Кто для меня ты?

Завтрак готовили вместе, около полудня — не на шутку увлеклись испытаниями утренней эрекции Петра Сергеича и прокувыркались куда дольше, чем планировали изначально. Не морочась, нажарили яичницы с помидорами и колбасой, плотно поели, и Майк засобирался на работу. — У нас сегодня какой-то детский праздник, — пояснил Петру Сергеичу с грустинкой. — Попросили приехать к трем. В общем, расстались. Мальчишка убежал вниз по ступенькам, а Петра Сергеича вновь обступила удушающая пустота. Чтобы как-то отвлечься, мужчина решил было затеять уборку и вдруг, вздрогнув, облился ледяным потом: вчерашний гонорар, приличная пачечка тысячерублевых купюр, остался лежать на полочке для ключей у вешалки. Вытащил из кармана вместе с мобилкой и забыл припрятать в сейф. Ну все, наверняка деньгам каюк. Вряд ли детдомовец упустит подобный жирный куш. Прощай, котенька… Метнулся в прихожую и застыл столбом — вот они, деньги. Перетянуты резиночкой, в целости и сохранности. Под деньгами что-то белеется. Схватил бумажку, поднес к глазам и едва не прослезился — на бумажке-то чем-то острым, то ли ключом, то ли ногтем, выцапапано кривое сердце. И когда Майк успел оставить напоминалочку, вроде, почти не разлучались, разве что в туалет. Чудо, а не мальчик. Как бы от переизбытка запузырившихся игристым шампанским в груди чувств не схлопотать инфаркт. В общем, потекший розовой умильной лужицей Петр Сергеич порывисто поцеловал бумажку, метя вытянутыми уточкой губами в сердечко, и бережно, опасаясь помять, спрятал ее в нагрудный карман рубашки, туда, где под ребрами часто-часто стучало сердце. Постоял еще чуток, отпыхиваясь, сгреб деньги с полочки мелко дрожащей от схлынувшего напряжения рукой и бодро, словно двадцатилетний, поскакал на кухню хлебнуть конъячку. По дороге к бутылке мужчина мурлыкал какой-то веселый танцевальный мотивчик. «Майк, милая лапочка Майк! — пела его окрыленная душа. — Не обокрал, хотя видел и даже трогал деньги! Вернется ко мне вечером! Ура, жизнь прекрасна!» Время за уборкой, под конъячок, летело незаметно. Петр Сергеич, сияя новой монеткой, пылесосил ковры и вытирал с книжных полок пыль влажной тряпочкой, горланил песни, а между песнями периодически перекидывался с Майком смс-ками. Мальчишка отвечал стабильно, хотя порой — с небольшими задержками, и ни разу не позвонил, не наехал на Петра Сергеича — имейте совесть, мешаете работать. А потом он наконец вернулся, усталый и зевающий. С порога, не стесняясь возможных свидетелей-соседей, обнял вышедшего встречать Петра Сергеича и подставил губы — целуйте. — Так скучал, — замурчал, — так скучал… Вы тут без меня ужинали? Я еды принес — чипсов, запеченной горбуши, пироженки… Добытчик. Ничего не готовивший, — уборка же, — Петр Сергеич жадно сграбастал мальчишку в охапку и потащил в спальню вместе с кроссовками, немытыми после улицы руками и изрядным, шуршастым пакетом ресторанной халявной жратвы. Пакет тонущая друг в друге парочка посеяла у кашпо в дверном проеме и завалилась на кровать, любиться. Петр Сергеич торопливо раздевал котеньку и тихо, про себя, поражался собственной мощной эрекции. Вроде, под сраку лет, утром дважды кончил, а поди ж ты — стоит, как у молодого без всяких предварительных. Классно. Майк принял идею с сексом со странной прохладцей, шмыгал носом. Петра Сергеича, конечно, не отталкивал, но и не зажегся, как обычно, в ответ на ласки фейерверком. Сам горячий, ладони и стопы ледяные, льнул, прося скорее нежности, чем наслаждения. Кончил он, впрочем, в кулак весьма бурно и, отпущенный тоже кончившим любовником, свернулся калачиком и прикрыл глаза. — Душ приму утром, — пробормотал, вслепую натягивая на себя одеяло. — Спокойной ночи, — и почти сразу задышал глубоко и ровно. Или совсем замотался, или заболевал. Петр Сергеич оставил мальчишку отдыхать, запаковался в махровый теплый халат и перебрался на кухню, ужинать и пить чай.

***

Майк спал беспокойно — стонал и крутился туда-сюда, кашлял. Он уже был не просто горячий — очень горячий и все норовил подпихнуть под Петра Сергеича отчаянно мерзнущие руки-ноги. Не преуспев, утянул на себя одеяло целиком и завернулся в него, как в кокон, по макушку. Дрожал в ознобе, никак не мог согреться. Пришлось будить, поить, мало чего соображающего спросонья, горячим чаем с малиновым вареньем и медом, кормить парацетамолом и укладывать обратно. После — обнимать, согревая, и целовать в постепенно влажнеющий от выступающей испарины лоб. Ну не дурак был Петр Сергеич, уже понял — влюбился по уши, сопротивляться поздно, вот и отдался любви без остатка. Будет теперь ухаживать за заболевшим котенькой, заваривать ему чай и греть ножки. И котенька, такой насквозь гриппозный, не убежит на работу. Минимум трое суток вместе, вкуснота. Ох, как же мужчина ошибался насчет котеньки… Проснувшись поутру осипшим, с полностью забитым носом, Майк, едва разлепив воспаленные веки, подорвался сначала в туалет, потом в душ. Искупался, почистил зубы и, одевшись, вознамерился готовить завтрак. — И как это я вчера не понял — заболеваю, — сокрушался, сморкаясь в бумажные салфетки. — Притащил вам вирус, вы теперь наверняка заразились. Слезных увещеваний Петра Сергеича полежать мальчишка не слушал. Постанывая от болей в мышцах и кашляя в сгиб локтя, споро пожарил яичницу, настрогал из двух оставшихся помидорин и последнего огурца салат, заправил его порезанным кольцами репчатым луком и принялся накрывать на стол. А самого пошатывало от слабости. Герой. Петр Сергеич столь мужественно болеть не умел, даже при температуре тридцать семь и пять расклеивался и заваливался в постель помирать. Завтракали в молчании. Майк вяло гонял вилкой по тарелке куски яйца и давился кашлем, Петр Сергеич пытался его жалеть, впрочем, безуспешно — закаленный прошлыми лишениями детдомовец не нуждался в жалости, огородился забором из колючек, шипел. Недоеденную яичницу он, со вздохом сожаления — пропадают продукты, выбросил в мусорное ведро, опять трубно высморкался, сполоснул свои столовые приборы и по стеночке уполз в спальню. Неужто сдался и сейчас позволит Петру Сергеичу вокруг себя похлопотать? Хрен — мальчишка, взяв в спальне валяющийся на подоконнике кошелек, снова по стеночке проволокся в прихожую, обуваться. — Ты куда намылился! — ужаснулся перемещающийся следом за ним по квартире Петр Сергеич. — Упадешь где-нибудь по дороге! — На кудыкину гору, — мрачно ответствовал Майк, шнуруя внаклонку кроссовки. — Куда-куда — в аптеку. Куплю капли в нос и сироп от кашля, потом — домой. Комнаты хорошо проветрите и белье постельное после меня поменяйте, может, пронесет еще. Завязал шнурки, выпрямился с явным трудом и потянулся к замку, отпереть. Тут-то терпение Петра Сергеича и исссякло. Как вчера сгребя гордого упрямца в охапку, мужчина на руках вернул его, дрыгающего ногами, в спальню и кулем сгрузил на кровать. — Кроссы, носки долой, — приказал, чеканя слова. — Кидай на пол. Разделся. Лег. Болеть будешь здесь, под моим присмотром. В аптеку за лекарствами сгоняю, — и прикрикнул строго: — Выполнять! Сидящий Майк смигнул, открыл рот, закрыл и, потемнев глазами, наклонился распутывать шнурки. Разувался медленно, нехотя, будто ломая себя, так же нехотя вжикнул молией ширинки, стянул джинсы… и шустро, спасаясь от шлепка под ягодицы, юркнул под одеяло. Откатился к стене, попутно запаковываясь в одеяло, аки в кокон, и гневно из этого кокона зазыркал: — Произвол! Мы так не договаривались! Мне надо домой! Перт Сергеич, теряя горизонты, угрожающе взрыкнул, продемонстрировал мальчишке плотно сжатый кулак и, пиная перед собой его кроссовки на подобие футбольных мячей, с помпой покинул спальню. Нагреет кипятка, напоит любимого чаем и побежит в аптеку. После — в ближайший маркет за курицей, варить больному целебный бульончик. Перспектива заразиться гриппом не пугала совершенно — бог поможет, упасет, войдя в положение.