Кто для меня ты?

Звонок Коляныча застал Петра Сергеича врасплох. — У меня сегодня днюха, — сообщил мужик другу, поздоровавшись. — Приглашаю вас с Майком вечером к нам. Подарков не надо, это спонтанная вечеринка. Сказать, что Петр Сергеич растерялся — не сказать ничего. Похлопал глазами, аки сова, и вздохнул: — Майк, наверное, откажется. Он стесняшка. Коляныч фыркнул: — Уговори. Ждем к шести, — и сбросил вызов, гад. Легко сказать — уговори. Майк упертый — тихий ужас. Не силком же его тащить, честное слово? Придется уламывать. Майк, услышав о дне рождения Коляныча, вроде обрадовался, потом столь же внезапно сник. — Я… я не могу пойти, — наморщил лоб. — Мне одеть нечего. Не хочу тебя позорить. Иди один, — и загрустил, скуксился, понимая: придется расстаться с любовником — отправит ночевать домой. Петр Сергеич с трудом удержался, чтобы не обнять мальчишку, и так уже совсем затискал, и осторожно возразил: — Есть, забыл? Еще не мерянное даже, с ярлыками. Я без тебя не пойду, мне там будет холодно. — Не пойдешь? — Майк беспомощно вскинул брови. — Григорий Николаич обидится… Что же делать-то? Я его очень уважаю, мировой дядька. Что делать, что делать… Успокаивающе потрепав Майка по плечу, Петр Сергеич чуть ли не галопом сбегал в спальню, достал из шкафа пакеты с логотипами и вернулся обратно на кухню. С некоторым раздражением шмякнул оба на разделочный стол. — Вот, — пробурчал, пряча улыбку. — Это твое, ты помнишь. Если кинем в стиралку прямо сейчас, до обеда как раз успеет высохнуть. Майк резко сел на диванчике прямо, сдвинул колени. — Ты настырный, — мяукнул и закусил костяшки. Сто процентов умирал от совершенно детского желания посмотреть, чего там ему накупили, но пока держался, сопротивлялся соблазну. Ну, Петр Сергеич и не стал торопить события. Продолжая сохранять серьезную мину, сунул руку в ближайший пакет, пошебуршался там и достал сложенные джинсы. Встряхнул их, расправляя, и приложил к себе. — Не мой размерчик, — покачал головой. — Жаль, отличная вещь, — сложил джинсы пополам и небрежно бросил рядом с настороженно моргающим Майком на сиденье. — Дальше, — мурлыкнул, повторно запуская руку в тот же пакет. Извлек голубую водолазку и опять приложил к себе: — Хорошая водолазочка, выбирал под цвет твоих глаз, котенька. Майк зарычал на грани слышимости, вскочил и вырвал у мужчины водолазку. — Ты садист! — зашипел, оскаливаясь. — У меня принципы, понимаешь?! Строгие! — увернулся от поцелуя в нос, наклонился и взял с дивана джинсы. — Померяю, — кивнул, частично прогибаясь под напором обстоятельств. — Потом решу. Петр Сергеич мысленно заорал: победа, гип-гип ура! и и принялся наблюдать, как Мишка сначала раздевается до трусов, потом облачается в новье. Голубую водолазку мальчишка отверг, выбрал синюю однотонную футболку. — Нормальное сочетание? — спросил, завершив одевание. — Тебе нравится? Петру Сергеичу нравилось. — Надо зеркало, — Майк застенчиво потеребил растрепанную челку. — Я в прихожую, Петь. Подожди тут. И пропал. Петр Сергеич прождал пять минут, десять, пятнадцать, плюнул на все и вся и пошел за мальчишкой. Тот стоял, оперевшись на зеркало ладонями, из-под плотно сомкнутых век катятся по щекам слезы, и не шевельнулся на звук шагов. — Спасибо за прекрасный подарок, — выговорил, глотая рыдания. — Позвони Григорию Николаичу — мы приедем. О чем думал, чем выжигал сердце? Не разберешь. Мокрое лицо застыло восковой маской, искусанные губы кривятся. Обнять, не обнимать? Как бы не исколол выпущенными колючками. — Звони! — голос Майка взвился в гробовой тишине прихожей режущим слух визгливым дискантом. — Я ненавижу повторяться! — и уже шепотом: — Звони. Петр Сергеич поскреб ногтями подбородок, скрипнул зубами и как в омут приказал: — Переодевайся в старое, вещи в пакет. К черту Коляныча, я с ним позже объяснюсь. Лучше сходим в кино. Майка передернуло крупной судорогой от затылка до пяток. Миг, и мальчишка, по-прежнему не открывая глаз, медленно отлепился от зеркала и вслепую протянул Петру Сергеичу руки. — Обними меня, — всхлипнул, перестав сдерживаться и отбрасывая пустую гордость к хуям. — Я же чую — ты хочешь. Не сдался, иное — распахнул любимому мечущуюся, терзаемую сомнениями душу. Ломал ли сейчас себя? Да, конечно, и смертельно боялся — совершает огромную ошибку, доверяясь. Петр Сергеич целовал прильнувшего потерянным котенком мальчишку и внутренне корчился — свершилось, пути назад нет. Добровольно принятая на плечи ответственность и давила к полу каменной плитой, и окрыляла. Ошибется — Майк, скорее всего, сгорит в яркой вспышке как человек. Превратится в беспощадное, хладнокровно-расчетливое чудовище, зацикленное на деньгах, и в мире прибавится разбитых сердец. Рухнет в разврат. Станет прыгать из постели в постель, меняя богатых покровителей, как перчатки, благо внешность позволяет, и заглушать инстинкт самосохранения дурью или алкоголем. За сорок лет жизни Петр Сергеич перевидал немало таких мальчиков — заканчивали они плохо. Истаскивались, опускались ниже и ниже и исчезали где-то по наркоманским притонам. Около половины его детдомовских друзей тоже так сгинули, их имена-фамилии неумолимо стирало сучное время. — Любишь? — всхлип. — Люблю. — Поклянись, — всхлип. — Чем? — Голосом. Без голоса ты никто, будешь машины разгружать, — всхлип. — Клянусь голосом — люблю. Пусть я онемею, если вру. Закаркаю вечно простуженной вороной. — В кино? — всхлип. — В кино. — Там абсолютно точно показывают какую-нибудь тошнотную бредятину, — всхлип. — Мы сильные, мы выдержим. Максимум — свалим в середине. — И ты не рассердишься — потратился из-за меня на ерунду? — всхлип. — Не рассержусь. Твое спокойствие — не ерунда. — Точно? — вхлип. «Черт, сырости понаразводил — море-океан». — Кино можно позырить в телике, — всхлип, — бесплатно. — Можно, но большой экран круче. Ради экономии прогуляемся до кинотеатра пешком и откажемся от колы и попкорна. — От попкорна?! — а где всхлип, кхм? — Кино без попкорна с колой — не кино! Так нечестно, Петь! Петр Сергеич хихикнул и разомкнул объятия. — Переодевайся, Миш, — подтолкнул наконец соизволившего открыть глаза мальчишку к кухне, — и отчаливаем. После кино с попкорном и колой купим по мороженому и съедим его прямо на улице. Годится? Майк приподнял в намеке на улыбку уголки рта — годится, огладил мужчину по предплечьям ладонями и, подволакивая ноги, ушел на кухню. С собой не пригласил, вредитель. Наверное, позовет, когда переоденется.