Кто для меня ты?

Шмотье прибыло на следующее утро с посыльной — полноватой девушкой в кожаной куртке, с мотоциклетным черным шлемом на голове. — Распишитесь в получении, — девушка через порог протянула отпершему босому Майку два пухлых бумажных пакета с логотипом бутика и квитанцию, — вот здесь. Майк попятился, не ожидал подобного нападения. — Момент, — отмахнул девушке. — Хозяина квартиры позову, — и, обернувшись через плечо, закричал: — Петь, тут что-то привезли, какие-то пакеты! Это к тебе? Петр Сергеич выглянул на шум из ванной, во рту зубная щетка, узрел посыльную и поспешно ретировался за халатом, ибо чистил зубы нагишом. Он появился спустя примерно минуту, уже без зубной щетки, благоухая недавним сексом и мятной зубной пастой. Завязывая пояс, приветливо улыбнулся мнущейся на лестничной клетке девушке. — Ко мне, ко мне, — закивал, успокаивающе похлопав Майка по боку. — У вас есть ручка, да? Посыльная кивнула и вытащила из кармана курточки простенькую шариковую ручку. Петр Сергеич чиркнул на квитанции подпись в указанном ей месте, забрал пакеты, и распрощались. — Что это? — Майк запер дверь и повернулся лицом к странно посерьезневшему любовнику. — Пицца на дом? Китайская лапша? Логотипа на пакетах мальчишка не признал в упор, скорее всего вообще не знал о существовании такого бутика, смотрел с любопытством и вроде принюхивался. Он-то принюхивался, а Петр Сергеич дрожал, ожидая скорого непременного скандала. Под каким соусом станет дарить Майку столь дорогую одежду, а? И чем думал, делая заказ… Не дождавшись от мужчины внятного ответа, Майк нахмурился и пристально уставился на пакеты. — Риал мод, — прочитал надпись под логотипом на ближайшем. — Шмотки, что ли, — фыркнул равнодушно. — Ну ты и тряпичник, Петь… старое носить — не переносить, шкафы ломятся… — развернулся на пятках и вознамерился топать на кухню, готовить завтрак. Робеющий Петр Сергеич осторожно придержал мальчишку за плечо. — Шмотки, ага, — вздохнул. — Только не мне — тебе. Ругаться будешь? Майк крутанулся обратно, сунул руки в карманы джинс. — Мне? — вскинул брови. — М-м-м… Небось, стоят кучу бабла? Петр Сергеич обреченно подтвердил: стоят и внутренне весь скукожился. Сейчас котенька вырвет у него пакеты, и один стареющий певец получит ими по морде больно. Не вырвал — мужчина пугался напрасно. Кусал губу, молчал и с интересом изучал обои на стене. Потом, потупив взор, вымолвил в пространство тихо-тихо, почти шепотом: — Спасибо, конечно… Но… мы же договаривались — никаких подарков, — и вспыхнул жарким румянцем — аж прикрытые малость волосами уши заполыхали. — Как я объясню… обновки друзьям, — продолжил в пол, — насосал? Так я с тобой сплю не за вещи и не за деньги — у нас чувства… Фактически признался Петру Сергеичу в любви, дико смущаясь и едва не плача. — Я хочу быть тебе равным, — шмыгнул носом. — Не пассией знаменитого певца. Понимаешь, нет? Про равных Майк ой, загнул — ему до гонораров Петра Сергеича горбатиться или горбатиться, и вряд ли дорастет даже через десять лет, а пассии… Мужчина не считал мальчишку пассией. Кто угодно, но не соска на содержании. Сын, любимый, партнер. — Партнер? — Майк продолжал изучать половицы. — Издеваешься. В сыновья к тебе тоже не пойду, инцест — мерзость. Где дракон, спасти принцессу? Застрял в пробке? Ерепенился, короче, хоть и не очень активно, и явно растерялся, размышлял, как поступить дальше. Ссориться с Петром Сергеичем не жаждал, принять от него подарки мешала гордость. — У нас в детдоме, — начал издалека, пальцами левой ноги двигая по полу мифическую соринку, — в старших группах некоторые ребята завели папиков. Бегали на свиданки через дыру в заборе, потом хвастались друг перед другом разными красивыми вещами. — Петр Сергеич не перебивал, и Майк, спотыкаясь на некоторых словах, продолжил фальцетом: — И я бегал. Презирал себя, но бегал. Меня мужик один подкармливал, ну и тепла хотелось, ласки взрослого человека. Встречались больше года, и исчез. Может, переехал, может, умер. С концами, — зажал ладонью рот и метнулся к туалету, давясь рвотными позывами. Разнервничался, бедный, вспоминая позорное, по его мнению, прошлое, вот и потянуло на поблевать. Вполне нормально на нервах. Возле детдома, в котором вырос Петр Сергеич, педофилы не околачивались — городок маленький, не забалуешь с несовершеннолетней клубничкой, и сводимые с ума гормонами мальчики-подростки по ночам дрочили друг другу, шугаясь на каждый звук из коридора до ледяного пота. Запялят воспиталки — то-то скандал получится с ором до небес. Отдрочив, юркали в свои кровати нашкодившими мышками и, до макушек укрывшись одеялами, поспешно облизывали испачканные спермой ладони: вытрешь о полотенце — вычислят по следам наутро. Брать в рот Петр Сергеич, тогда — Петя, научился уже после выпуска, в армии, и сосал дружкам-солдатам и некоторым офицерам не за прикорм типа печенья или шоколада — ради удовольствия. В армии же был замечен за голос… В туалете Майк проторчал минут десять и выполз оттуда пунцовым, аки вареный рак, и пришибленным. — Ладно, — буркнул, старательно пряча глаза. — Концерт окончен, вертай шмотье в магаз, в котором заказывал, или припрячь до моей днюхи через полтора месяца. И не обижайся — я действительно не шлюха. Для таких дорогих подарков нужна веская причина. Петр Сергеич в последний раз умоляюще взглянул на упершегося рогом мальчишку и покорился судьбе. Возвращать заказ мужчина не собирался: полежит до Мишкиной днюхи — места не пролежит. А запылится — все равно стирать перед ноской. Фигня. На том и порешили и, исчерпав конфликт, двинулись: Петр Сергеич — прятать пакеты и сокрушаться о сложном характере котеньки, Майк — на кухню к плите, бурчать недовольство любовником, мол, за шлюху держит. Мирились сильно позже, отзавтракав, на угловом кухонном диванчике, и Петр Сергеич активно оспорил вопрос, кто в их паре соска. Мучил вредного Мишку долго, со вкусом и заставил его, захлебывающегося стонами, метаться головой по подголовнику и умолять об оргазме. Довел до полного исступления, чебурахнул на спину и трахнул с кайфом по слюням. Чтобы поменьше выпендривался, именно. И помнил, кто в доме хозяин. Вбивал мальчишке науку через жопу с достойным двадцатилетнего энтузиазмом и трясся спустить раньше времени. Бог упас. Не спустил. Впечатленный напором Мишка конкретно сорвал криками голос и, наконец бурно извергшись к себе на живот без помощи руки, обмяк в состояние, близкое к обмороку. Позабыл и про гордость, и про колючки. Лапочка, целовать не перецеловать. И не избалуешь засранца — печаль.