Кто для меня ты?

Майк разболелся мощно, с температурой под сорок. Лежал, свернувшись в клубочек, тихий-тихий и на Петра Сергеича больше не рычал. Кашлял в кулак, чихал и помалу изводил на текущие в тридцать три бурных ручья сопли второй с утра рулон туалетной бумаги. Несчастный и на что-то ужасно обиженный. — Выгонят теперь с работы, — бурчал, — новую искать придется… И не факт, что найду похожую… Откуда теперь хавчик-то таскать? Петр Сергеич считал — из холодильника. Вон на кухне стоит, неслышно урчит мотором. Сам себя замораживает, сам себя размораживает — автомат. Еще бы и мылся сам, изнутри и снаружи, вообще бы ему цены не было. — Чайку заварить? — мужчина присел возле больного на край постели. — Или, может, бульончика чашечку? Майк не хотел ни бульона, ни чаю и выглядел очень несчастным. Переживал из-за работы, бедный, не знал еще — Петр Сергеич с час назад уже все обговорил по телефону с хозяином «того» ресторана и место остается за ним. Узнав, одновременно и обрадовался, и окрысился: я вас не просил вмешиваться! , кое-как сел и принялся сморкаться с жуткими трубными звуками. С грехом пополам прочистил нос, сунул смятую комком, насквозь промокшую бумагу в специально принесенный Петром Сергеичем для мусора пакетик и вздохнул, кривенько улыбнулся. — Простите, — сказал. — Я не хотел повышать на вас голос, нечаянно вышло. Все прекрасно понимающий и без слов Петр Сергеич скомандовал мальчишке: а ну подвинься, и прилег рядом с ним. — Не привык, когда заботятся? — спросил напрямую. — Чувствуешь себя зависимым? Так привыкай, пора — я от тебя не отстану. Еще и жить сюда перевезу вскорости. Готов к подобному повороту? Майк несогласно округлил слезящиеся глаза. Вроде, собирался мотнуть головой, но не мотнул, передумал. Облизнул пересыхающие от жара губы и оторвал от рулона очередную полоску бумаги. — Не готов, — пожал закутанными в одеяло плечами. — Отстань от меня, Петь, не дави. А то действительно сбегу. Перескочил на «ты» легко и непринужденно, разрешая Петру Сергеичу дальнейшие квохтания над своей гриппозной персоной. — Ты влюбился, да? — вскинул брови. — Сейчас сможешь внятно объяснить, кто для тебя я? Смотрел настороженно, чуть искоса, волчонок-волчонком. Наверняка смертельно боялся услышать: не влюбился, никто, просто сексуально-привлекательное свежее тело и смазливая мордашка. — Кто ты для меня? — Петр Сергеич, копируя мимику мальчишки, тоже вздернул брови. — Противнючий Чебурашка-нервотреп. А ну ложись обратно, распрыгался. И попробуй поспать, хорошо? — Чебурашка?! — Майк изумленно округлил рот, вдобавок к глазам. — Это почему это? — Потому, — Петр Сергеич из положения лежа толкнул мальчишку ладонью в грудь, и тот, не удержав равновесия, кувыркнулся на спину. — Чебурах! Майк дрыгнул спеленутыми одеялом ногами и завозился, устраиваясь поудобней. Умостил голову Петру Сергеичу на грудь и влажно зашмыгал носом. Хихикнул: — С тобой я точно почти все время Чебурашка. Валяешь меня, где ни попадя, пылюку мной с мебели вытираешь. Петр Сергеич аккуратно щелкнул красоту по лбу. — А ты против? Мне казалось — тебе нравится. Окай, впредь валять воздержусь. Майк отмахнулся обрывком сопливчика, муркнул что-то типа: не удержишься и замученно смежил веки. — Таки посплю, — прогнусавил, — глаза слипаются. И ведь уснул, конечно, отнюдь не сразу. Пригрелся в объятиях любовника. Убедившись — спит, Петр Сергеич осторожно выбрался из-под его обнимающей расслабленной руки и, стараясь ступать бесшумно, покинул спальню и аккуратно прикрыл дверь. «Надо срочно найти вазелин, — сокрушался, на цыпочках двигая по коридору к ванной, — мазать малышу нос, пока от сырости совсем не облез»…

***

Майк закрывал лицо руками и нос себе мазать не давал. — Петя! — сипел. — Прекрати! Я не маленький! Злился, ага, и пытался отпихнуть лезущего с напрасными нежностями любовника коленом. Петр Сергеич лишь смеялся: не собирался, на самом деле, опекать мальчишку настолько. Немножко дразнился, немножко баловался. — Намажу! — грозил блестящим от вазелина пальцем. — Ой намажу! И не только нос! А потом трахну! Хочешь? Майк утверждал — не хотел. Перекатился на бок и продолжал отпихиваться теперь уже обеими коленками, впрочем, не очень активно. Выглядел он после сна получше — действовали правильно подобранные фармацевтом в аптеке лекарства, хитро блестел глазами и почти не кашлял. — Горло болит? — Петр Сергеич все же изловчился и мазнул вредного Жихорку вазелином над верхней губой. — Распределяй, — велел ласкающим тоном, —  инфекция. Майк клацнул на «инфекцию» зубами и с нарочито брезгливой гримаской принялся растирать «гадость» по красным, припухшим от постоянной сырости крыльям носа костяшками. — Распределяю, — вздохнул, вдруг присмирев. — Я послушный. Смотреть на него сейчас было — любо-дорого, ну, Петр Сергеич и смотрел, с до сих пор обильно навазелиненным пальцем наперевес. — Добавить? — осведомился вкрадчиво, насмотревшись вдоволь. — Или хватит? Майк поморгал и приподнял с подушки голову, сам, добровольно подставляясь под экзекуцию. — Добавь, — разрешил. — Щипет — жесть, — помолчал немножко, грызя ноготь, и выпрямил ноги. Петр Сергеич хмыкнул, и Майк изъявил намерение сесть. — Чего в тебе больше, отца или мужа? — прищурился. — Впрочем, без разницы, не заморачивайся, — таки сел и закопошился, выпутываясь из одеяла, чем-то донельзя довольный. Гордый, независимый юный человек с непростой судьбой, до появления в его жизни Петра Сергеича не знавший никакой любви, в том числе — и родительской. Что ж, настало время наверстывать упущенное, нет? — Хочу есть, — вымолвил капризно. — Покормишь меня? — и лукаво подмигнул своему мужчине, мол, шутка. — Нажарю нам картохи, — прогнулся в пояснице, закидывая руки за голову — то ли потягиваясь, то ли совращая. — С луком. Будешь картошку, Петь?

***

Картошку чистили вместе, потом резали — тоже вместе, в два ножа, толстой соломкой, как на чипсы. — Врачи утверждают, — сипел Майк, — что фритюр — очень вредно. Типа часть масла окисляется кислородом и образует канцерогены. С другой стороны, — он вывалил готовую соломку на разогретую заранее сковородку, — эндорфины от удовольствия поедания фритюра. Вот и решай, блядь, — цапнул с полочки солонку, — рак или кайф. Непростой выбор. Петр Сергеич молча протянул разболтавшемуся мальчишке блюдечко с шинкованным луком, слушал. Майк быстро посолил картошку, посыпал ее сверху луком и потянулся за перцем. — Нечего решать, — притопнул ногой. — Перед нами — альтернативный вариант. Не фритюр, масла тут — самый необходимый минимум, зато какие вкус и аромат — закачаешься! В нашем детдоме картошку жарили редко. Отваривали и бодяжили из нее пресное полужидкое пюре. К пюре подавали слепленную из хлебного мякиша котлету, капустный салат, изредка — винегрет. Хочешь, завтра забацаем винегрет? Делать умеешь? Петр Сергеич умел делать винегрет и кивнул. — Научишь, как? Новый кивок, и белозубая улыбка Майка. — Я в детстве мечтал стать поваром, — мальчишка, не глядя, поперчил уютно шкворчащую жареху. — Чисто чтобы всегда вкусно готовить себе и друзьям. Когда выпустился, понял одну очень простую штуку: нет продуктов — нет и готовки, и здесь бессильны рецепты из интернета. Макароны, каши, картошка, яйца, дешевые слипающиеся покупные пельмени, суп с лапшой, хлеб, сыр, сосиски. Ну, щи еще, борщ, рассольник, иногда минтай или хек. В общем, — он взмахнул лопаточкой, — повар во мне накрылся медным тазом — финансы поют романсы. Только курицу с черносливом и научился нормально в духовке запекать. Винегрет или курица? Петр Сергеич аккуратно отвел рукой в сторону мелькнувшую у лица лопаточку, обнял заметавшегося мыслями между одинаково привлекательными для него курицей и винегретом любимого и чмокнул в сопливый, красный нос. — Плов, — предложил альтернативу. — Миш, у тебя, кажется, картошка подгорает.