Инфернальные злоключения (старая версия)

Единственная вещь, которую он всё ещё любил в этом прогнившем мире, — это ливень, смывающий с него все его грехи. Подставить своё лицо под массивные капли, с облегчением выдохнуть, лишь бы не смотреть больше на эту падаль под ним, поднять и развести руки в стороны, отдаваясь этой сладкой неге с лёгкой улыбкой на лице, с блаженством закрыть глаза — это единственное, чего он хочет сейчас. Выкинуть чёртов кусок металла, которым он сейчас зарезал того бедолагу. Возможно, ему сейчас было бы жаль, возможно, он бы сейчас сорвал голос в истерике, глядя на изуродованное тело того парня, всё было бы возможно, если бы не негласные правила этого жестокого мира. Никогда не медлить, иначе тебя прирежут. Никогда никого не жалеть — тебя обманут. И никогда не проявлять слабость. За это придётся дорого заплатить. Парень никогда не забудет звук ломающихся костей, что теперь будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Один прокол — и тебе с удовольствием вскроет живот какой-нибудь другой ублюдок, желающий выжить. В противовес желаниям приходится крепче сжать пальцами ручку тонкого ножа, зажмурив глаза, успокоить поднимающуюся бурю внутри себя, громко выдыхая. Нужно бежать, пока никто не успел заметить его, но сначала нужно забрать скромный, но ценный в этом мире трофей. Три простых шага: открыть ношу, обшарить сумку, а затем бежать как можно дальше из этого глухого закоулка, стараясь не утонуть в густой грязи. Следы оставлять ему не нужно. Подросток резко хватает сумку, высыпая содержимое на себе под ноги. Вещи многое могут рассказать о хозяине. Его род деятельности, привычки, состояние… — Блядство! — не находя нужного среди кипы предметов, парень яростно кидает грязный кусок ткани на землю. Блядский нищеброд, что попался ему под руку! У него нет даже вещей, за которые можно было бы получить чёртовы спасительные таблетки, заменяющие пищу. Приходится приложить огромное усилие, чтобы не разбить в кровь собственные руки. Опять. Снова. Снова сорваться, снова причинить себе боль, снова… — Прекрати… дурак… если будет ещё одно заражение крови, не факт, что тебе помогут снова… — глубокий медленный вдох, а потом такой же медленный выдох, заставляющий сердце сбавить бешеный темп, — сначала найди того, кто будет помогать зализывать раны. Пусть и за какую-либо плату, но помогать. И как можно скорее, иначе в следующий раз успокоиться не выйдет. Юный преступник разворачивается, чтобы пнуть остывшую бесполезную тушу. Сегодня он прокололся. Сегодня ему придётся перетерпеть. И, возможно, найти ещё одного неосторожного случайного прохожего. Приходится сорвать мокрый, прилипший к голове капюшон, чтобы выполнить недавнее собственное желание, наконец, облегчённо выдыхая. Главное, чтобы эта слабость в дальнейшем не обернулась злой шуткой. Промокшая от дождя одежда неприятно липнет к тощему телу, позволяя парню спокойно выдохнуть, насладиться прохладой тёмного тупика. Выгнуться в спине, ощутить тихий хруст собственных позвонков и щёлкнуть остальными частями тела, чтобы почувствовать себя хоть немного расслабленным. Дожди в этих местах достаточно редкие, а парень совсем не хочет упускать эту приятную возможность, как хотел ранее. Но отдых приходится прервать, когда за углом слышатся чьи-то тихие шаги. Мышцы моментально напрягаются, заставляя мальчишку за секунду отскочить от трупа к стене. Приходится напрячь слух, чтобы расслышать хоть что-то сквозь оглушающий ливень. Он облажался. Но злиться он будет тогда, когда разберётся с этим недоразумением, которому именно в этот момент захотелось пройтись ночью. Совершить быстрые аккуратные, насколько возможно, шаги вдоль стены, крепко сжать ручку ножа, а затем резко прижать острое лезвие к высокому и чересчур тощему телу, сдвинув к переносице тёмные брови. — …удивительный маленький мальчик с потерянной судьбой, неожиданно вылетающий из тёмного проулка. В его невероятно потемневших зелёных глазах, до краёв заполненных решимостью, читаются лёгкая потерянность и страх, что с каждым словом, с каждой секундой только увеличиваются, заставляя и так быстрый пульс достичь бешеной скорости. Минуту назад он твёрдо приставляет тонкий нож к чужому горлу, ни секунды не колеблясь. Ещё в тупике он решил для себя, что убьёт любого, кто бы ни оказался за углом. Он дрожит больше от страха, окутывающего его, нежели от холода прилипшей к молодому телу толстовки… — шепчет чужой хриплый шёпот, обладатель которого оказался тем самым глупцом, вышедшим поздней ночью из тёплого убежища, — теперь он дрожит. Глаза в глаза. Не отрывается, боясь пошевелиться. Его пугает собственная медлительность… Парень крупно вздрагивает, когда чужая, слишком горячая для нынешней температуры, ладонь оказывается на его щеке, испуганно косится на неё, тяжело сглатывая, а потом быстро возвращает взгляд на отстранённое лицо странного незнакомца. Он начинает медленно дышать, чтобы унять страх, отводит глаза, колеблясь. — Тебе ведь таблетки нужны, я прав, так? — мужчина второй рукой отстраняет холодное оружие, с интересом рассматривая испуганное лицо, — тебе сколько? Мелкий рваными движениями убирает нож в карман толстовки, протяжно выдыхая большую порцию воздуха. Ему нужно бежать, пока этот ненормальный не заглянул в проулок. — Двадцать… три… — мальчишка берёт двумя трясущимися от холода руками его поднятое запястье, снова глядя в чужие глаза. — Я про возраст, дурачок, — мужчина хрипло смеётся, натягивая на своё лицо лёгкую улыбку, а затем кладёт вторую ладонь на другую щёку и притягивает растерянного парня ближе к себе, — подросток ведь. Дай угадаю, пятнадцать? — Я выгляжу таким мелким? — возмущение начинает нарастать огромной волной, но приходиться отвлечься на запах дури, что исходит от чудака, — отпусти меня, чёртов нарик! — но мальчишку лишь притягивают ближе, прижав к себе и укрыв его своей одеждой. На него тихо шипят, заботливо и бережно укрывая от стужи. — Замёрз совсем, солнце… как долго ты тут? — мягко проговаривает химик, сощурив свои мутные из-за препарата глаза, цветом они чем-то были похожи на старенький выцветший зелёный забор из не такого далёкого детства ребёнка. Буквально вчера он проходил мимо детского старого дома, мягко улыбаясь из-за нахлынувших воспоминаний, а теперь смотрит в чужие глаза такого родного цвета. — Ты ведь долго там стоял и совсем не торопился домой, а, насколько я знаю, этот переулок тупиковый? Так что ты там делал? Учитывая нынешнее положение мира, я могу предположить только один вариант, — чужие пальцы больно впиваются в бока мальчишки, вызывая испуганный вскрик и шипение со стороны последнего. Он упускает момент, когда сам оказывается прижатым к стене с приставленным к горлу собственным ножом. — Каково это поменяться хищнику с жертвой местами? — лезвием надавливают на горло, прикрывая доступ к воздуху, пока замерший подросток поднимает в панике перепуганные глаза, — неожиданно, дико…. На каждого хищника есть хищник побольше, так ведь? — мужчина усмехается, наблюдая за юношеским ужасом, за тем, как часто вздымается его грудная клетка, а глаза неотрывно смотрят прямо в душу. Удивительный мальчишка… Неожиданно, да, Рехнутов? Не ожидал, что это будут твои последние часы жизни, когда оставался здесь? Не ожидал, что отберут оружие, а потом приставят к горлу на твой же манер?.. Мысли ворохом начинают копошиться в молодой голове, пока юнец чувствует приближающееся смирение с собственной дальнейшей судьбой. У него нет тех, кто бы скучал по нему, нет тех, кто бы мстил за него, нет никого, кто бы спас его. Почему бы не отдаться смерти, раз выпала такая возможность? Жаль, что это произойдёт не в том месте и не в то время. Страшно? До усрачки. Будет ли жалеть? Ни капли! — Так сколько тебе лет? Ты так и не ответил, — лезвие по-прежнему держат у горла, но теперь позволяют спокойно дышать. — А разве это сейчас так важно? — подросток медленно выдыхает, прикрывая глаза, а затем сам плотно прижимается к прохладному металлу, — убей уже, а? Или тебе принципиально удовольствие растягивать? — Зачем тебя убивать? Ты забавный, — незнакомец по-птичьи наклоняет голову на бок с задорной улыбкой, — как тебя звать, малышка-мальчишка? Смущённый таким обращением подросток отстраняется от стали, оперевшись спиной о кирпичную поверхность стены, а затем быстро поднимает на наглеца хмурый взгляд. — Ян Рехнутов, семнадцать лет. Теперь ты доволен? — Более чем, — оскаливается мужчина, возвращая оружие в чужой карман, — Геннадий Поднакуров, двадцать девять лет, — произносит уже новый знакомый, снова заворачивая ребёнка в свою одежду. А Яну думается о том, что на улице и правда очень холодно, поэтому лишь расслабленно выдыхает, наслаждаясь чужим теплом, что так любезно отдаёт ему странный взрослый. И он уже знает, что это знакомство ничем хорошим точно не кончится.