка, как недавно выразился Хосок, приятно грела внутренности. Я только и делал, что пил этот горький виски, да пялился в смазанную картину перед собой, что, кажется, даже потерял счёт времени. Тэхёна нигде не было видно. Происходящее вокруг мало занимало меня, пока внимание сосредотачивалось на внутренних ощущениях: голова тяжелела, взгляд затуманивался. Как из других миров доносились обрывки фраз переговаривающихся рядом парней. Тело не слушалось. Я терял ощущение реальности. Встав, я с трудом переместился на свободное кресло у двери. Спина бесконечно проваливалась в мягкую спинку, утопая в обивке, и мне казалось, что еще немного и она заглотит меня целиком. Я часто-часто моргал, чтобы немного отпустило, но дурнота нарастала — голова тяжелела, содержимое желудка рвалось наружу. Ладони вспотели, лоб покрылся испариной. Организм требовал немедленно бежать в туалет, но я смутно представлял, в какой стороне он находится. Разлепив веки, я обвёл взглядом комнату, но обстановка и болтающиеся в ней люди смазались неразборчивым пятном, больно резанувшим по глазам. Я прикрыл веки рукой, с трудом попав ладонью на лицо. Попытался подняться, но лишь глубже провалился в кресло. Потом ещё одна неудачная попытка встать. Потом ещё, ещё и ещё, пока кто-то не помог мне подняться, схватив за локоть. — Твою мать, сколько же ты выпил?! — послышался смутно знакомый голос, но я никак не мог разобрать кому он принадлежал. Парень подтолкнул меня в сторону, вручая в руки толпы. Прижимая ладони к губам, еле передвигая ноги, я, как сквозь туман, плёлся к уборной. Сбивая плечами других людей, попадавших на пути, я добрался до заветной двери, рванул её на себя и, чуть не свалившись на входе, проник в небольшую прохладную комнату с довольно чистым туалетом и раковиной. Освещение здесь было приглушённым, а воздух прохладным. Во всяком случае, на какой-то миг мне удалось сконцентрировать взгляд на сером кафеле с какими-то разводами, отчего к горлу подкатил рвотный рефлекс. Сделав глубокий вдох, я собрался с духом и сделал пару быстрых шагов до ободка унитаза, к которой, рухнув на колени, немедленно прильнул. Схватившись руками за холодный фаянс, я содрогался и кашлял, пока весь выпитый алкоголь рвался наружу. Кислота обжигала горло. Во рту стоял отвратительно привкус горечи. После нескольких спазмов, повлекших за собой не самые лучшие звуки, я вытер рот рукавом рубашки и нажал на спусковую кнопку. Мне никогда не было так плохо. Ощущение шаткости и ненадежности, неподконтрольное тело и куча перепутанных мыслей вдобавок к сжимающимся в комок внутренностям, никому бы не вселили уверенности. На глаза беспричинно наворачивались слезы — хотелось завыть в голос. Я закрыл глаза, чтобы избавиться от состояния вращающегося мира, но даже с закрытыми глазами всё кружилось. Переместившись подальше от унитаза, я тут же откинулся назад, прислоняясь затылком к стене и глядя на скудно освещаемый потолок из-под полуприкрытых век. — Это сколько же он выпил? — послышался тот, что показался мне знакомым, голос, и чьи-то руки ухватили меня за плечи и попытались поднять. Не получилось. Я продолжал усиленно моргать, чтобы согнать пелену с глаз, и попытался приподнять голову, но застонал, когда боль заставила меня припечататься обратно. — Почему ты не проследил за ним? — кряхтя, выдал второй, более хриплый, голос, сделав вторую попытку, но такую же безуспешную, и, потеряв равновесие, едва не уронил меня. Пока я оторопело соображал, что происходит, кто этот человек и к кому он обращается, с трудом свыкаясь с мыслью, что в размытую картинку вклинивается ещё один объект, первый, более мягкий тембр прошелестел над головой: — Я не нанимался ему в няньки. Я попробовал сфокусироваться на присутствующих, но зрение меня подводило. Меня снова затошнило. — Кажется, я умираю, — простонал я, подползая к унитазу и цепляясь за него, как утопающий за спасительный круг. — Не говори ерунды, — отозвался тот, кто больше возмущался, теребя меня за плечо. — Попробуй вырвать, тебе станет легче. В голове пронеслась мысль, что это, может быть, шизофрения, и что эти голоса мне просто мерещатся, а на самом деле никого в помещении нет — так бывает, я видел в фильмах. Но подумать о том, как проверить это, не успел, потому что в следующую секунду услышал, как дверь отворилась, ударившись о стену, и кто-то запнулся о порог. — Катись-ка ты отсюда, не видишь, занято? И прикрой за собой дверь, придурок! Дверь снова закрылась. Повисла тишина. Опасаясь беспощадности собственного разума, пугающего непонятными голосовыми галлюцинациями, я прикрыл глаза рукой и повернулся лицом туда, где, по моим предположениям, находился человек, пытавшийся мне помочь встать. Я совершенно не ориентировался в пространстве, и переругивающиеся голоса теперь доносились как из-под толщи воды. Сердце болезненно ухало в груди. — Мог бы хотя бы предупредить Хосока, чтобы тот проследил за ним. Видел же, что я за аппаратурой, а Намджун в стельку! — Хосок был занят со своей девушкой. И вообще, ему восемнадцать лет и он уже давно не маленький, хён. Да и вообще, мы с тобой обо всём этом уже не раз говорили. Я понял его позицию, и не собираюсь препятствовать ему с Тэхёном. Он прекрасно дал мне понять, что терпеть меня не может и дружба та — давно уже в прошлом. Я не идиот, чтобы забыть все те слова и попытаться восстановить что-то из того, что давно уже сгорело. Так что остынь. — Тогда почему ты здесь? Оставил бы его одного и пошёл бы дальше. — Я же не животное какое. Ему было плохо и я просто…. Хотя, чего я вообще оправдываюсь. Я вздрогнул, чувствуя, как по коже ползут мурашки от того напряжения, что испускали двое явно раздражённых парней. — Спасибо, что помог ему дойти до туалета. Можешь идти, если хочешь. Но лучше, конечно, если ты побудешь с ним, пока я не принесу воды, — устало проворчал первый, я услышал, как он зашагал прочь и вскоре вышел из уборной: музыка, ударившая в уши, стала тише, как только закрылась дверь. Я категорически не понимал, что происходит, но меня не покидало странное ощущение, будто я что-то упускаю. Что-то очень важное. — Поднимайся, — тёплый, пропитанный ароматом колы и картофельных чипсов выдох, коснулся моих щёк. Потом их же коснулось что-то шершавое, целенаправленно прошедшееся от одной щеки к другой, между делом остановившееся в уголках губ. Слабая дрожь пробежалась по телу. Болезненно моргая, я наблюдал за чужими руками. В миг всё стало кристально ясно — картина, словно на мгновение приобрела четкость. Эти руки я бы никогда в жизни не спутал ни с одними другими руками в мире. На тыльной поверхности у основания большого пальца был маленький шрам. Забыв о необходимости беречься от света, я уставился на Чонгука. Тот сидел на корточках и смотрел на меня одновременно зло и участливо, что мне стало не по себе. Я вжался в отрезвляющую прохладу стены. Осознание того, что передо мной друг детства, которого я потерял шесть лет назад и с которым так и не попрощался, которого я считал предателем и старательно вытеснял из жизни на протяжении нескольких лет, как ни в чём ни бывало сидел передо мной, всколыхнуло грудь теплом. В глазах по-прежнему рябило, от света меня вновь затошнило, и я отвернулся к унитазу. — Сколько же ты выпил? — хмыкнул бывший друг, гладя меня по спине. — И куда этот чертов хён подевался. Только он попытался уйти, я ухватил его за штанину. — Не уходи, — сдавлено попросил я. Чонгук на секунду замер. Для него моя жалобная просьба наверняка стала такой же неожиданной, как и для меня самого. На лице бывшего друга отобразилось странное выражение недовольства, будто что-то заставляло его сомневаться в искренности моих слов. Он отвел взгляд, сжал губы, отвернул голову и засунул руки глубоко в карманы куртки. Но не ушёл. Этот факт меня немного воодушевил. Я попытался улыбнуться, но мышцы лица отказывались повиноваться, вместо этого на сигнал мозга отозвался желудок, и я послушно склонился над унитазом. Я чувствовал себя последним ничтожеством. Еще никогда мне не было так стыдно. Чонгук так и не сдвинулся с места — остался стоять и наблюдать за моим погружением на самое дно самоуничижения. Вскоре прибежал Юнги с водой и помог мне сделать пару глотков, придерживая пластиковый стаканчик за донышко. Мои руки дрожали, поэтому сам я с трудом справлялся. Сознание прояснялось и мне становилось хуже. Сделав пару глотков, я откинул голову назад, прислонился затылком к кафелю стены и сильно зажмурился. Не скажу, что от воды стало лучше, но прохлада внутри помогла сконцентрироваться на настоящем. Когда я открыл глаза, Чонгука уже не было. *** Я не помню, как уснул после попыток Юнги меня уложить, помню лишь, что не мог выкинуть из головы тревожные мысли и сомкнул глаза лишь к утру, а проснулся только тогда, когда солнце уже светило вовсю. Всё моё тело ныло. Я спал на диване в своей одежде, и она оставила следы в виде красных полос по всей моей коже. Я повернулся на спину, чтобы глотнуть воздуха — спинка старого выцветшего дивана пахла пылью и пролитым алкоголем. Моя память старательно доводила меня до рвоты. Я не знал, какой именно встречи ожидал со старым другом, но явно не рассчитывал на то, что всё произойдёт так. Где-то в доме хлопнула дверь. Я услышал глухие звуки, словно кто-то спускался по лестнице, затем моргнул и попытался окинуть гостиную усталым взглядом. Юнги тут не было, так что это вполне мог быть и он, но почему он здесь? Они с Намджуном могли поехать домой и предупредить Сору, чтобы она не беспокоилась. Который был час? На улице ярко светило солнце. Хоть шторы и были сдвинуты как можно плотнее, сквозь два синих полотна всё же пробивался луч света, падающий на танцующие по комнате пылинки. По яркости луча я предположил, что сейчас полдень. Я сел и огляделся. Гостиная была заполнена пустыми пластиковыми стаканчиками, бутылками и специфическими запахами. Размяв шею, я встал и направился в сторону кухни, откуда доносилось едва слышное копошение. Ковёр прилипал к моим ногам, поэтому каждый шаг мне давался с трудом. Кто-то пролил на него что-то липкое, и оно пролежало так всю ночь, что, казалось, практически въелось. Я осмотрел длинную коричневую дорожку, которая вела от двери к кухне, и, подняв глаза, замер. Среди горы банок, пакетов из-под чипсов и упаковок от еды, сидел Намджун со стаканом горячего кофе в руке. На меня, стоящего в дверном проеме, он обратил внимание лишь тогда, когда я рискнул предположить: — Утро добрым не бывает? Хён вздрогнул и выпрямился. Улыбнувшись, осипшим голосом он проговорил: — Не то слово. Будешь кофе? Я кивнул и выпрямился, принимая уже готовый кофе, видимо предназначавшийся Юнги, из протянутых рук. — Спасибо, — улыбнулся я, на что Намджун слегка качнул головой и сел обратно на одинокий стул. Я неловко глотнул кофе; тёмные струйки потекли от уголков рта к подбородку, и я поторопился утереть лицо рукавом — слишком горячим оказался напиток. Обхватив чашку двумя руками, я прошёл пару шагов к окну и прислонился спиной к кухонному гарнитуру. Намджун громко вздохнул, и я рефлекторно поднял глаза, встречаясь с ним взглядом, и оцепенел от того, сколько в нем понимания. — Что с тобой творится, Чимин? Что происходит? Я вздрогнул. У меня не нашлось ответа, и дело было не сколько в неожиданности прозвучавшего вопроса, сколько в самом вопросе. Как я должен объяснить, что именно со мной творится? Со мной одновременно творится и ничего особенного, и слишком много. С другой стороны я не был уверен, творится ли со мной что-то вообще, и может, я единственный, кого заботит и тревожит происходящее вокруг? Было ли дело в том решающем отрезке времени, который я провел вместе с друзьями детства, или, наоборот, в той длинной затянувшейся незаконченности, что началась после окончания этой дружбы. Эту незаконченность можно было бы назвать одним словом — «отсутствие». Или еще «исчезновение», или, например, более точно, — «пустота». А может это всё кончина дедушки? Или может быть та немая сцена в заброшенном доме? Я смотрел в умные глаза с тенью усталости, и думал о том, понял бы Намджун меня или нет. Какая-то часть подсознания, отвечающая за интуицию, подсказывала, что из всех живущих в этом городе только он и Юнги, возможно, смогли бы понять хоть что-нибудь из того хаоса, что бушевало внутри. — Я не знаю, — сказал я, удивив самого себя, не поспевая за собственным голосом. — Я не знаю. Я подул на исходящий паром напиток и опустил взгляд. Я чувствовал себя очень странно — почему-то хотелось плакать. — Рассказывай. Все, что ты расскажешь, останется здесь и не выйдет за пределы этого дома. Быть может, все, что я расскажу и останется здесь, но я все равно не смог бы рассказать Намджуну о том, что со мной творилось, когда Тэхён впервые вызвал во мне чувство трепета и сильного притяжения. Я помню, как мы лежали на кровати в детской, а Юнги в соседней комнате. Говорили о том, что прикосновения по словам ведущей из телепрограммы про здоровье — естественное и нормальное явление среди подростков. Нам было по тринадцать лет. В моей голове происходила какая-то сумятица. Все эти прикосновения будоражили меня. Это было так, будто на то короткое время, пока он прижимался ко мне, мысли просто вылетели из головы и зависли поблизости, ожидая возможности вернуться, а когда контакт разорвался, вломились в голову внезапно и как попало, смешавшись в кучу, из которой невозможно вычленить ничего вразумительного. Может быть, из-за этого месива в голове и из-за того, что мозг не слушался, я не мог контролировать себя и свои мысли. Если раньше сердце стучало быстро, когда я находился рядом с Тэхёном, то в тот день, когда он сообщал мне, что Сокджин закрывает ипподром, оно билось совсем бесконтрольно, протискивалось между ребер и больно ранилось при каждом ударе. А может, я должен рассказать о том, как Чонгук помогал мне первый год переживать потерю Тэхёна, и я просто не смог противостоять его детской непосредственности и обаянию? Или быть может вспомнить о том, как мы подсмотрели то, чего видеть не должны были? Или о том, как чертова грудь после той ночи горела огнем, как будто легкие облили бензином и подожгли? А может быть, стоит озвучить по репликам совершенно бессмысленный диалог творившийся между Намджуном и Юнги в тот день, когда моё мировоззрение, наконец, сложилось воедино? Я часто-часто моргал, изо всех сил сдерживал подступающие к горлу спазмы, давя их на выходе усилием воли. Я помнил все, что связано с этими двумя очень хорошо, до мельчайших деталей, но рассказать об этом словами у меня бы не получилось. Как я должен объяснить Намджуну, что прямо перед отъездом Чонгука так и не вышел с ним попрощаться? Как меня колотило всего, с головы до пят. Как объяснить непонимание, которое поселилось после разрыва всего, что было между нами тремя? Как обличить все чувства в слова? — Чимин? Звук собственного имени вырвал меня из задумчивости. — Я… не понимаю, почему не могу отпустить их. Я мог бы забыть прошлое, остаться лишь обычными знакомыми, но не могу. Понимаешь? Я слишком долго был к ним привязан, и эта потеря преподала мне урок, такой же, как и потеря мамы и дедушки… Терять — больно. И я не хочу испытать это снова. Ничто не вечно, и дружба в том числе. Я даже поверил, что смирился с этим, но тут… появляются они, — я поморщился, вертя в руках кружку с остывшим кофе на самом донышке, — и все снова повторяется. Они врываются в мою жизнь, чтобы перевернуть все и снова исчезнуть. Отчасти поэтому я оттолкнул Тэхёна. Я… не хочу больше испытывать боль. Я сжал губы, сконфуженно отвернулся и нахмурился, заметив реакцию, которую вызвали мои слова. Намджун не говорил этого прямо, но его лицо буквально кричало о том, кого он считает неправым. Оно было не то чтобы разочарованным, но таким, что смотреть на него стало неловко. Лицо Намджуна было откровенным, как зеркало. — Я не говорю, что правильно поступаю, — пробормотал я, оглядываясь по сторонам, подсознательно ища поддержки, и не находя ее в пустоте. — Но я не сделал ничего настолько уж вопиющего, так что не надо на меня так смотреть. Даже если мы восстановим общение, мне это не поможет перестать испытывать боль. Для нас всех будет лучше оставить все на своих местах. Намджун нахмурился и промолчал. Он тяжело вздохнул, как отец у кровати умирающего сына, и принялся крутить пальцем по краю чашки, отдаваясь этому занятию целиком. В засорённой пластиком кухне весь этот разговор выглядел нелепо. Нелепо звучал бы здесь любой диалог, претендующий на звание душевный. Может быть, поэтому Намджун и молчал, а может, он просто ждал продолжения. Я смотрел на него, раздосадованный тишиной, и мне казалось, что открывать душу — оказалось плохой идеей, но я терпеливо ждал ответа, и вся кухня, казалось, ждала вместе со мной. — Ты любишь их, да? — вдруг спросил он. Я вздрогнул. Задержал дыхание. — Я понимаю, — уверенно заявил Намджун. — Более того, я знаю это чувство. Думаешь, что если снова начнёшь дружить, то начнёшь и надеяться. Верить, что любовь окажется взаимной. Но страх того, что они не такие, как ты — пересиливает желание быть вместе. Боишься, что когда они найдут свою пару, ты единственный останешься с порванным сердцем. Вот откуда взялось твоё «мне это не поможет». Но ты не прав. Ты даже не дал им шанса выбрать — все решил за них. Нельзя додумывать за других — у каждого своя голова на плечах. Ты не можешь знать, что они чувствуют, не поговорив с ними. Понимаешь? Я смотрел на Намджуна во все глаза. Что-то во мне подрагивало и противилось его словам. Отчего-то мне казалось, что если сейчас я не отведу взгляда, если буду смотреть прямо и пронизывающе, то вырву из брата какое-то откровение. Кухня, покачиваясь в клубах утреннего света, как колыбель, вся пропиталась этим острым, как нож, ожиданием, и Намджун, словно понял, повёл плечами. — Знаешь, как я понял, что влюблен в Юнги? — сказал он, сдаваясь на милость собственной добросердечности. Моё сердце отозвалось любопытством и предвкушением, и я покачал головой. — Я расскажу тебе.

6

От небольшой дороги у окраины ответвлялась коротенькая неприметная улочка с маленькими домишками, заканчивавшаяся тупиком; именовалась она «карликовой» и была не слишком желанным соседством для чистенькой опрятной Главной улицы. Жили там хмурые люди, труд их был тяжел, и развлечения, которые они себе позволяли, быть может, потому, что получали за свою работу сравнительно небольшое вознаграждение, были самые безобидные. На карликовой было всегда грязно, темно, серо, повсюду воняло красками и химическими средствами. Запах шел из открытых дверей заводов, цехов, из домов и квартир на первых этажах. На каждом углу местные жители выясняли отношения, грозясь вцепиться друг другу в волосы, магазины тяжелой обуви преобладали над всеми остальными, мужчины носили перепачканную в масле или краске одежду так, чтобы те не сильно выделялись по цвету, и непременно так, чтобы белые воротнички Главной улицы сторонились их. Юнги рос на Карликовой обычным мальчишкой и не сильно отличался от сверстников — был таким же юрким, наглым, жизнерадостным и беспокойным, как они, так же, как и они, постоянно вляпывался в истории. Несмотря на насмешки по поводу своей внешности, он отнюдь не хотел быть девочкой и никогда не считал, что ему как-то мешает то, что находится у него между ног. Разве что удивлялся, почему не может повесить постеры супергероев — парней со странной обтягивающей одеждой — в своей комнате только лишь потому, что папа считает, что так делают только педики. Он не понимал, почему не мог слушать ту или иную музыкальную группу на кассетнике, не мог все время проводить за книгами, а не во дворе, и что постыдного в том, чтобы называть мальчиков красивыми? Друзей у маленького Юнги не было, одноклассникам и сверстникам он не особо нравился. Они никогда не загоняли его в угол и не угрожали расправой, но Мин не был дураком. Он был наблюдательным и своевременно заключил: никто не любит тех, кто выделяется из основной массы. Как ни странно, Юнги неплохо давалась математика, и, исходя из соотношения один к бесконечности, а Карликовая в то время казалась вселенной без конца и края, выходило, что именно с ним было что-то не так, а не с другими. Он понял это, когда ему было одиннадцать. И впервые испытал боль и одиночество. Несмотря на то, что во всей Карликовой он, вероятно, был такой один, если только где-нибудь в соседнем квартале не жил такой же одинокий мальчик, вынужденный скрывать ото всех свое истинное я. Но это его и не беспокоило — о своем хобби можно было молчать, кассеты можно было держать в тайне, предаваться своей страсти сочинять музыку только когда никто не видит. По-настоящему не таким, неуместным, неправильным он себя почувствовал намного позже, когда понял, что то, что он испытывает к своему однокласснику, длинноногому спортсмену и капитану школьной баскетбольной команды — далеко не платоническая привязанность. Он понял это как-то вдруг, безотносительно к какому-то важному событию, которое перевернуло бы его представление о собственной сексуальности и перечеркнуло прошлое. Просто как-то раз они столкнулись в магазине и потянулись за одной кассетой, и Юнги некстати подумал о том, что было бы совсем неплохо, если бы сейчас Чхвесон схватил его своими крепкими руками, обнял и… Свою любовь Юнги скрывал так долго, как только мог. Он отчетливо понимал, что это не то, что Чхвесон готов от него услышать на перемене или где-то во дворах. Но все же считал, что если кто-то в целом мире и может понять его и принять таким, какой он есть, то только он. Ведь у них одинаковые музыкальные вкусы — им обоим нравится группа, которую остальные считают слишком женственной для мужской аудитории. Вскоре они начали больше проводить время вместе и тесно общаться. Когда Чхвесон пропадал в баскетбольной секции, Юнги изучал в библиотеке на нейтральной территории биографию и творческий путь какого-нибудь Фредди Меркьюри. Все остальное время они проводили в том самом магазинчике — слушая в подсобке новые альбомы и обсуждая старые песни. Потом они стали друзьями. Чхвесон рассказывал Юнги о самом сокровенном, о таком, чего не знали другие его дружки — о своих проблемах с недалеким грубым отцом, о том, как прячет от него свой табель успеваемости, нарочно заранее заставляя холодильник лишними бутылками соджу, купленными на те деньги, что ему давали на обед. Юнги рассказывал о разных глупостях — о том, что хотел бы побывать в Америке, о том, что 50сent в подметки не годится Эминему, хоть Эминем и белый, а ведь всем известно, что черные — прародители рэпа. И ещё о многом другом. О разном. И если он и мог открыть себя настоящего кому-то… И Юнги решил, что пора. Он признался — сбивчиво и очень волнуясь. Это вышло совсем неожиданно, как неожиданно происходило в его жизни абсолютно все. Кажется, они снова слушали чей-то новый альбом, которые всегда покупал Чхвесон и дарил Юнги, потому что у него не хватало денег даже на школьный обед в столовой. Может быть, песня, которая играла в динамиках, была про любовь, а может быть, подтолкнуло что-то еще, неуловимо витавшее в воздухе, но Юнги открылся весь, будто содрал с себя кожу и вырвал сердце с груди. Оно рвалось из ребер, язык едва ворочался в пересохшем рту, руки были холодными, как у утопленника. Он говорил и умирал с каждым новым словом, проклиная себя и не веря, что смог решиться. Он понял, что не стоило открывать рот еще раньше, чем договорил, но отступать было поздно. Мин Юнги четырнадцати лет чувствовал себя так, будто спрыгнул в черную бездну с высокого утеса. И чуда не произошло, он разбился о скалы. Охота на педика была объявлена на следующий же день. Нет, даже раньше. Он слышал, как они собрались под его окнами еще ночью, скуля и повизгивая, но обманывал себя тем, что это стая бродячих собак, которых только в их районе и не отлавливали как следует. То были не собаки. Или псы в человечьих шкурах, Юнги не знал. Зато вскоре он узнал, как много можно найти способов травить мальчика, который любит тех, кого любить не положено. Тем более если ты подросток и счастлив снискать одобрение предводителя, если тебя благосклонно хвалят при всех за особо изощренную пытку. Тем более если тебе четырнадцать лет, а в этом возрасте многим кажется правым делом возвышаться за счет чужой слабости. Тем более если ты живешь в Карликовой, где любую непохожесть давят или вырывают, как сорняк. Намджун к несчастью состоял в этой компании. Чхвесон был их предводителем — главарём юных хранителей нравственности. Он шествовал впереди с кричащим лозунгом, побуждая и призывая, насмехаясь и изобретая такие оскорбления, которые следовало бы занести в отдельный словарь, настолько они были уничтожающи. А его войско с Намджуном в ряду следовало за Чхвесоном по пятам. Сначала его забавы были почти безобидными: пока Юнги мылся в душе после урока физкультуры, они отрезали штанины у его спортивной формы, чтобы он мог носить юбку, раз ему так хочется любить парней; в другой раз вырезали из журналов страницы знакомств, куда вклеивали его фотографию на место женских объявлений и дописывали что-то омерзительное от себя, а потом распространяли листовки по всей школе. Чхвесону поначалу было весело, но затем быстро надоело. Со временем он вошёл во вкус, мелочные забавы перестали его удовлетворять, и он сжал кулаки для большего. Жестокость росла в нём, как ребенок в материнском чреве. Намджун начал пугаться. Однажды, спустя, наверное, год травли, к тому времени Юнги редко ходил не побитый, они подстерегли его, выходящего из библиотеки. Разумеется, мальчишка тут же увидел их всех, затаившихся в промежутках между домов. Они не стали нападать на него сразу, потому что нейтральная территория библиотеки на то и нейтральная — нападать там не принято. Некультурно. Но культурно преследовать такого же, как и они сами подростка, как волки преследуют свою добычу. Намджун не помнил, в какой именно момент Юнги сорвался на бег, но вдруг так случилось, что все похолодело у Джуна внутри, и он побежал за ним. Они побежали тоже. Они гнали его до самых пустырей, где недостроенные и полуразрушенные дома были похожи на наследие затянувшейся войны. Когда Юнги начал замедляться и тяжело дышать, Намджун не на шутку испугался — впервые он боялся за чужую жизнь. Тем временем жертва упала на колени и распласталась по грязной земле, в последний миг пытаясь дотянуться рукой до ближайшего камня, чтобы ударить им по голове того, кто нападет первым. Намджун ощутил леденящий ужас и грызущее внутренности беспокойство. Их была толпа, а Юнги был один. Они успели сотворить многое, прежде чем он решил, что не хочет быть таким же — жестоким и страшным, не признающим чужую индивидуальность. А ведь он никогда не хотел делать худощавому и смазливому Юнги плохо. Он ему даже нравился — его сила воли, твердость духа и непокорность системе. Намджун стиснул зубы, достал нож и встал на чужую защиту — с плеч словно свалился тяжкий груз, он ощутил гордость за самого себя. Однако других это лишь сильнее раззадорило. Но если они думали, что Юнги — девчонка, просто потому, что любит мальчика будучи мальчиком, то они заблуждались. Он был таким же крепким, отчаянным и сильнее многих из них. В тот день несколько человек увезли на скорой, Намджуна на несколько дней отправил в больницу, сам Юнги еле выкарабкался, потому что их было много, а их — двое. Но он бился из последних сил, не глядя, во все стороны, как сумасшедший, до тех пор, пока кто-то не огрел его чем-то по голове, и он не отключился. Последнее, что он видел, перед тем, как все почернело — лицо свирепого Намджуна, кричащего что-то про месть. Его волосы развевались на ветру, и облака проплывали низко-низко, кудлатые, лучистые, похожие на сахарную вату. А потом, когда они вернулись в школу, Намджун едва дотерпел до конца занятий и когда прозвенел звонок с последнего урока, а большая часть учеников покинула класс, он побежал по коридору до южной стены остановился возле входа в другой кабинет, дожидаясь одного вполне определенного человека. Тот вышел через пару минут, поправляя сумку на плече, и, недолго думая, шагнул к нему навстречу. Юнги, заметив брюнета, едва заметно нахмурился, но почти сразу же вернул своему лицу безразличное выражение. — Что на этот раз? — прозвучало преувеличенно холодно. — И почему ты всегда такой колючий? Мог бы и навестить меня в больнице. Впрочем, уже неважно. Я пришел помочь. — Помочь? — проигнорировав все предыдущие слова, Юнги с недоверием приподнял бровь. — Именно. А теперь иди за мной. — Куда? Почему я вообще должен тебе верить? — в тот момент стало ясно, что упрямства Юнги не занимать. — Я тебя не просил заступаться за меня в тот раз. И сейчас не нужно! — Господи, — Намджун закатил глаза, с трудом сдерживая злость, и, схватив паренька за запястье, потащил за собой. — Руки тощие, как у девчонки, ей-богу. — Эй! — возмущенно воскликнул Юнги, пытаясь высвободить худощавое запястье из цепкой хватки, но тот лишь снисходительно хмыкнул, продолжая волочить упирающегося мальчишку по коридору. Протиснувшись через толпу учеников, некоторые из которых провожали парочку настороженными взглядами, Джун направился к запасному выходу из школы, продолжая крепко удерживать Юнги. Тот, к слову, перестал сопротивляться и только бурчал себе под нос что-то нечленораздельное, чем лишь веселил черноволосого подростка. — Ну и зачем мы пришли сюда? — с выражением крайнего недовольства на лице полюбопытствовал Юнги. — Скоро поймешь, — заверил его Намджун, выводя за собой на улицу. Когда они оказались на достаточном расстоянии от школы, он кивнул в сторону главного входа. Даже издалека была видна кислотного цвета футболка Чхвесона, вокруг которого толпились его дружки. — Тебя ждут, — счел необходимым известить Намджун, глядя на замершего мальчишку. Какое-то время Юнги молчал и таращился в одну точку, видимо, переваривая информацию. А он стоял рядом, терпеливо дожидаясь результата этого мыслительного процесса. — Почему ты это делаешь? — наконец спросил Юнги, переводя взгляд на Намджуна. — Потому что ты мне нравишься, — фыркнул брюнет, совершенно не ожидая, что Юнги точно так же фыркнет в ответ и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, зашагает прочь в сторону дома. Через пару секунд за его спиной послышались торопливые шаги. — Будешь теперь меня преследовать? — беззлобно поинтересовался он, когда Намджун оказался в поле его зрения. — Вообще-то, я живу в этой стороне, — Джун неуверенно улыбнулся. — Но, если хочешь, я могу уйти вперед или наоборот… — Заткнись уже и иди рядом. Намджун, кивнув, послушно заткнулся. Правда, через пару минут, по-прежнему неловко улыбаясь, выдал-таки: — А давай дружить? Юнги только хмыкнул и уставился себе под ноги, пряча улыбку. *** — Думаю, именно в тот момент, я и влюбился, — Джун с задумчивым видом подпер щеку кулаком, прикидывая, как бы наиболее выразительно закончить свой рассказ. — Вот так вот всё и было. Никакой романтики. Я улыбнулся, не зная, что и ответить. Все перечисленное звучало настолько страшно, что понять не представлялось возможным. Я продолжал сжимать руками холодную чашку, выискивая на ее дне решение загадки и не находя его. Перед глазами стояла застывшая, немного смазанная картина: юный мальчик тринадцати лет убегает от преследователей, и его худощавое тело рассекает воздух так быстро и тонко, что за ним тянется на многие километры едва видимый полупрозрачный шлейф. И почему после слухов про Карликовую, мне никогда не приходило в голову, что Юнги мог оказаться под травлей? Хён всегда был таким непроницаемым и тихим, что я и не задумывался, что за всем этим стояло. Я тряхнул головой, возвращаясь в реальность, чтобы не прослушать вопрос Юнги, вошедшего в комнату. — Как думаешь, что было самым ужасным во всей этой истории? Обернувшись, я уставился на сонного хёна, и слезы навернулись мне на глаза. Не в силах ничего ответить, я покачал головой.  — Самым ужасным, — прохрипел он после многозначительной паузы, — было то, каким взглядом Чхвесон смотрел на меня, — он поджал губы, и все лицо его погрубело и напряглось, как будто он воскресил в себе этот взгляд вместе с другими воспоминаниями, и он в стотысячный раз разбил ему сердце. — Особенно в первый раз, когда я признался. Обвинение, презрение, неприязнь и отторжение. Как будто от меня воняло. Как будто я был убийцей, насильником, и к тому же еще помойной крысой. По сравнению с тем взглядом, Чимин-и, все остальное не имеет значения. Потому что тот Юнги, которым я был в тринадцать, доверился Чхвесону, а он от меня отвернулся. Он замолчал. На кухне было так тихо, что было не по себе. — А знаешь, что было самым прекрасным? Я знал, что хён собирался ответить и к чему вёл, поэтому, подождав немного для уверенности, я тихо спросил, нервно теребя свои пальцы: — Что? — Я встретил Намджуна. И если бы он не был решительным, я бы продолжал додумывать всё за него. Я очень хотел бы прикинуться дураком и сделать вид, что не понимаю, зачем он задал именно эти вопросы, которые в иной раз предпочёл бы не озвучивать никогда, и к чему вообще был весь тот рассказ из прошлого. Но я понимал все очень хорошо, как понимал в свое время Юнги. — И что мне теперь делать? — Тебе правда интересно мое мнение? — Да. — Что ж, для начала помоги нам тут прибраться, а потом решим, что делать. *** Юнги вручил мне пригласительный билет на первый отборочный матч. «Ястребы» Сеула играли против «Тигров» Пусанской школы Аджу. Игра проходила на центральном стадионе. Ко дню соревнований его украсили чёрными, синими и красными флажками, белыми лентами. Синий цвет — цвет «Ястребов», красный– «Тигров». На входе на стадион поставили большие цветочные арки, и всем желающим продавали атрибутику с аппликациями талисманов: шарфы, футболки и кепки. На первый этап отборочного турнира пришло довольно много народу. Было шумно, но свободные места остались. Основную массу зрителей составляли студенты, школьники и родители. Они разбились по секциям, и зрительские ряды пестрели сине-красной цветовой гаммой. Группа поддержки сидела с транспарантами, плакатами и бурно переговаривалась в ожидании начала игры этого сезона. Основной состав находился в раздевалке, несколько игроков с Сеула сидели в качестве запасных на первом ряду. За ними сидели мы с Юнги и ребята из второго состава. Перед началом игры Намджун купил нам синие флажки и кофе. Во всеоружии мы ждали начала матча, заражаясь волнением публики. По трибунам двигался громкоголосый вой зрителей, болельщики махали флагами команд. Над стадионом заиграл гимн нашей страны, и команды начали выходить на стадион. Первыми шли судьи. Главный арбитр нёс в правой руке мяч, двое других шли по обе стороны от него. Сеульские футболисты во главе с Чонгуком шествовали следом за ними. В толпе парней я увидел Тэхёна. Параллельно столичной команде на поле выходили парни из Аджу. На них были красные футболки с белыми надписями. Игроки обоих команд выстроились в одну линию по двум сторонам поля. В центре стройного ряда расположились три судьи. Встав на указанные места футболисты дослушали гимн, а затем команды поочерёдно пожали друг другу руки. Зрители кричали, судьи что-то объясняли командам, которые за короткий промежуток времени старались размять мышцы. Вскоре в центр поля вынесли мяч, и футболисты заняли стратегические позиции. Гук встал около мяча напротив капитана команды противника — смуглого жилистого Джэхвана. На его спине значилось полное имя и цифра «9». Раздался свисток, и началась игра. Я затаил дыхание. Одно дело, когда играешь с мальчишками на поле. Другое — когда эти же самые ребята выходят против сильного противника и защищают честь своего города под пристальными взглядами бушующей толпы. Тут всё по-настоящему, и от этого внутри совершенно другие ощущения. Чувства обостряются, и сходишь с ума, вливаясь в общий гомон и заражаясь волнением. Тэхён был под номером 11, носился по полю в бешеном темпе, и в каждом его действии читалась сила, целеустремлённость, решимость и ответственность. Таким был едва ли не каждый игрок их команды. Каждый стремился сделать всё, что было в его силах, чтобы принести городу победу. Я с восхищением следил за чужими передвижениями и чувствовал растущий в груди трепет. Юнги же сидел, отвалившись на спинку пластикового стула, безмятежно попивал кофе и проверял входящие сообщения, в то время, как я и Намджун вторили всеобщему возбуждению криками «вперёд!». Иногда, в особо острые моменты я вскакивал на ноги и сжимал руки. Многократно Чонгук атаковал охраняемые игроками из Аджу ворота. Он, Тэхён и ещё двое игроков тащили на себе всю команду. Редко когда кто-то из противоборствующих нападающих грозил забить им гол. Мяч большинство игрового времени находился под контролем Чонгука и Тэхёна. Парни были неутомимы и проворно обходили все препятствия защитников. Они хорошо играли вдвоём. Слаженно — как будто читали мысли друг друга, и вовремя появлялись там, куда направлялся мяч. Тэхён показал себя превосходным футболистом. В какие-то моменты казалось, что он играл даже лучше самого капитана. Вы не представляете, какая у него была скорость! Его сосредоточенность удивляла, реакция поражала — она была точной и такой маневренной, что я только и мог сидеть с раскрытым ртом! Чонгук был не хуже. Не зря он считался капитаном. А как он владел телом! Ей-богу, не человек, а машина! Он отбивал мяч грудью, коленом, головой, и каждый раз делал это восхитительно ловко. Так я и простоял весь матч на ногах. До конца игры оставалось всего ничего, ребята подустали, трибуны уже порядком поредели и притихли. Я выпил весь кофе, что у меня был. В горле першило от непрерывных криков. Хотелось пить. Голова раскалывалась от шума, в глазах щипало от холода, но я словно бы ничего не чувствовал. Последние минуты матча протекли вяло и, в конце концов, команды покинули поле со счётом 0:0. Это была первая игра, которую я посетил за последние шесть лет. Вся решимость, которую я с трудом собрал в кулак, пропала, когда поток уставшей команды уносили Тэхёна и Чонгука в раздевалку. Юнги уже стоял внизу и подзывал их, чтобы я смог с ними поговорить. Но я…не мог. Не тогда, когда вокруг столько людей. И не тогда, когда они оба вместе. Мне нужно поговорить с каждым по отдельности. Юнги поймал отделившихся от толпы парней и что-то говорил, иногда жестикулируя рукой в сторону трибун. Я сжался. Две пары глаз — карие и черные — проследили путь, указанный пальцами Юнги, поймав меня с поличным на попытке незаметно слиться с покидающими свои места болельщиками. Ощутив тяжесть в груди, я не выдержал — отвернулся и бросился прочь из поля. Я знал, что позорно сбегаю, но ничего не мог с собой поделать. Вернувшись домой, я закрылся в комнате. Долгое время я ходил из угла в угол, прокручивая рассказ Намджуна и Юнги в голове, пока не осознал, что это в действительности мой последний шанс. Скоро, а именно через пять дней, они снова уедут. Это заставило мои внутренности болезненно сжаться. За окном начался дождь вперемешку со снегом. Я метался внутри. Не знал что делать. В какой-то момент мне уже стало совсем паршиво. И я решил — или сейчас, или никогда. Выбежав в прихожую, я начал быстро напяливать на себя, что попадётся под руку и судорожно заторопился к двери. Потянув ее на себя, я не ожидал столкнуться нос к носу с Тэхёном с занесённой для стука рукой. Он весь промок. Дождь будто бы хлынул с новой силой, и парень, наверняка, бежал по тротуару, не видя практически ничего перед собой. В груди всё замерло. — Тэ?! Ты…ты с ума сошел! На улице снег и ливень! — прокричал я, подбежав к другу. — Боже, какой ужас! — Знаю, — качнул головой тот, виновато улыбаясь. — Прости, Юнги хён сказал, что ты хотел со мной поговорить… Ну, он еще сказал немного подождать, но я не мог сидеть просто так. — Не важно. Давай, пошли в дом! — я испуганно потянул того за край куртки, но Тэхён покачал головой, перехватил мою руку и сжал: — Нет, подожди! Я должен сделать то, ради чего приехал. Юнги хён рассказал, что ты ждал меня на вечеринке… — Сейчас это не важно, — нетерпеливо перебил я его, все еще пытаясь утянуть упрямца в сторону дома. — Что такого, во имя всего святого, ты не можешь сказать мне дома?! — Того, что я… — осипшим, дрожащим то ли от холода, то ли от страха голосом прошептал Тэхён. Его лицо стало вдруг таким пугающе растерянным. — Что я… люблю тебя. И этот шепот был громче всех окружающих звуков. Он заглушал шум ливня и завывания шквального ветра. Морозный вой. Единственное, что я слышал — отчаянное биение собственного сердца. Тэхён стоял под проливным дождем и дрожал, и я дрожал тоже, правда не от холода. Внутри все горело, в груди бушевало пламя, а кровь обжигала вены. В отличие от Тэхёна я дрожал не от холода, но и не из-за страха. Потому что именно сейчас я не боялся. Боялся Тэхён. Я видел это в его красивых, выразительных глазах, в изломе бровей, в приоткрытых губах. Я видел испуг на таком красивом, таком родном лице и погибал. Он будто висел над пропастью и цеплялся за край обрыва. Любое неверное движение грозило падением вниз. И я не хотел дать ему упасть. Не зная, что ответить, я порывисто подался вперед и, закрыв глаза, прижался к чужим влажным губам. Губы Тэ — мягкие и влажные от капель — были теплыми. Это казалось странным, ведь в такую морозную погоду просто невозможно не мёрзнуть. Отчётливо слышалось, как стучало моё сердце, заставляя солнечное сплетение гореть от волнения. И теперь, когда я целовал Ким, мать его, Тэхёна, целовал человека, ставшего моей первой любовью, мне было больно. Больно от мысли, что мы снова можем потерять связь. Больно от осознания того, что это, возможно, последняя наша встреча. Расстояние ужасная вещь. Ни телефоны, ни письма не спасут от когтистых лап одиночества, которое очевидно накроет нас в этих тысячах километров между Сеулом и Пусаном. Не ощутив ответа, я отстранился и испуганно сделал шаг назад. Он смотрел на меня, такого же растерянного, напуганного, замершего на месте, посреди всего этого стихийного хаоса, как и он человека, и молчал. Я не знал, что происходит. Может я не правильно его понял? Может он имел в виду другую, дружескую, или даже братскую любовь? От страха я сделал назад еще один шаг и развернулся, ощущая, как сердце разрывается, как боль пронзает грудную клетку, как предательски жжёт глаза и подкашиваются колени. Но далеко уйти я не смог, и замер на месте, как вкопанный, когда руки Тэхёна — такие же холодные, как и мои — обхватили поперек груди, судорожно сжимая пальцами промокшую насквозь ткань футболки. Я застыл на месте, а Тэхён прижался к моей спине, утыкаясь носом в шею. Дождь начал стихать. Он прекратился неожиданно быстро: прошла, казалось, лишь пара минут, и вот уже с неба падали только редкие хлопья снега. Вдали, на горизонте, можно было увидеть первые проблески звёзд. Мы стояли посреди двора, прямо перед моим домом. Интересно, как мы выглядели со стороны? Один — высокий с выкрашенными волосами — обнимал другого — темноволосого — прижимаясь к нему со спины. Поверх аккуратных ладоней с тонкими запястьями лежали другие руки: более пухлые и короткие, со сбитыми от недавней драки костяшками, увенчанные множеством браслетов. Я держал ладони Тэхёна в своих руках — узловатые и тонкие пальцы под моими — несуразными — уже не были такими холодными.

7

До сумерек оставалось еще полно времени. Драгоценного времени до приближения ночи, за которой близился следующий день — предвестник чужого отъезда. По сложившемуся уже обыкновению, Юнги снова помог мне достать билет, благодаря близкому знакомству с тренером футбольной команды Сеула для двухдневной поездки в горы с ребятами из сборной. Вообще, я не планировал соглашаться, но Тэхён настоял. Из-за угла появились несколько знакомых лиц — их я приметил еще во время первого отборочного тура. Это означало, что скоро должны были подойти и остальные. Компания шумных парней почему-то очень будоражила большинство собравшихся у автобуса девчонок, пришедших, вероятно, проводить мальчишек, хотя они мало чего знали о них, помимо имени и возраста. Перед тем, как собраться на площади у фонтана, мы сидели в парке, защищенные навесом для велосипедов, в то время как снег валил крупными хлопьями. Я сидел на куртке Тэхёна, которую он разложил на земле, оправдавшись теплым свитером, прислонившись к столбу, и просматривал сообщения в какаоток. Тэ читал книгу и слишком быстро перелистывал страницы, чтобы действительно уловить смысл написанных слов, но, видимо, основывался на том убеждении, что держать книгу — это уже работа сама по себе. А может, все дело было в мыслях, не дававших ему покоя, из-за произошедшего вчера ночью. Мы так и не обсудили, что этот поцелуй значил для нас обоих. Все как-то осталось подвешенным. Впрочем, мне и этого было достаточно. Сидеть вот так и безнаказанно разглядывать красивый профиль. Изучая лицо Тэхёна, я в очередной раз осознал, что все это время безумно скучал по другу. Скучал по тому, как он забавно морщит нос, скучал по искренней улыбке, по ясным глазам, скучал по возможности быть рядом с ним, слушать его глубокий голос, касаться плеча своим плечом. Потребность в последнем казалась особенно острой, тем более сейчас, когда спустя столько времени он был так близко. Его ладонь, на которую он опирался, лежала в нескольких сантиметрах от меня, и мне безумно хотелось до нее дотронуться. Хотелось настолько, что кончики пальцев начало покалывать. В какой-то момент Тэхён перестал читать, резко поднял глаза, сталкиваясь взглядом со мной, и я, ощутив стыд, мысленно ругнулся и тут же скосил глаза, делая вид, что с интересом рассматриваю что-то на пустом экране смартфона. Краем глаза я заметил, что друг чуть нахмурился, но ничего не сказал, возвращаясь к чтению. Сердцебиение участилось, а в горле пересохло, и в неудачных попытках успокоиться, я выждал еще пару минут, после чего все же осмелился поднять глаза, вновь поймав ответный взгляд, правда, на этот раз Тэхён, очевидно, посмотрел на меня первым. Пришла очередь друга детства смутиться — смуглые щеки едва заметно окрасились румянцем и он, прочистив горло, негромко заговорил: — Слушай, насчет вчерашнего… — он опустил глаза в книгу и замолчал на несколько секунд, но после все же продолжил: — Я не хочу, чтобы ты думал, что все то, что было — глупая шутка и ничего для меня не значит. Это не так. Я замер, не способный шевельнуться, чувствуя, как сердце бешено бьется в груди. Все мысли в голове сбились в бессвязную кучу, а речевой аппарат явно не желал выполнять свою функцию. Я так и не нашелся с ответом, но Тэхёну это и не нужно было. Он вновь взял в руки книгу, и его глаза забегали по строкам, тогда как до меня наконец дошло осознание услышанного. Я заторможено улыбнулся. Улыбнулся, чувствуя, как в груди стало тепло, а в животе все затрепетало от смеси волнения и радости. С трудом взяв себя в руки, я неестественно осипшим голосом выговорил: — Для меня тоже все это серьезно. Тэхён кивнул и ничего не сказал, но я видел, как уголки его губ приподнялись в улыбке. Больше мы ничего не говорили, а когда время перевалило за вечер, мы направились в сторону площади, где собиралась команда Тэхёна. Сейчас нас было только пять человек, не считая тренера и водителя автобуса. Я стоял чуть поодаль, не давая возможности Тэ втянуть себя в разговор с его сокомандниками. На периферии разума плескалась мысль, что мне страшно встречаться с Чонгуком и подсознательно я этой встречи хотел избежать. Что-то внутри не давало мне покоя, мешая полностью насладиться теплом наших с Тэ переплетённых рук. Меня мучила липкая тревога. Постепенно подтягивались остальные. В груди образовался плотный неприятный ком. Я сжимал пальцы Тэхёна, нервно оглядывал каждого прибывшего и, не находя Чонгука в толпе, облегченно выдыхал. Правда, тут же начинал нервничать снова. Наконец, к фонтану приблизилась троица парней из сборной, среди которой опознавалась черная шевелюра капитана. Собственные руки стали казаться ватными и лишними, их, словно, в миг обескровили. Не смотря на все попытки абстрагироваться, я все же не смог не смотреть на него — лицо Чонгука при секундном столкновении взглядов приобрело нечитаемое выражение. Он как-то странно дернул уголком рта, словно хотел усмехнуться, но в последний момент передумал. Мне захотелось провалиться под землю. Чем глубже, тем лучше. Вмиг вернулись неприятные чувства, что мне пришлось испытать в вечер концерта, а потом еще несколько раз во время вечеринки. Теперь я окончательно уверился в глупости всей этой затеи — зачем я только вообще согласился на эту поездку с незнакомыми мне людьми, и зачем потащился к этому проклятому фонтану. Конечно, давно пора было закончить со всем недопониманием между мной и Чонгуком, расставить все точки над ё. Но я не мог перешагнуть через внутренний барьер, все на что я был способен — это бежать. От себя и встреч. Наверно, большую роль сыграло еще и желание оттянуть самоуничижение, которое неизбежно наступило бы, окажись я наедине с Чонгуком. Вспоминать вечеринку не хотелось от слова совсем, но маячащий перед глазами друг детства все только усугублял. Кажется, поездка будет не из легких. Сжав мои холодные пальцы в поддержку, Тэхён подтянул меня к компании и отпустил. Мы стояли рядом, будто говорили всем присутствующим, что теперь вместе, порой касаясь друг друга плечами или задевая руками при жестикуляции. Никто не сказал ни слова о моём появлении, и я был благодарен Тэ, что он заранее всех оповестил. Я тяжело вздохнул. Парень с команды по имени Тэиль увлеченно рассказывал какую-то смешную школьную историю. Я изо всех сил старался сконцентрироваться на ней, но в душе была полная неразбериха. Я услышал звонкий смех, обернулся и увидел, что это та самая девчонка из концерта хихикает над шуткой Чонгука. Он нависал над ней будто каменная глыба и глядел прямо в глаза. Я уже видел у него такой взгляд — тогда он тоже предназначался ей. В тот день, в клубе, я почувствовал странную смесь обиды и досады. Но сейчас этого не было, хотя неприятный осадок все же оставался. Я списал это на старую привязанность детства, и заставил себя отвести взгляд. Схватив Тэхёна за плечи, я немного успокоился. Когда все были в сборе, включая меня и той самой девушки с концерта, мы по очереди полезли в салон. Последним к автобусу шёл капитан с закинутой за плечо сумкой. На его уши были натянуты наушники. Он смотрел под ноги и всем своим видом предупреждал, чтобы его не трогали. Почему-то наличие девушки под рукой его не воодушевляло. Переговорив с тренером, который остался на передних сидениях, Чонгук лично позаботился, чтобы все сели удобно. Он проверил, чтобы никто не остался снаружи, пересчитал всех игроков, и только после этого уселся на сдвоенное сидение рядом со своей сопроводительницей, усадив нас с Тэхёном в самом конце. Я устроился у окна, прикрытого плотными золотистыми шторками. Отодвинув занавеску и закрепив её, я позволил слабому солнечному свету поникнуть в салон и упасть на мои колени. На стекле прорисовывались следы от растаявшего снега. Я задумчиво тёр окно, чтобы очистить обзор и до меня никак не доходило, что стекло грязное снаружи. Медленно моргая, я раз за разом представлял злой прожигающий взгляд старого друга, обращённый мне несколько минут назад, и чувствовал, как в груди множится опустошение. Тэхён смотрел видео в телефоне, не забыв поделиться наушником со мной. Вскоре Тэхён, как и многие остальные, заснул, прислонившись головой о моё плечо. Я улыбнулся и вздрогнул, когда послышался тяжёлый вздох с передних сидений. — Поверить не могу! Как так получилось, что вышла ничья? Уж кого-кого, а какой-то там Пусан вы могли побить, как считаешь? — Поговорим об этом позже, — попросил Гук свою спутницу, устраиваясь в кресле удобнее и поправляя наушники. — Я просто переживаю за тебя, — игнорируя просьбу парня, она продолжила обсуждать опасную тему, — Что, если на втором туре вы проиграете? Ты же потеряешь стипендию?! — Мира, — прошипел тот достаточно громко, чтобы я, сидящий в конце автобуса, смог услышать, — я не хо-чу об э-том го-во-рить! — по слогам произнёс раздражённый Чонгук. И она, наконец, притихла. В салоне царила угнетающая атмосфера. Мало кто не спал, и те, кто бодрствовали, как я, предпочитали помалкивать, сосредоточенные на перемотке в памяти основополагающих моментов игры. И только назойливое причмокивание Миры, с раздражением поглощавшей чупа-чупс, разносилось по автобусу, заставляя некоторых бросать в её сторону озлобленные взгляды. Тэхён тихо посапывал и этот звук постепенно начал убаюкивать меня. Я отодвинулся к окну, чтобы принять удобное положение, и практически впечатался в стену. Глаза медленно закрывались. К комплексу отдыха мы подъехали в половине седьмого. Тэхёна на выходе из автобуса подозвал тренер и он, виновато улыбнувшись, хлопнул меня по плечу перед уходом, словно бы прося прощения за то, что на время покидает меня. Помимо этого, я остался без обеда, был очень голоден и взвинчен, ожидая, пока один из особо неторопливых игроков засунет телефон в рюкзак и позволит мне выйти. Едва он освободил проход, чтобы я наконец выбрался из своего места, на свободное сидение внезапно подсел Чонгук. Пробираясь к выходу, некоторые заинтересованно оглядывались на нас. Автобус чуть пошатывался, когда ребята выпрыгивали из него, оставляя за собой густую пустоту, заряженную напряжением. Мы с Гуком остались одни. Сидевший за прозрачной перегородкой водитель медленно собирал вещи: зажигалку, сигареты, телефон и бутылочку с водой. Сердце ухнуло в пропасть. Паника охватила меня мгновенно: пульс забухал молотком где-то в висках, все мысли спутались, ладони вспотели. Я крутил в руках свой старенький смартфон и ничего перед собой не видел. Несмотря на пелену оцепенения, застилавшую глаза, всё моё внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем рядом. Периферическим зрением я фиксировал все его движения, вдохи-выдохи, улавливал отличный ото всех запах, отчего голова шла кругом. — Давай договоримся не создавать друг другу проблем. — Я не собира… Не успел договорить, как он меня перебил: — Я не против вашего воссоединения, главное, чтобы это не мешало игре. Просто не отвлекай его слишком. Тэ один из лучших, замены на него у нас нет. Я замер. В груди неприятно засвербело. В горле нещадно пересохло, а живот предательски свело. Дышать было нечем, температура в салоне, казалось, возросла на добрых десять градусов. Воздух загустел, стал похожим на патоку, и вдохнуть его никак не получалось. С трудом я заставил себя кивнуть. Воцарилась гробовая тишина. Мне было не по себе — хотелось поскорее убраться отсюда. — Отлично. Всё просто. Действуем по твоей же схеме — забудем, что когда-то мы были друзьями. Мы — незнакомцы. Я непонимающе нахмурился и вопросительно приподнял бровь. Что, простите, он только что сказал и что, к чертовой матери, имел в виду? Сердце ухнуло в пятки и затикало неумолимо и тревожно как бомба с часовым механизмом. В голове всплыли вопросы. Я перестал соображать. Я запутался. Я забыл, что был голоден. Забыл, как меня зовут. Только я собрался с мыслями и попытался возмутиться, как у дверей раздался хлопок. — Пожалуйста, освободите салон, — вежливо прервал нас водитель. Отлично. Вот тебе и веселье от поездки! Вместо этого — злость и недопонимание, и попытка Чонгука поддеть, или я не знаю, как это еще обозначить. Я насупился и посмотрел на него взглядом, требующим объяснений, хотя заранее знал, что не следовало бы. Мало ли, может он имел в виду нашу последнюю встречу? Кстати, что-то похожее я уже слышал от него в уборной на вечеринке Юнги. Во мне зародилось смутное подозрение. Но водитель заторопил нас, и я встал с места, начав протискиваться через сидения, чтобы выйти. Но Чонгук поймал меня за рукав, и от силы, с которой он потянул меня вниз, я плюхнулся обратно. — Ещё минуту, — попросил он водителя, подняв вверх указательный палец. Господи, что ещё он собирается сказать? — У тебя тот же номер телефона? — тихо прохрипел Чонгук. — Чтобы знать где вы, на всякий случай. Тэхён свой обронил вчера ночью. Говорит, что он выпал в сугроб в непогоду, подобрать было темно, и он куда-то торопился, я толком не понял. Я уставился на него ничего не понимающим взглядом. Я смотрел на него, широко распахнув веки. Клянусь, никогда так долго не смотрел в глаза человека. Я снова был растерян. Если со второй частью повествования все было ясно, и отчасти в потере мобильника Тэхёна виноват был я, то первая часть казалась еще более подозрительной. Тот же номер телефона? О чем он вообще говорит? Однако стоило не забывать о близости парней с Юнги и Намджуном. Я поспешил успокоить себя тем, что вероятно старый друг знал мой номер от старших хёнов. Из-за неспособности говорить внятно, я просто протянул свой телефон Чонгуку, чтобы он позвонил себе и сохранил номер. Мы обменялись номерами. Свой он сохранять не стал и быстро вернул мобильник, со словами: — Значит, поменял. Затем капитан прочистил горло, прикрыв рот кулаком, и резко поднявшись, покинул автобус. Я так и застыл, казалось, что ситуация вышла из-под контроля Вселенной, и сейчас должен был как минимум прогреметь звонок будильника. Чонгук или я, кто-то из нас двоих обязан был проснуться, чтобы происходящее приобрело хотя бы малейшие черты ясности. Всё было странно, непонятно и расплывчато, как во сне, когда, творится непонятно что. Почему он решил, что я сменил номер, если после смерти дедушки я пользовался только одним. Тем, который мне подарил Хосок. — Всё в порядке? — поинтересовался водитель, когда я на ватных ногах направился к выходу. Должно быть, я просто потерял остатки разума и теперь схожу с ума. Прохладный воздух щекотал морозом легкие. Пятиэтажное ухоженное здание всем своим видом манило нас, уставших попутчиков, заглянуть внутрь и блаженно раскинуться на мягких кроватях в тёплых номерах. — Комнаты двухместные, поэтому я разделил вас на пары, — объявил тренер, стягивая с головы кепку, под которой волосы превратились в слипшуюся мокрую массу. Я продрог от холода, и грелся в мыслях, представляя, с каким блаженством лягу спать в комнате с отоплением, которую мы возьмём на двоих с Тэхёном. Моё тело тут же бросило в жар. Волнительная пульсация распространилась по организму. К щекам прилила кровь. Желание делить одну комнату на двоих с Тэ зашкалило настолько, что в горле пересохло, и я с трудом глотал воздух. У меня даже пальцы на ногах начало покалывать от того, как сильно я хотел, чтобы мы поскорее остались наедине. Каково же было моё удивление, когда тренер забронировал Тэхёну номер с Чонгуком. Признаюсь, не ожидал такого поворота и опешил, поскольку ни с кем из остальных ребят не был близко знаком, и выбор в пользу любого футболиста казался заранее безнадёжным и сулил определённые проблемы. Стоя чуть поодаль от ребят, я надеялся, что меня поселят в одноместный номер, и я с чистой совестью буду жить один. Под общий восторг, переполненный базарным ликующим шумом, я заметил, что Чонгук тоже держится поодаль от эпицентра делёжки, отгораживался от возникшей суеты скрещенными руками. Меня и подругу Чонгука определили одноместные номера. Хоть что-то в этой поездке утешало. Моя комната располагалась на втором этаже: тесная, но светлая, с весёлыми изображениями пальм на шторах и покрывалах. Я распаковал вещи и вскоре присоединился к гомонящей толпе футболистов, первым делом кинувшимся в теплый бассейн. Тэхён так и пропал с тренером, и я весь день ощущал себя брошенным, наблюдая, как ребята плещутся в воде. Я мог бы присоединиться к ним, но какая-то невидимая преграда не пускала включиться во всеобщее веселье. Парни смеялись и горланили, играя в водное поло, а я мотался чуть поодаль, стоя по колено в воде, и пальцами ног выискивал на дне неровности. — Эй, Чимин, — прикладывая усилия, чтобы пробраться через сопротивляющуюся воду, ко мне подоспел парень по имени Донгван, чьё лицо выглядело по-детски юным, — нечего слоняться одному вдоль берега! Быстро присоединяйся к игре! Он насильно затащил меня в массовку. Сначала мы перекидывали мяч, пока вратарь команды не взмолился хотя бы на отдыхе обойтись без мяча. Потом — играли в карты. На протяжении всей игры Донгван посылал мне сигналы взбодриться и изобразить улыбку. Были еще какие-то игры, связанные с выбором игроков. Меня не выбирал никто, кроме Донгвана, зато недовольного Чонгука выбирали постоянно. Он был очень популярен. Оставшись один, я тоже был вынужден выбирать. Я раз за разом вытягивал за собой Донгвана, поскольку Тэхён всё еще не появился. Было крайне неудобно перед этим веселым пареньком за свою настойчивость. Когда начало смеркаться, многих потянуло на разговоры у костра. Они разожгли огонь и притащили из гостиницы раскладные стулья, которые поставили по кругу. Некоторые ушли в номера, а я почему-то остался. Наверное, потому что хотел дождаться Тэхёна здесь, потому что в их номере жил еще один человек, с кем мне вот видеться в компании друга совсем не хотелось. — Сыграем в «правда или действие»? — предложил Донгван, и все дружно его поддержали. Мне эта идея не понравилась сразу, но отрываться от коллектива было некрасиво. Вскоре, я сильно пожалел, что не ушёл в номер, как это сделали несколько притомившихся за день футболистов. С тех, кто выбирал «правду», парни требовали провокационные подробности: рассказать про девушек, отношения с ними, про первый раз, про какие-то интимные подробности. У меня глаза на лоб лезли, от того, как непринуждённо велись разговоры о столь сокровенных вещах, а как футболисты гоготали друг над другом, когда кто-нибудь начинал стесняться. Если выбор падал на «действие», их просили станцевать голышом, спеть матерную песню или ещё что-то в том же духе. То, что я услышал и увидел в тот вечер, открыло людей с новых сторон, о которых я даже не догадывался. Неужели в Сеуле все такие? Когда настал мой черёд, игроки повернули ко мне раскрасневшиеся от перевозбуждения и непрерывного хохота лица. Задавать вопрос должен был парень из второго состава. Он с жадным сальным блеском в глазах поинтересовался, что я выберу: «правду» или «действие». Любой выбор был обречён на провал. Боясь выдать испуг, я уговаривал себя держаться непринуждённо: широко расставить ноги, расслабиться и лениво жестикулировать. — Правду, — сказал я, подумывая, в случае чего соврать, чем исполнять унизительные желания. Услышав мой робкий голос, парень изменился в лице, как будто я одним только тоном сообщил, какие темы окажутся для меня ударом ниже пояса. По тому, как хитро он ухмыльнулся, я пожалел, что не выбрал действие. — Ты уже спал с девушками? — спросил он, поворачиваясь в мою сторону всем корпусом, тем самым давая понять, что намерен слушать внимательно, и пресечёт любую попытку лжи. Этот вопрос задавался сегодня уже несколько раз, и я надеялся, что мне выпадет что-нибудь другое. Я готов был признать, что не люблю ужасы, но хорошо переношу аттракционы в отличие от Хосока, или что я ненавижу ложь, или, что единственной женщиной, которую я люблю, является Сора. Едва я пробежал глазами по обращённым на меня лицам и раскрыл рот, понял, что не смогу произнести вслух и двух слов на эту тему. Зацепившись взглядом за внимательный взгляд Чонгука, опершегося локтями о колени и скрестившего пальцы в замок, я залился краской. Да так сильно, что мне стало дурно. — Ну, и зачем ты это спросил? — на выручку пришёл Донгван, — этот вопрос звучал не один раз! Включи фантазию. — Ладно, расскажи про свою девушку. — У меня нет девушки, — сухо ответил я, надеясь, что на этом мы и закончим. — А вообще была? — кто-то залился грубым смехом, его поддержало большинство парней. Я заставил себя кивнуть, представляя, как нелепо выгляжу со стороны. Я врал. Я опять малодушно врал. — Да врёт он! — воскликнул один из толпы, — да он же девственник! Вы только посмотрите на него! Все заржали. Я метался переполненным паникой взглядом по толпе хищно гогочущих футболистов. Самый сильный страх всей моей жизни — быть осмеянным обществом за свои непохожие предпочтения. Это ни с чем несравнимое ощущение. Во мне проснулось страшное, но вполне осознанное желание сиюминутно умереть, чтобы только не испытывать давящего стыда, не слышать надменного смеха из-за своей ориентации. Сердце стучало как колотушка, и я задыхался от духоты и дурноты, чувствуя, как предательски щиплет глаза. — Да бросьте, ребята, — в какофонию вызывающе насмешливого хохота вмешался Чонгук, — если человек не встречался с девушкой, это не повод выставлять его посмешищем, — протянул он. Остальные согласно хмыкнули и перешли на следующую жертву. Спустя какое-то время, кажется, несколько часов, утомленные песнопениями и пивом ребята начали зевать. Собрав вещи и затушив костер, они выдвинулись в гостиную одной большой шумной толпой. Пойти улечься на мягкую кровать и мирно засопеть хотелось неимоверно, но я остался у затухшего костра, чтобы обождать, пока все не скроются, и прийти в себя, прежде чем отправиться спать. С исчезновением парней, на улице стало умиротворяющее тихо. Я отошёл к огороженной забором территории, вслушиваясь в звуки природы и ощущая на коже лёгкие прикосновения влажного ночного воздуха. Нервное напряжение постепенно отпускало меня. Скинув ботинки, я встал на снег босиком. Нужно было срочно отвлечься, и я не придумал ничего лучше этого метода. Вскоре послышались шаги сзади. Я обернулся и увидел приближающийся силуэт капитана. На лице Чонгука отразилось странное выражение, когда наши глаза встретились. Заметив мои босые ноги, он засунул руки в карманы куртки и прибавил шаг. Догадываясь, что назревает серьёзный разговор, я ощутил страх. — У тебя губы синие, — подал голос Чонгук, поравнявшись со мной. Я повел плечами, словно это могло засчитаться за ответ. — Пытаешься заболеть? — спросил он, кивнув на мои ноги. Я не сразу нашёлся, что ответить, и некоторое время выглядел сбитым с толку, пока Чонгук внимательно изучал мои онемевшие красные стопы. — Нет. — Понятно. Накаляющаяся тишина грозилась перерасти в недопонимание. Чтобы занять себя, я зачерпнул снег, сжав его в кулаке, и вытянул руку вперёд, позволяя растаявшей воде струиться вниз мелкими каплями. Стало совсем холодно. Появилось глупое желание попросить Чонгука вернуться в гостиницу, забежать в столовую и просто посидеть помолчать. А может даже поболтать. Я хотел спросить у него о тех странных вещах, услышанных в автобусе. Почему бы и нет? Вспомнив «почему», я ощутил укол разочарования. Действительно, этого делать не стоило, ради собственного же блага и душевного спокойствия. — Чимин… — позвал он. — Что, — не отрывая глаз от него, отозвался я. — Я хотел спросить, почему ты тогда не… — Эй! — послышался недовольный крик, прервавший Чонгука, и мы оба вздрогнув, обернулись. Нахмурив брови и уперев руки в бока, около входа в комплекс стояла подруга Чонгука. — Давайте-ка закругляйтесь! Гук-и, тебя ищет тренер! Тэхёна он уже отпустил, теперь твоя очередь. Вернувшись в здание, я тут же потер озябшие ноги рукой, массируя оледеневшие пальцы. Моя комната была сразу у лестницы, комната Тэхёна — в конце коридора, где одиноко горела маленькая лампочка над окном. Над лестницей висел большой светильник, заливавший прилежащее пространство ярким светом. Таким ярким, что пришлось прищуриться, чтобы не ослепнуть. Захлопнув дверь своего номера, я привалился к ней спиной, уставился в потолок и, наконец, выдохнул. В такие моменты собственное одиночество казалось мне ценнее какого-либо общества. Стряхнув с себя любопытство, терзавшее внутренности вопросом «что Чонгук хотел спросить», я принял горячий душ и, наконец, почувствовал себя человеком. Пара ночных мотыльков кружили около люстры над головой, ударяясь тучными тельцами о ее обжигающую поверхность, наполняя пустое помещение звуками возни. Согревшись, я вышел из комнаты в коридор. Не знаю почему, но мне захотелось увидеть Тэхёна. Весь день я его не видел, что успел порядком соскучиться, да и появление девушки Чонгука вывело меня из равновесия, наслоившись к хаотично кружащим вопросам в голове. Я чувствовал себя так, словно срочно нуждался в Тэхёне — в его рассудительности, спокойствии и тепле. Постучав в чужую дверь, я услышал шелест и шорох шагов. В груди приятно защемило. Однако вопреки всем ожиданиям, дверь открыл не Тэхён. На пороге стоял хмурый Чонгук. Сердце провалилось куда-то в желудок. — Я надеялся застать Тэ… Чонгук хмыкнул и уставился на меня, ей богу, как на плесневелый рис. Презрение или что это еще могло быть, читалось не только в его глазах, но и в лице, и в позе. В том, как он стоял, как стучал пальцами по дверному косяку, нервно и задумчиво, как дёргал бровью: раздражено и агрессивно, — всё это давало понять, что меня не ждали, и лучше бы я совсем не приходил. Я неосознанно сжался под его взглядом и ссутулился. Ощущение было неприятным. Окинув меня нечитаемым взглядом, наконец, он отошёл в сторону, пропуская меня внутрь: — Я все равно собирался уйти. Тэ скоро вернётся. Он пошёл разговаривать со своим драгоценным братцем. Я прошёл в номер — комната моих старых друзей содержалась в удивительном порядке. Каждая половина была безупречной: кровать заправлена, пол чист от одежды, форма сложена на комоде аккуратной стопкой, вся обувь выставлена в ряд. Это явно уже граничило с одержимостью. У обоих. Меня слегка передёрнуло. Как бы невзначай я подошёл к кровати, повертелся рядом и присел на ее край. Чонгук стоял у письменного стола, изображая, что раскладывает накопившиеся на его поверхности бумаги и чертежи, а я разглядывал обои на стенах, краем глаза наблюдая за чужим передвижением. Сложив кое-какие вещи в сумку, он проскользнул мимо, обдал меня ежевичным запахом шампуня и скрылся в ванной. — Так, — неожиданно произнес Чонгук из уборной, вернув меня с небес на землю, и я открыл глаза. — Я к тренеру. Ты можешь дождаться Тэхёна. — Ладно, — с трудом ответил я, хотя во рту пересохло до невозможности. Чонгук вернулся в комнату, бросил сухие полотенца на свою кровать, отложил телефон на комод, и бросив сухое «ладно», вышел. Я наконец-то смог нормально вздохнуть. Обождав несколько минут, я поднялся с кровати и оглядел комнату. Я знал, что Тэхён педант, но не представлял, что и Чонгук такой аккуратист. Правда, в нем всегда была заметна некая жесткость, доля формализма, и их не могла скрыть его простая жизнерадостность. Побродив вдоль стен, я повернулся к тумбочке, на которой зазвонил телефон. Я нахмурился. Звонок спустя какое-то время повторился. Затем еще раз, и еще, продолжая раздражать громкой трелью слух. Я обернулся и бросил взгляд на дверь. Не знаю, чем я руководствовался в тот момент, но наплевав на страх и прочие условности, я поднял чужой телефон и сбросил звонок от Миры. Только я собрался положить гаджет обратно, как наткнулся на обои во весь экран. Там был изображено фиолетовое пятно, напоминающее по форме слона. Я узнал в этом снимке собственный синяк, который получил в свои тринадцать, и который Чонгук с большим энтузиазмом исследователя сфотографировал на камеру. Дыхание спёрло. Дрожащими руками я снял блокировку экрана, тут же наткнувшись на открытое окно переписки в какаоток. Переписка, судя по дате, была старая. Перейдя на профиль незнакомого мне номера с переписки диалогового окна, я увидел собственную фотографию. — Поверить не могу, что оставил телеф… Я подпрыгнул от неожиданности и резко оглянулся. Чонгук застыл в дверях, кровь отхлынула у него с лица, а взгляд перебегал с меня на телефон в моих руках и обратно. — Т…ты что т…творишь? — запинаясь, выдал он, в ужасе расширив глаза. Я тупо моргнул и снова глянул на фото профиля чужого номера. На собственное, к чертовой матери, фото. Я ничего не понимал, казалось, разум просто отказывался видеть связь между всем этим. Чонгук быстро преодолел расстояние между нами, со стуком грохнул банку колы с автомата в холле на стол и вырвал мобильник из моих ослабевших рук, поцарапав от резкого движения мой большой палец. — Ты не имеешь права рыться в чужих вещах, — пугающим, клокочущим от негодования, голосом произнес он. Я осоловело моргнул, не зная что сказать и куда себя деть. Ни разу еще я не видел его таким. Лицо в миг посерьезнело, черты заострились, глаза налились кровью. Брови сошлись на переносице, ноздри раздувались, как воздушный шар. Чонгук швырнул телефон на кровать и толкнул меня в грудь. От импульса чужой силы, я пошатнулся и отступил на несколько шагов назад. Между нами смело могло бы поместиться как минимум два человека, но отчего-то я до предела чётко чувствовал кожей температуру его тела, его запах, как будто мы стояли, прижавшись друг к другу. — Убирайся, — с холодной яростью прошипел он. Мгновение я, молча, смотрел на него, наблюдая, как рывками поднимается и опускается его грудь. Как скрипят зубы, сжатые в тиски. Как сжимаются и разжимаются руки. — Я…сказал….тебе…проваливать…отсюда! Я собирался было ответить хоть что-нибудь, но холод в выражении лица Чонгука заставил меня запнуться. Развернувшись на пятках, я стремительно направился в коридор, не оглядываясь, и не останавливался, пока не оказался у своей комнаты. Дверь за мной закрылась с громким хлопком, и подвески на потолке, испуганно зазвенели. Сердце колотилось так часто, что я с трудом мог различить отдельные удары. В голове образовалась пустота. Сейчас я не мог из этого вывести ровным счетом ничего. Не было ни умных наблюдений, ни проницательных заключений — лишь вязкое, туманное оцепенение.

7

Огромный черный волк вышел из-за тёмного угла на кромке леса. Не в силах пошевелиться я смотрел, как он передвигает своими массивными лапами по хрустящему снегу. Животное открыло пасть, обнажив острые клыки. В свете полной Луны они блеснули, точно лезвия. Содрогнувшись, я закричал от ужаса, но из сжавшегося в спазме горла не вырвалось ни звука. И тогда я побежал. Хищник бросился вдогонку. Я бежал по пустой тропинке и единственное, что слышал, было шумное прерывистое дыхание чудовища позади себя. Сердце колотилось как бешеное, хотелось орать, чтобы привлечь внимание хоть кого-то. Но вокруг не было ни души, а рот открывался все так же беззвучно. Зверь зарычал совсем близко — под самым ухом. В один прыжок он нагнал меня со спины и сбил с ног. Челюсть сомкнулась на лодыжке, и стиснутая пасть дернула голову в сторону. Ногу пронзила боль, я попытался вырваться, но хватка была железной. Животное принялось яростно мотать головой, все сильнее впиваясь зубами в нежную плоть. Меня ощутимо затрясло. Сильно зажмурившись, я распахнул глаза и едва не вскрикнул от неожиданности. На кровати сидел испуганный Тэхён и тряс меня за ногу. — Тэ?! — воскликнул я. — Разбудил? — озабоченно спросил он. — Ты чего здесь делаешь? — я слегка нахмурился, но на самом деле почувствовал облегчение, что сейчас не один. Я провел рукой по шее, она оказалась мокрой от пота. Я резко сел на кровати и посмотрел на подушку. Она, как и наволочка с футболкой, была сырая. — Дверь была открыта, — кивнул Тэ в сторону, — ты как? — Плохой сон, — отмахнулся я, неуверенно улыбаясь, и только сейчас заметил лиловый кровоподтёк на чужом лице. — Что с тобой случилось? — Ничего. Просто сцепился кое с кем. — Кое с кем? — недоверчиво спросил я, все еще отходя ото сна. Скосив глаза, я посмотрел на часы. Они показывали «2:33». — С Чонгуком? Тэхён неопределённо пожал плечами. — Я хотел увидеть тебя. В другое время вряд ли получится, тренер совсем меня загрузил. Возражать было глупо, так оно и было. По крайней мере, еще вчера мне казалось, что Тэхён всячески старался не попадаться мне на глаза — так долго его не было. Да и после не самого приятного пробуждения, мне совсем не хотелось возвращаться в мокрую постель и встретиться со своим кошмаром вновь. Опомнившись, я бросился к сумке, куда еще утром положил минимум необходимых лекарств. — Это все, что у меня есть, — заявил я, возвращаясь на кровать, и сбросил на покрывало обычную автомобильную аптечку с потертой наклейкой. — Я не уверен, что тебе стоит этим заниматься, — с сомнением протянул Тэхён, но я был непоколебим. Как будто это была моя прямая обязанность — оказать первую медицинскую помощь. И не важно, что в этой самой помощи особо не было нужды. И не важно, что за всю свою жизнь я оказывал медицинскую помощь только самому себе. Пошарив в аптечке и найдя наконец вату и перекись, я облегченно выдохнул. Тэхён, увидев этот арсенал, поморщился. Кожу на лице, вероятно, беспощадно саднило. Я наклонился к сидящему на кровати парню. — Не дергайся, ладно? Тэхён изогнул бровь, сухо усмехнулся и, выдохнув, приподнял голову, прикрыв глаза. В комнате стало как-то совсем тихо. Тэхён прикрыл глаза и всю процедуру сидел с закрытыми глазами, не шевелясь и прислушиваясь к собственным ощущениям. Я наклонился настолько близко, что чувствовал его теплое дыхание на своей щеке. Чувствовал, как биение собственного сердца отдается пульсацией в висках, а когда я, отложив смоченную в перекиси вату, вдруг дотронулся до поврежденных скул кончиком пальца, по коже Тэхёна пробежались мурашки. Я заметил их и порывисто выдохнул. Тэхён в ответ вздрогнул, резко распахнул глаза и уставился на меня тяжелым взглядом. Отстранившись, я нервно улыбнулся: — Я закончил. Сейчас дам лед, приложишь к синяку, ладно? — Ага. — Ответная улыбка вышла не менее неловкой. — Спасибо, Чим. Покачав головой, я ответил: — Все в порядке, — и убрал аптечку обратно в сумку. Ночевать Тэхён остался у меня. Во-первых, потому что он не хотел показываться в таком виде тренеру. Нет, конечно, боевой раскрас не исчезнет за один день, но хотя бы станет чуть менее заметным, что уже неплохо. Во-вторых, после долгих пререканий, я смог убедить Тэхёна прогулять утреннюю тренировку. Я даже удивился, когда он так легко согласился на это опасное предложение. Впрочем, свою сговорчивость друг объяснил тем, что лучше не попадаться на глаза Чонгуку, пока тот немного не остынет. Вряд ли он, конечно, остынет за столь короткий срок, но другого выхода нет: им все равно придется встретиться рано или поздно. — Так из-за чего вы сцепились? — Не важно, просто мы оба были не в духе, — Тэ пожал плечом, будто хотел быстрее соскочить с темы. — Если ты из-за этого так переживаешь, то забей, ничего страшного. Тэхён выглядел уставшим, и явно не горел желанием продолжать разговор о Чонгуке и его мотивах. Разумеется, друга что-то угнетало, и, если он не хотел говорить об этом, я не собирался его принуждать, хотя изнутри весь разрывался вопросами. Какое-то время мы бездумно пялились в потолок, перебрасываясь незначительными словами. Не знаю, сколько мы так пролежали, плечо к плечу, но первым от усталости вырубился Тэхён, а следом за ним и я. Правда, перед тем как заснуть, я успел подумать о том, что утром следовало бы расспросить его про свой номер. Может ему что-нибудь известно о том мошеннике? А еще на задворках пронеслась мысль, что неплохо было бы постелить себе мат на полу и переместиться туда, но для таких подвигов не было ни сил, ни, по правде говоря, желания. Потому я поддался собственному искушению и, прижавшись к теплу чужого тела, прикрыл глаза. Проснулся я из-за того, что ноги безбожно затекли. Опустив голову вниз, я увидел, что правая нога Тэхёна, довольно тяжелая для спортсмена, перекинута через мои бедра. Приподнявшись на локтях, я не без труда подтянулся к изголовью кровати, попутно деликатненько скинув с себя чужую конечность. Спавший, поморщившись, тихонько хмыкнул во сне. Конечно, расстелить мат и сбежать, пока Тэхён спит, было бы лучшим вариантом, вот только… Идти никуда не хотелось, а Тэхён был хоть и тяжелым, но теплым, и просто лежать вот так рядом с ним было до невозможности комфортно и уютно. Я вдруг поймал себя на мысли, что был бы отнюдь не прочь прижаться чуть ближе, но тут же отмел эту идею, посчитав ее совершенно бредовой. Что только не придет в голову спросонья. Второе пробуждение было менее приятным. Хотя бы потому, что ощущение лежащей рядом теплой тушки исчезло. Как исчезла и сама тушка. Растерев глаза ладонями, я, кряхтя, поднялся с кровати. Настроение скатилось к нулю — мало того, что я ничего не смог узнать про этот злосчастный номер, так еще и Тэхён пропал, как сквозь землю провалился. Прослонявшись по комплексу полдня, я вконец расстроился. Чонгука тоже не было видно, и остаток дня я провел за книгой в гордом одиночестве. На обратном пути ни первого, ни второго я так и не поймал — те отсутствовали, впрочем, как и сам тренер. Донгван сбивчиво объяснил это тем, что им срочно потребовалось вернуться в город. Билеты на вторую игру сезона доставать не пришлось. Вход был свободным. В этот раз противник производил куда более внушительное впечатление. Облачённые в красную форму, парни из Пусана выглядели крепкими и бескомпромиссными. По сравнению с ними мальчишки из Сеула казались дворовыми любителями, а не профессионалами. Игра шла напряжённо, однако команда Чонгука держала оборону стойко, пока Тэхён, надёжно прикрываемый четырьмя защитниками, переводил дух. Вскоре Пусанские тигры забили первый гол. Я даже не смог как следует расстроиться — настолько был поглощен другим. Периодически я возвращался в реальность, попадая на особо напряженные моменты — во втором тайме Ястребы сравняли счёт. Чонгук забил гол в ворота спортивной школы Аджу. Ханбин с Хосоком ликовали как ненормальные, а я не мог толком собраться с мыслями — они были полностью охвачены мошенником, выдававшим себя за меня. Парни на поле крепко обнимали капитана, и наконец-то, казавшиеся поначалу разрозненными «Ястребы», выглядели сплочённой командой. Из-за того, что непременно нужно было определить победителя, двум сборным дали дополнительное время. Болельщики визжали как резанные, когда нападающие Аджу атаковали ворота противника. Я не мог сдвинуться с места, чтобы поддержать парней. Даже всегда скептически относившийся к происходящему на поле Юнги выглядел куда живее, орал и даже махал руками, когда Чонгук в очередной раз направлял мяч в ворота противоборствующей команды. Игра, очевидно, была ожесточённой. От каждого игрока зависел итоговый результат. Мокрые и потные, футболисты носились по полю, и не было похоже, чтобы кто-либо собирался сдаваться. Уже в самом конце Донгван случайным образом перехватил мяч у полузащитников Аджу и сделал вид, что намеревается сделать пасс капитану. Защита Пусана метнулась к невысокому нападающему. Даже вратарь сместился в сторону, думая, что туда полетит мяч. Но это был обманный манёвр. Донгван передал мяч оставшемуся без внимания Тэхёну, и тот беспрепятственно атаковал ворота противника. Гол! Трибуны взревели. Победоносно задрав футболку, Тэхён, с пунцовым синяком под левым глазом, пустился по полю. Команда кинулась за ним. Юнги радостно хлопал меня за плечи, а я фальшиво улыбался. В тот же вечер в доме Хосока состоялась вечеринка в честь победы. Мы собрались в небольшой гостиной, заказали еды и напитков и гуляли весь вечер. Уютная комната, заставленная мягкими диванчиками и креслами, ломилась от собравшихся в ней друзей. Здесь были все, начиная от группы Хосока, заканчивая половиной футбольной команды Сеула, среди которых было немало новых лиц. Все, кроме Чонгука, Тэхёна и самого хозяина дома, которых словно ветром сдуло. Все горизонтальные плоскости были заставлены посудой с чипсами, закуской и пиццей. Вокруг щёлкали открывашки жестяных баночек, кола и пиво лились рекой. Я забрался на кресло в дальнем углу рядом с проигрывателем, из которого вырывались надрывные вопли современных исполнителей. Поставив на колени пластиковую тарелку с парой кусков пиццы, я медленно пережёвывал угощение и старался вникнуть в ходящие среди парней разговоры. Звучало много положительных отзывов об игроках, об их сноровке, умении и упорстве. Хвалили выбранную тренером стратегию, каждого игрока по отдельности выделили, и, конечно же, много грустных слов прозвучало в честь отъезда. Весь вечер я просидел как на иголках, не зная, куда деть грызущее внутренности беспокойство. Главных героев все еще не было. Всему приходит конец — недолго длилось мое воссоединение с Тэхёном. Завтра он уедет. Чонгук — тоже. А я останусь здесь со всем этим нерешённым дерьмом, о котором я ровным счетом ничего не понимаю, и чёртовыми чувствами. Все вокруг пребывали в возбуждённом состоянии: много смеялись, и музыка орала на всю катушку, поэтому я не сразу заметил, как в гостиную ворвался недовольный Хосок, о чем-то быстро тараторя некоторым парням. Его лицо было искажено страхом и досадой, поэтому черты лица казались острыми, а взгляд испуганным, и я испугался тоже. Что такого могло произойти? По губам я прочел имена своих друзей детства и сердце ушло в пятки. Определённо, я не мог сидеть, сложа руки, поэтому, когда увидел, как он и несколько парней вышли во двор, подорвался следом. Выскочив на крыльцо, я, казалось, попал в зону военных действий. С одной стороны Чонгук, которого едва удерживали три или четыре парня, яростно рвался наброситься на Тэхёна, которого чуть спокойнее оттаскивала другая кучка парней. Я чувствовал, как зрители превращаются в свору, стекаясь во двор, как мухи на запах мёда и вскоре меня оттеснила толпа людей. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Напряжённое безмолвие холодными кругами расходилось от места, на котором стояли парни. Когда Хосок подошёл к Чонгуку и стал что-то говорить, тот лишь сильнее подобрался, стискивая зубы настолько сильно, что на мгновение мне показалось, будто у того в челюсти что-то угрожающе щелкнуло. Спихнув Хосока, Чон сорвался с места раньше, чем удерживавшие его парни осознали это. Меньше, чем через секунду вытянутое лицо такого же злого Тэхёна было на расстоянии нескольких миллиметров от Чонгука, а подрагивающая от гнева рука намертво вцепилась в ворот черного худи. Окружающие выжидающе замерли. У меня словно что-то взорвалось в голове, а в сердце будто вкололи добрую порцию адреналина, и его горячая, неистовая пульсация начала постепенно набирать обороты, отчего казалось, что по венам текла расплавленная лава. Прийти в себя я даже как следует не успел, потому что все прочие эмоции задавила волна острого, как чилийский перец, страха. Чонгук особо не церемонясь, завел руку назад, а через секунду последовал хруст: от увиденного мои мышцы отозвались болью и запылали огнём. Я крикнул парням остановиться. Шум стоял такой, что я сам не слышал собственного голоса. — Эй! — кричал я, отталкивая людей, — Прекратите! Что, чёрт возьми, происходит?! Ответный удар Тэхёна попал Чонгуку аккурат в бровь, которая тут же закровила. У Тэхёна, в свою очередь, была рассечена губа. Группа мальчишек вновь окольцевала парней и с трудом оттащила друг от друга. — Чим, — раздался хриплый голос над ухом, чья-то рука вцепилась стальной хваткой за локоть. — Хосок, — выдохнул я с тревогой, опознав друга, — что, чёрт возьми, происходит? Он покачал головой: — Они сошли с ума. Я никогда не видел, чтобы Тэхён так злился. Чонгук как с цепи сорвался. На мгновение мне показалось, что они поубивают друг друга, — с его губ сорвался нервный смех. Я покачал головой и перевёл взгляд на импровизированную гладиаторскую арену. Один из футболистов оттягивал за свитер рвущегося в бой Чонгука: — Черт, приятель, — прошипел он, мертвой хваткой вцепившись в вязаную ткань. — Успокойся. — Тебе пиздец! — рычал тем временем тот, безуспешно пытаясь пресечь чужие попытки перекрыть путь. — Тебе и твоему братцу! Напугавшись, я с трудом протиснулся к Тэхёну. Встав перед ним, и безуспешно пытаясь отвлечь его внимание, я вцепился ему в плечо. Но он яростно пытался сбросить мои и чужие конечности, которые удерживали его на месте. — Заткнись! — орал Тэ в ответ. — Не смей винить меня в том, чего я не делал! Ты меня слышишь?! Я оглянулся через плечо и наши с Гуком взгляды встретились — он так резко перестал сопротивляться, что державшие его парни чуть не потеряли равновесие. Глаза, неотрывно смотрящие на меня, превратились в пронизывающие омуты, на руках проступили красные пятна — следы пальцев ребят, которые вцепились в него изо всех сил, пытаясь удержать. Я почувствовал, как по коже пробежал мороз. Отвернувшись, я встряхнул Тэхёна за плечи, и когда горящие злобой глаза переместились чуть вниз, они тут же смягчились. — Что случилось? — спросил я. — Я не хочу об этом говорить, Чим, — устало прохрипел он и мягко оттолкнув меня, высвободился из хватки стоящего справа Донгвана. Кивнув ему в знак благодарности, он развернулся и двинулся сквозь расступающуюся толпу к воротам, не обращая ни на что внимания. В груди неприятно закололо. Я хотел броситься за ним, но меня остановил Хосок. Вместе мы наблюдали, как толпа зевак повалила через двери и затопила дом. Чонгук, ранее ушедший в дом, показался пару минут спустя в куртке и со спортивной сумкой, расталкивая людей в сторону с видом, будто сейчас поубивает всех и каждого. Дживону не повезло оказаться на его пути — он со злостью впечатал его в стену, чтобы тот не перекрывал ему путь. Казалось, он собрал всю свою волю в кулак, чтобы не ударить Дживона, но все равно у него было такое выражение лица, будто он жевал кусок мыла. Обернувшись, я не увидел Тэхёна — вероятно, он уже был далеко. — Эй! Гук! — крикнул Хосок, со злости сжимая мне запястье, — оставь его в покое. Отпустив его, он грузно спустился с крыльца и уставился на меня колким взглядом. Внутренности неприятно скрутило. Чонгук смотрел на меня так, будто ненавидел всем сердцем и мечтал придушить на этом же месте. Разочарованно вздохнув, наверняка оттого, что не может осуществить желаемое, он потопал прочь из территории дома, оставив меня молча хлопать глазами и провожать его спину. Дживон облегчённо выдохнул, разглаживая складки, которые остались после железного кулака и тоже посмотрел ему вслед. — Он обычно не такой… — пытался подобрать нужные слова Хосок. — Ты просто нарвался на его хреновое настроение, — неубедительно оправдал он друга. Дживон оторвался от стены и ничего не ответил. На следующее утро я узнал, что прошлой ночью они оба уехали в Сеул.