Пристанище / Heart(h) and home

A s t o r y a b o u t l o v e l e t t e r a n d p a r t y a t J e o n g’s h o u s e

Songs: (Before party): BTS — The Truth Untold (On party): Ozzie — Gangsta/ Chase Athlantic — Swim/ BTS — Boy Meets Evil (After Party): В основе письма лежит песня Killstation — Perception BTS — Love Is Not Over

* Y o o n g i’s f l a s h b a c k *

События до вечера у Чонов. Включить BTS — The Truth Untold       На календаре было 10.04.2016. Юнги поставил себе этот злоебучий календарь на стол не для того, чтобы отмечать какие-то важные дни в нем, а для того, чтобы видеть картину того, сколько времени он не мог спокойно засыпать без мыслей о своём Сокджин-хёне. О его сильных, но таких изящных и заботливых руках. О его худых широких плечах. О тембре его голоса, способного залечить любые раны. О его чёрных глазах, в которых отражалась вселенная. О его губах, которые хотелось очень долго и много целовать. О всех качествах, что Сокджин сочетал в себе — о всём, что в нем было. Юнги смотрел на календарь и видел то, сколько времени всё это было желанно для него — почти 3 с половиной года. Юнги сидел за рабочим столом, сложив ноги на чёрном офисном кресле и уставившись лицом в лист бумаги перед собой. Юнги никак не мог потянуться к ручке и взять ее в руки — чувство волнения в груди мешало ему нормально двигаться. Это первый раз, когда он пишет письмо. К тому же письмо, в котором рассказывает о своих чувствах. Шуга проверил время в телефоне: 16:34. В 8 вечера он собирался ехать к Чонам и не хотел опаздывать. Хосок и Чонгук решили устроить «культурный вечер с бухлом, вкусной хавкой и музоном», как выразился последний, в своём стиле и позвали всю их компанию в первую очередь, а после еще и половину универа блять. Конечно же там будет и Сокджин-хён. Поэтому Юнги сейчас и сидел за своим столом, потерянно уставившись на лист бумаги. Надо было наконец расставить все точки над «i» и признаться Сокджину во всем. Шуга, блять, презирал себя за то, что собирался преподнести это вот в такой форме. Но именно так, он считал, будет вернее всего. Хотя бы потому, что так будет легче для них обоих. Юнги не хотел думать о реакции Джина — он уже был готов ко всему, лишь бы разгрести свои чувства к хёну и просто поставить того в известность. Юнги начал писать. Ему было сложно подобрать начало, а в конце — сложно было остановиться. Его сердце безжалостно пробивало ему грудную клетку. Казалось, что эта боль от ударов собственного сердца была ощутима каждой нервной клеточкой. Прочитав конечный вариант, парень сам удивился, как он смог такое написать будучи трезвым. Однако больше он притрагиваться к этому письму не хотел — просто не мог. Этот лист, кажется, ощущался тяжелым в руках, а его края могли изрезать руки даже после легкого прикосновения. Шуга свернул письмо вчетверо и перевязал этот сверточек тонкой ниткой какого-то охристого оттенка. Юнги не убил бы свои чувства, в случае отказа — нет. Он просто бы больше никогда не побеспокоил хёна ими. Это было бы первым и последним разом. Это «нет» стало бы для Юнги первым и последним. Он никогда больше не позволил бы себе нарушать покой хёна своими чувствами. Положив свёрточек в карман рюкзака, Шуга ещё раз проверил время. 18:25. Сколько он сидел над письмом? — Шуга не уделил внимания этому вопросу и пошёл собираться к Чонам.

* * *

      Юнги растирал по шее маслянистые лавандовые духи, постоянно теребя свою футболку красного цвета в бело-фиолетовую полоску. Он был почти готов, как вдруг его отвлёк телефонный звонок. Это был Джин. Юнги судорожно сглотнул и машинально ответил на звонок. — Алло, хён? — Юнги-я? От звука собственного имени, сказанного голосом этого человека, Юнги поплыл сразу же. — Да, хён. Я уже почти собрался и скоро буду готов выходить. — Я тут как раз неподалёку от тебя. Я зайду за тобой? Пойдём к ребятам вместе. «Вместе» заставило Юнги прикрыть глаза от ощущения мурашек по телу. Шуга нервно облизнул губы, перед тем как ответить хёну. — Да, но не поднимайся. Я сейчас сам выйду к тебе, хён. Скажи, где ты сейчас? — Я перешёл дорогу и сейчас уже около твоего комплекса. Через пару минут буду у входа. — Окей, я уже выхожу Джин-хён. — Ты можешь сильно не торопиться, Юнги-я, я могу и подождать. Черта с два, а я уже не могу ждать того, когда увижу тебя наконец. — Нет-нет, хён. Я правда уже готов. Там холодно? — Не особо. Легкий ветер, но это мне так. Ты же лучше накинь что-нибудь сверху или хотя бы возьми с собой. Я ведь знаю, что ты в такую погоду легко замерзаешь, Юнги-я~. Когда Джин произносил имя Юнги — Юнги млел. Но когда Джин произносил его с улыбкой — Юнги хотел захныкать и начать истерить от того, как ему сносило башню от такого тона. Перед Джином Юнги не хотел выебываться и демонстрировать свою выдержку, устраивая себе тест-драйв, чтобы впечатлить хёна. Перед Джином Юнги хотел быть тем, кем он на самом деле является — чутким и нежным парнем. Сам Шуга никогда перед кем-либо не заявил бы о наличии в себе таких качеств. Но перед Джином он был бы готов их раскрыть. Он доверял своему хёну. Но доверял ли так ему его хён? — Шуга не знал. И Юнги уже совершил шаг к ответу на вопрос об этой близости: либо она будет достигнута, либо она так и останется жить в душе Юнги. Одетый в свободные чёрные джинсы с дырками, весеннюю черную куртку поверх футболки и в высокие белые кроссовки, Юнги спешно вышел из своей многоэтажки, подтягивая на плечи рюкзак. Он сразу начал выискивать глазами хёна. И быстро его нашёл. Юнги уже не удивляло то, как быстро Джин мог уловить его внимание, сам того не подозревая, и то, что каждый раз он выглядел по-божески красиво. Шуга каждый раз давал себе хотя бы секунду на то, чтобы в очередной раз поглазеть на своего безупречного хёна. Чёрные, волнистые и уложенные в без того воздушную причёску волосы Джина ветер потрепал еще сильнее. Юнги, видя это, хотел сам оказаться ветром и не один раз утонуть в этих смолистых блестящих прядях. Джин стоял, залипая в телефон. Солнце не особо торопилось заходить, и еще пока дневной солнечный свет красиво играл на медовой коже Джина, оставляя на кончике его аккуратного носа легкий блик. Парень был одет в джинсовку поверх какой-то черной кофточки. И на нем идеально сидели его чёрные джинсы. Юнги направился к хёну и уже радовался предстоящим приветственным объятиям. И получил их. Этот чертов запах корицы и ванили. Хён окутал в него Юнги, тепло обняв младшего и случайно (а может и неслучайно, кто знает) прижав его к своей шее чуть ближе, чем нужно. У Юнги этот запах будил бабочек в животе и ассоциировался со всем самым родным и желанным. С любовью, теплотой и заботой. С домашним очагом. Единственным пристанищем — с его хёном. При встрече они здоровались тихо, чаще просто обнимаясь. По пути до остановки так же тихо болтали. Об универе, об ожиданиях от сегодняшнего вечера и том, как оба проводили до этого день. В автобусе их беседа затягивалась, становилась громче и разбавлялась своеобразными каламбурами Джина и их общими локальными шутками. Доехав до элитного комплекса, где живут братья Чон, ребята удостоверились в том, что приехали вовремя и направились в огромное высотное здание. Юнги ненавидел оставаться с Джином в лифте, потому что вокруг них становилось меньше пространства. Да, в этом блять весь Шуга — хотеть максимально сократить дистанцию между ним и хёном, но при этом бояться оставаться с ним наедине в лифте. Все дело было в том, что Юнги точно не знал, хочет ли этого хён, ведь старший всегда сам уделял огромное внимание такой вещи как личное пространство. И ещё в том, что нахождение в лифте с Джином заставляло Шугу думать о том, что все вокруг слишком, блять, интимно… А тогда, когда они там были не одни — слишком, блять, небезопасно. Зашли ребята в квартиру без стука, как Чонгук и просил. Тем более с площадки уже была слышна музыка и вообще весь накатывающий движ. Джин пропустил Юнги вперёд. И, войдя, они оба были встречены Хосоком с распростертыми объятиями и с его фирменным: «уоооооу, а мы вас уже не ждали, а вы соизволили явиться» Он говорил это даже тогда, когда кто-то приходил без опозданий и даже тогда, когда музыка не херачила на всю квартиру. Пройдя к арке в студию, Юнги и Джин все равно держались вместе и уже были в предвкушении этого веселого вечерка. Юнги понимал, что следует на какое-то время освободить себя от мыслей о любимом и дать себе расслабиться после совершения трудного шага.

* p a u s e o f f l a s h b a c k *

* P a r t y t i me *

      Квартира Чонов находилась в центральном районе Сеула. Этим было уже сказано многое. Выполнена она была в современном стиле. Хер его знает сколько было точно метров квадратных по площади в ней, но одна лишь студия с панорамным окном была по площади равна неплохому офису крупной финансовой компании. В этой самой студии, в зоне гостиной белый диван в форме буквы «г», ранее стоящий в центре, был разобран по частям и придвинут к двум смежным стенам. Цвет стен был белым, а пол был из светлого дерева. На двух противоположных стенах висели какие-то неброские изображения в рамках, на узком деревянном столике сбоку от входной арки был аккуратно поставлен один единственный комнатный цветок — все это ради гармонирующего декора в интерьере. Ранее лежащий со стороны гостиной белый ковёр был убран куда-то. Зона кухни — со светлыми стенами. Барная стойка и весь кухонный гарнитур были длиной почти в полстены, но компактно умещались и гармонировали с интерьером. Обеденный стол на 8 человек был приставлен к перегородке между кухней и гостиной. Он был доверху забит закусками и бутылками с алкоголем — хумус с кукурузными чипсами, оливки, различные снеки, начос и чили, всякие соусы, блюдца с фруктами, тара с сырами, морепродукты по типу каких-нибудь креветок и кальмаров, три вида пиццы и много чего фритюрного. Из неалкогольных напитков на полу стояло пять полуторалитровых бутылок колы, а еще несколько коробок апельсинового сока. Из алкоголя — виски, вермут, соджу, белое и красное вина, очень-очень много пива, а еще несколько бутылок коньяка. Еще часть всего этого добра уместилась и на барной стойке. Чоны были бы не Чонами, если бы не запарились с хавчиком и алкоголем, и если бы не вгрохали в это дохера СОБСТВЕННЫХ сбережений. Стереосистема, из которой играла музыка, вибрациями раздававшаяся по всей квартире, была распределена по всей просторной студии — со всех четырех сторон стояли колонки, а над центром управления висела еще и светодиодная подсветка, которая уже во всю пестрила всем в глаза и освещала комнату. Освобожденный от лишней мебели центр комнаты уместил в себе два кофейных столика, довольно далеко удаленных друг от друга, а еще были почти по всюду раскиданы красные и оранжевые кресла-мешки. И несмотря на это, было где разойтись (в случае Хосока — растанцеваться). Кучки людей уже оккупировали центр гостиной, барную стойку и диваны, и еще некоторые свободные места в комнате. Блять, апартаменты Чонгука и Хосока были созданы специально для таких мероприятий, и эти двое прекрасно об этом знали. Включить: Ozzie — Gangsta       Вечеринка шла полным ходом. Хосок уже, конечно, успел напиться. И неплохо так напиться, что уже пустился в пьяный, но ахуеть какой крутой танец. Помимо того, что он веселился всегда на полную, он еще и танцевал как Бог. Тело свое контролировать и владеть им он умел превосходно, поэтому его дорогой и стал факультет хореографии. В танце он раскрывал себя, даже если был пьян. То, как он исполнял волны телом — завораживало. Он был очень стройным, гибким и пластичным. Его лицо, когда он танцевал выражало всю бурю его энергии, которую он стремительно высвобождал. Каштановые густые волосы, идеальная линия подбородка, красивый профиль, ровный овал лица, томный пьяный взгляд и слегка приоткрытые губы — он был ослепителен. В обыкновенной оливковой футболке и бежевых джоггерах он все равно выглядел очень дорого. Будучи старшим сыном в состоятельной семье Чон, Хосок с детства готовился к тоннам всякой ответственности и получил очень много навыков, связанных с ведением бизнеса и продвижением проектов. В 23 года он уже зарабатывал деньги, работая маркетологом в компании его отца, даже не получив первое образование. Деловая хватка, расчетливость и серьезность уживались в нем рядом с тягой к тусовкам, постоянному движу и веселью. Юнги знал его еще со школы и не дал бы соврать. Старший часто упоминал еще и то, что Хосок умел дружить искренне со всеми, в ком увидит ту же самую искренность. Чон старший также часто тусовался в компании андеграундных танцоров (в окружении которых он сейчас и танцевал) и был вообще довольно популярной личностью. Но, блять, единственная ведь которая его подводила — его организм ненавидел воспринимать алкоголь. Сам Хосок обожал выпить, но его организму это нахуй не сдалось, поэтому после каждой, даже не крупной тусовки Хосок мог терпеть бодун несколько дней. Но, он не видел в этом ничего плохого — он настоящая зажигалка и душа любой компании. Чимин и Тэхён — эти два лучших друга-неразлучника, стояли и наблюдали вместе с другими танцорами за Хосоком. Парни держали в руках стаканчики с виски. О, Чимин обожал виски. И он умел его пить (да и не только его).       Будучи студентом того же хореографического, он был любимчиком старперов-преподавателей, потому что его навыки классического танца были равны его навыкам распития спиртного — они были идеально отточены и до остроты высоки. Хосок завидовал младшему белой завистью из-за классики (а может и из-за того, что Чимин постоянно его перепивал), а Чимин — старшему из-за андеграунда. Чимин очень серьезно относился к своим целям и навыкам. Он мог застревать в танцевальном зале на полдня и тренироваться, тренироваться и еще раз тренироваться. От парня чаще всего пахло обезболивающими пластырями вперемешку со сладким запахом клубничных сливок. Парень был идеально слажен физически, грациозен и пластичен. А еще довольно крепок. И его телосложение очень гармонировало с его по-детски милыми и красивыми чертами лица. Глаза-улыбки придавали его взгляду особую эмоциональность, а его пухлые губы и милый небольшой нос делали Чимина похожим на маленького утенка из какого-нибудь детского мультика. Самым удивительным было то, что ангельский образ прятал в себе огромную силу духа. Чимин никогда не проходил мимо проблем своих друзей, а если чувствовал, что помочь не может — то никогда не оставлял без покровительства и поддержки. Однако и сам остро нуждался во внимании. И его лучший друг по совместительству одногруппник — Ким Тэхён, всегда был готов его уделить. Чимин вошел в кураж и чуть было уже не прочухал момент, когда стоило бросить вызов Хосоку. Вибрации от музыки сотрясали стены, все возможные запахи смешались — движ только начинался, но эта атмосфера уже опьяняла. — Хээээй, я украду у вас Хосоки-хёна, — Чимин раскачивался в такт музыке, подходя к Хосоку сквозь его знакомых — Хосоки-хё-ё-н, на столе нас ждет совместная бутылочка виски, пойдем за ней? Давай же, покажи, сколько ты еще можешь стоять на ногах. — Чимина захватило чувство азарта. — Чимин-а~, только если ты потом станцуешь для нас и покажешь, на что способен ТЫ. — Хосок ткнул Чимина пальцем в грудь и навалился на младшего, свесив руку ему на плечи и развернув в сторону стола. Они пошли туда, и Чимин заметил, что Тэхён где-то уже успел затеряться, хотя пару минут назад стоял здесь.       Но Тэхён не затерялся, а пошел к бильярдному столу, где стоял Чонгук в компании троих парней. Освещение сменялось постоянно — с голубого на красный, с красного на пурпурный и так далее. Тэхён с небольшим трудом добрался до той компании, потому что людей было хоть отбавляй. Подняв руку в знак приветствия всем остальным, он подошел к Чонгуку и, остановившись прямо перед ним, взял из его руки стаканчик с налитым в него алкоголем и отпил. Смакуя жгучий напиток и гоняя его от щеки к щеке, а затем проглотив, Тэхён заговорил с младшим. — Хм, коньяк? — поинтересовался Тэхён. Несмотря на оглушающую музыку, он говорил негромко, но младший слышал его. — С колой. — дополнил Чонгук. — Льда не хватает, уже нагрелся.  Стоило Тэхёну выпалить это, как в ответ от кого-то из приятелей Чонгука он услышал: «Это от тебя тут стало слишком жарко.» И, да. Стоит ли говорить, что от Тэхена эта, хоть и не большая, но толпа, так и не отрывала взгляда с того момента, как он подошел. Дикая красота Тэхёна со шлейфом от запаха его мускусного одеколона не могла оставить никого равнодушным. Тем более сейчас, когда вокруг очень сильная и отлично ощутимая атмосфера. Тэхён был одет в рубашку со сплошным черно-белым принтом, заправленную в тёмные высокие джинсы, а его густые, кучерявые и непослушные чёрные волосы были подвязаны такой же черно-белой банданой. Свободный наряд подчеркивал стройный тонкий силуэт, жилистые руки и длинные худые ноги Тэхёна. Выпитое ранее белое вино сделало пронзительный взгляд черных глаз парня еще более диким и смелым. Неоновое освещение не могло перекрыть смугло-карамельный цвет кожи. А глубокий тон баритона отдавался вибрациями по телу, как гул музыки вокруг. Уверенность, статность и опасная красота объединяли Тэхёна с Сокджином. Обилие колец и несколько браслетов на руках Тэхёна заставляли провести в голове ассоциацию с влиятельностью парня и его страстью к стилю, его довольно жгучему нраву, а еще избирательности и бережливости. И так оно и было. Эти качества отлично описывали этого парня, которому в этом году только 22. А еще — загадочность и непредсказуемость. Все эти качества сочетались в нем с любовью к миру и окружающим. Он старался получить удовольствие от жизни по максимуму — это заставило его выбрать хореографию, танец. Чимин и он сразу же почувствовали, что подружатся. Несмотря на то, что они оба не умели делиться и долго приходили к компромиссу — они неразлучны. Делиться они не умели лишь на материальном и бытовом уровне. Однако они всегда умели, и даже рады делиться своей любовью с близкими. Покровительство над ними и защита их от негатива — это Тэхён и Чимин ставили в приоритет. Поэтому Тэ был недоверчив, особенно к посторонним, хоть и не желал никому зла. Избирательность и недоверчивость объединила его и Чонгука — оба считали, что отношения с людьми нужно строить долго и тщательно. Поэтому они оба начали полноценно сближаться и открываться друг другу не сразу, несмотря на то, что знали друг друга уже около трёх лет и на то, что Тэхён одним из самых первых был посвящён в проблемы Чонгука после Хосока и Юнги. Одним из признаков укрепляющегося доверия между Тэ и Чонгуком стало то, что последний придумал Тэхёну прозвище «Ви», суть которого знают только эти двое. — Как тебе вечер, Ви-хён? — Всё отлично. Вижу, никто не скучает. Юнги-хёна и Сокджин-хёна только что-то не видно. — Ну, должно быть они скоро будут. — Чонгук немного выгнул бровь, разглядывая Тэхёна, а потом продолжил — Ты, может, отдашь мне мой стакан? Тэхён очаровательно улыбнулся своей квадратной улыбкой и отдал младшему стакан с коньяком. — Не понижай теперь градус только, смотри мне. Я тебя не донесу и до дивана. — Кто еще кого нести будет, хён. — младший в ответ продемонстрировал свою фирменную улыбку, делающей его похожим на проказливого кролика.       Проказливость, ох, да. Чонгук именно такой. Он азартный и проказливый. Он — младший ребенок в семье Чонов. Помимо Хосока, есть еще Давон — сестра-близнец старшего, Чонгук же — макне. И макне он даже среди парней в их компании. От этого вечного ярлыка «золотого макнэ», которому с детства прощались любые капризы и выходки, в Чонгуке до какого-то времени был четко выражен и развит эгоцентризм. Но, когда парень нацелился поступить на факультет изобразительного искусства в универ, то ему пришлось бороться с этим качеством. Потому что он не мог завести друзей, и кроме брата у него никого не было. Ему всегда очень хотелось обзавестись именно ПОСТОЯННЫМ кругом общения, но у него не получалось. Он приобрел только большую недоверчивость, которая появилась в нем еще в школе, и она укрепилась тогда, когда он в новой обстановке увидел еще больше человеческого лицемерия — многие говорили о нем нелицеприятные вещи за спиной, а в лицо ему улыбались и любезничали. Он не хотел быть в глазах людей избалованным мальчиком, и очень обозлился на то, что к нему так отнеслись почти все. Все, кроме одного человека, благодаря которому Чонгук успешно начал вести борьбу с эгоцентризмом — Намджуна. Они познакомились во время экскурсии в музей современного искусства, на которую ездили художники и дизайнеры. Намджун тогда готовился перейти на 3 курс — заканчивал второй, а Чонгук ещё только посещал курсы для абитуриентов. Их знакомство произошло случайно и очень банально, но после него Намджун стал первым примером подражания для Чонгука. До встречи с Намджуном Чонгук считал, что это ЕМУ должны подражать, ведь за что бы Чонгук не брался — во всем преуспевал. И он так и считал это талантом, принимал как должное. До встречи с Намджуном. Ведь он открыл Чонгуку глаза, раскрыв младшему кое-какую вещь: Чонгук обесценивал свои старания, свои труды, называя все их плоды — талантом, а значит обесценивал и людей вокруг него самого. Корнем всех проблем Чонгука было как раз то, что он связал все свои возможные усилия с несуществующим явлением -с талантом, совершенно не слушая самого себя и не признавая. Что поделать, так сложилась жизнь Чонгука, но «никогда не поздно говорить с самим собой и послушать самого себя, а главное принять себя вместе со всем, что в тебе есть» — так сказал ему Намджун. И сказал прямо, честно, без дозы лицемерия в глазах, не боясь каких-либо реакций младшего, и Чонгук запомнил это на всю жизнь. Знакомство, а затем и общение с Намджуном стало для него ключиком к тому, чего он хотел — обретению друзей и крепких и надежных отношений с ними, над которыми он будет работать и иногда не обесценит этого труда и, конечно же, он хотел, чтобы место среди них занимал Намджун. Дальше — он понаблюдал за Намджуном и, убедившись в его искренности и мудрости, познакомил их с Хосоком. Чонгук понял, что совершил первый в своей жизни шаг, который никогда не обесценит и будет помнить всю жизнь. И конечно, когда ты начинаешь жить настоящим ради будущего, ошибки прошлого часто норовят загнать тебя в угол. Да, ошибки. Джесан был этой ошибкой Чонгука, а еще был его парнем в старшей школе. Стал же — еще одной из причин его недоверчивости, а также геморроем для Чонгука и его близких. Чонгук любил его раньше и считал, что можно ему доверять, однако Джесан не сразу показал свою настоящую сущность. Джесан всегда был очень ревнив, а, когда Чонгук начал ходить на курсы при универе и реже появляться на глазах Джесана, то последний полностью отравил жизнь Чонгука неконтролируемым чувством собственности и порывами этой ревности. Джесан пытался насильно удержать Чонгука рядом с собой, ограничивать в общении и вторгаться в личное пространство. Даже в физическом плане. И эти абьюзивные отношения, конец которых для Чонгука прошел словно прыжок с парашютом, оставили на парне огромный отпечаток. Но Чонгук бы не поставил точку на себе и на самом понятии отношений — нет. Он привлекателен, обаятелен и молод. С ним не скучно. Парень полюбил в себе любые свои качества. В том числе и внешние — свое довольно мощное и спортивное тело; аккуратное лицо, как у всех Чонов; вечно улыбающиеся и смотрящие с любопытством на мир глаза, свою улыбку проказливого кролика; пушистые и воздушные каштановые волосы, свисающие ему на глаза. А главное — он связал свою молодость с правильными людьми. Чонгук научился строить связи с людьми и больше не жалел о своих ошибках. Прекрасно, что он понял очень важную вещь — его место в этом мире не найдет его самого никогда.

* * *

Намджун и Рьюзаки стояли у панорамного окна, пили вино из стаканов и беседовали. Они очень любили обсуждать друг с другом любые мысли, возникавшие в их головах. Любили говорить о незримом — о сознании, о связях, о чувствах. И вот, как раз они увидели в арочном проходе пришедших Юнги и Сокджина — они были вместе. Рьюзаки и Джун смотрели на парней и почти одновременно вздохнули. — Помню, ты мне как-то говорила, что незримые связи оживают и становятся зримыми тогда, когда между связанными возникает химия какого-нибудь рода. — Намджун не отрывал взгляда от парней, которые шли за Хосоком и переговаривались. — Ты этим самым объяснила мне то, что я вижу между этими двумя. — Благодаря этим двум я и выявила это, Намджун-оппа. — Интересно. Думаешь, кроме нас кто-нибудь еще заметил, как они друг на друга смотрят? — Джуни-оппа, честно говоря, я не знаю, но Хосок-оппа, Чонгуки - они не могли не уловить. — В любом случае, нам не нужно наседать на них. Они явно неровно дышат друг к другу, но они оба взрослые люди — сами к этому придут. — Намджун снял с себя куртку, оставшись в желтой толстовке. — Ох, лучше и не скажешь. — Рьюзаки немного навалилась на плечо Намджуна и они оба выпили, стукнувшись стаканом о стакан. — За что пьем? Кажется, мы единственные пьем здесь именно за что-то. — спросил Намджун. — Давай за то, что мы наконец знаем теперь, что Джин-оппа и Юнги-оппа не совсем гетеро. Намджун взорвался смехом, случайно спихнув с себя Рьюзаки. Девушка стояла, поджав губы и искренне не понимая почему он смеется. — Чёрт, если я буду записывать подобные твои фразки, то у меня памяти на телефоне не останется. — Ой да ла-а-дно. — протянула Рьюзаки и слабо толкнула Намджуна в мощное плечо. Оно было почти на уровне ее носа. Намджун вдруг заметил, что Тэхён и Чонгук пропали из виду и сказал Рьюзаки, что пойдет и найдет их. Да, Намджуну обязательно нужно удостовериться о том, что эти двое ничего не натворят. Рьюзаки же ушла к своим приятельницам с факультета изобразительного искусства. Она как раз прошла мимо компании где были Тэхён и Чонгук. Один чувак с камерой принялся фоткать все вокруг и навел камеру на Чонгука и Тэхёна, стоявших рядом. Оба так засуетились и Рьюзаки даже расслышала, что Чонгук, закрывая объектив, сказал что-то по типу: «Съеби, не надо, эти отношения не для камер.», но она уже подошла к нужным людям и без труда разбавила обстановку своим присутствием. Включить BTS — Boy Meets Evil       Девушку сразу окружили вниманием и вопросами ее одногруппницы. Она старалась это игнорировать, потому что девушки обычно спрашивали ее как раз-таки о парнях из ее компании. Рьюзаки просто подлила себе вина и продолжала его пить, переглядываясь с девушками и стараясь подвести к какой-нибудь другой теме разговора. Присутствия Рьюзаки сразу становилось очень много — и большинству это очень нравилось. Не важно с кем она общалась и как долго она это делала — ее бешеная энергетика не оставалась незамеченной. Она выдержала тот же стиль в одежде, что и Хосок — джоггеры чёрного цвета и такой же чёрный топ на тонких бретельках, подчеркивающий бюст и едва прикрывающий острые ребра девушки. Волосы она убрала в низкий пучок, но многие пряди все равно не держались в нем и хаотично торчали и свисали на лицо. По ее острым широким плечам был растерт аромат розового перца — как обычно. Она выглядела холодной и безразличной, хотя сохраняла внимательность к обстановке и так же чувствовала атмосферу крутого вечера. Она сосредоточила на себе много голодных взглядов. И без нетерпеливых не обошлось. Стоило Рьюзаки только подогреть беседу с однокурсницами, как к ним в компанию вторглась одногруппница Тэхёна и Чимина — Хуан. И шла она прямиком к Рьюзаки, сверля девушку голодным томным взглядом и смахивая с оголенных плеч шелковистые рыжие волосы. Она даже не поздоровалась с остальными. — Хван Рьюзаки… — Хуан уже была поддатая, и не плохо так. Рьюзаки слышала это по ее голосу. — Ен Хуан?.. Тебе чем-то помочь? — Рьюзаки старалась сохранять вежливость даже в такой обстановке, прекрасно чувствуя с каким настроением к ней подошла студентка хореографического. Хуан очень по-собственнически взяла Рьюзаки за локоть, от чего последняя мгновенно отклонилась в сторону. Рьюзаки довольно галантно отмахнулась от Хуан, спокойно отойдя в сторону. — Ты так легко выходишь из зоны комфорта? — Хуан начала заигрывать с Рьюзаки, стреляя глазами и зажимая ее ближе к стене. — Я только что оттолкнула тебя, и я могу сделать это снова, но уже не так аккуратно. — Я долго за тобой наблюдала и уже хочу испытать, какая ты пылкая. — У меня есть желание только выпить и потанцевать. Тебе не ясно? — Да ладно тебе, ты же знаешь для чего здесь половина всех этих людей. Здесь три свободных спальни. А я уверена, что нравлюсь тебе сейчас. — Рьюзаки хотела поспорить, но Хуан не дала ей говорить дальше — Или то, что тебе и девушки нравятся — не правда? Рьюзаки в этот момент мысленно корила себя за то, что никогда не скрывала своей бисексуальности. — Всё правда. Хватит, слушай. Ты отлично выглядишь, но ты сама уточнила только что, что здесь лишь половина пришли за перепихоном. Я не в их числе. — Рьюзаки, я не стану долго тебя умолять здесь. Я умоляю только за дверью спальни. Хуан уже было начала приближаться в неожиданный момент, не взирая на отказ Рьюзаки, но тут как тут появился Ким Тэхён. Он был так, блять, вовремя. Парень подошел к Рьюзаки со спины и свесил руку ей через плечо, немного навалившись на нее. Он вежливо улыбался, но в его глазах Хуан уже горела в огне. Парень смотрел с явным осуждением на свою однокурсницу, собственнически притянув к себе подругу за плечо. — Веселишься, Хуан? К сожалению, этим вечером к Рьюзаки ты больше не подойдешь — я ее забираю веселиться с нами. «Господи, блять, Тэхён, спасибо тебе.» — читалось на лбу Рьюзаки. Он увел последнюю подальше от Хуан и Рьюзаки тоже в ответ обхватила его, обвив рукой его талию. — Блять, Тэ-оппа. Я даже не знаю какими словами сказать тебе насколько ты вовремя. — Забудь о ней раз и навсегда. Мы идем играть в пиво-понг с Хосок-хёном, пока он еще на ногах держится. Юнги-хён и Джин-хён тоже там, только что пришли. — Мы с Намджуном-оппой уже видели их, как раз поздороваюсь. — Намджун-хён, Чимин-и и остальные уже все там. Фух, как же хорошо, что Рьюзаки не пришлось создавать проблемы. Она бы конечно применила силу, потому что не терпит того, что слова «нет» не понимают. Но алкоголь действительно немного по-другому начинает управлять мозгами.

***

*c o n t i n u e d f l a s h b a c k*

      После игры в пиво-понг, победителями из которой вышли Чонгук и Чимин, шатающийся Хосок объявил, что прямо сейчас устроит дэнс-баттл с Чимином, чтобы урвать реванш. Чимин, который уже был слегка под градусом конечно же загорелся этим чувством соревнований, тем более с таким оппонентом. Возможно, он уповал на то, что Хосок сейчас на 90% состоит из спиртного, и на легкую победу. Однако, все равно предвкушал веселье. Намджун был самый трезвый среди парней, но ему тоже было интересно на это посмотреть, поэтому он дал себе выпить еще. Джин постоянно подстрекал его тем, что после тусовки тот будет загоняться по поводу того, что позволил случиться еще только предстоящему пиздецу. Однако, Джин не останавливал Намджуна и знал, что так будет даже веселее. Юнги долгое время не отходил от ребят, а в частности от Джина. Тэхён и Чонгук несколько раз звали его пойти сыграть с ними в бильярд, но он оставался рядом с остальными. Да и Рьюзаки как будто специально забалтывала их с Джином, чтобы оба никуда не отходили. Джин и Рьюзаки могли часами и дальше травить шутки, которые никто не понимал кроме них двоих, и, слушая которые, Юнги задавался вопросом почему все еще стоит здесь. — Давайте я вам по кусочку пиццы положу, а то вижу, кое-кто уже выпил на голодный желудок. — Юнги покосился на Рьюзаки, произнеся «кое-кто». Джин влил в себя остатки вермута в его стакане, поджал свои пухлые губы, ощущая вкус обжигающего напитка, поставил пустой стакан на столик и так же покосился на Рьюзаки. Они только перегляделись, а уже снова чуть не заржали хором, вспомнив о чем говорили минуту назад. — Ого, Рьюзаки. Неужели ты забыла о том, что самый важный прием пищи — это пища перед пьянкой. Рьюзаки допила очередной стакан вина и сразу принялась кушать сырную пиццу. К Сокджину подошел парень с его курса, приветливо улыбнувшись как ему, так и Юнги с Рьюзаки. Они о чем-то неслышно переговорили, и после этого Джин сказал, что ему надо отойти к ребятам с актёрского. Рьюзаки тоже ушла и села куда-то за барную стойку, а Юнги плюхнулся на кресло-мешок. Включить Chase Athlantic — Swim.       Юнги наблюдал за тем, как неоновое освещение растворяет в себе воздух в этой просторной комнате, которую оккупировало очень много людей. Трек, который сейчас звучал, перебивал разные мысли в его голове. Очень многие танцевали друг с другом, прижимаясь вплотную, но при этом даже не встречаясь глазами. Вечеринка длилась уже около часа, а динамика только нарастала. Хосок и Чимин были в центре внимания. Они танцевали друг с другом в самом центре комнаты, а вокруг них собралось еще несколько человек, которые качались в такт музыке и подпевали им что-то, пока те танцевали. Намджун стоял чуть в стороне, разговаривая оживленно о чём-то со своим одногрупником. Тэхён и Чонгук залезли на диван и танцевали на нём. Да. Видимо, они тоже уже вошли в кураж. Несколько месяцев назад Юнги бы влился в этот поток пьяных развязных танцев, который обязательно бы своим движем помог этому безнадеге забыться и принес бы специально для этого в объятия Шуги какую-нибудь девушку, а то и парня — но второе реже. Но после того, как Юнги бы проснулся после этой ночки, он бы даже не вспомнил лица человека, с которым переспал. А вот, каких-нибудь два-три года назад Юнги вообще был бы в числе королей этой тусовки. Почему он не может жить так же на данный момент? Причина всё еще одна — Джин. Джин стоял в компании ребят с актерского. Хён выглядел безупречно даже в такой обстановке, где вокруг все друг с другом сливаются. Взгляд Юнги окончательно застрял на Сокджине, когда тот начал заливаться смехом. Улыбка приподнимала щеки к уголкам глаз хёна — это выглядело очаровательно. Но это очарование каждый раз наносило по сердцу Юнги ножевое ранение. Он вдруг вспомнил свое письмо. Музыка в квартире играла очень громко, но в голове Шуги еще громче звучала совсем другая мелодия — та, суть которой он вложил в письмо. Она лучше всего передавала чувства парня и уже несколько месяцев не выходила из его головы. Он наизусть выучил всю мелодию — испробовал её во всех темпах и тональностях. И теперь она снова звучит в его сознании громче, чем все звуки, что были наяву. Он замер и всё также продолжал смотреть на Сокджина, и в какой-то момент он уловил на себе его взгляд — очень кроткий, полный нежности. Шуга не мог просто так переносить взгляд в эти глаза — сердце парня болело от ударов о грудную клетку; он чувствовал, как хаотично летали бабочки в его животе, готовые вот-вот вырваться наружу. Нужно было заглушить звучание этой мелодии в голове и больше не думать хотя бы этим вечером о Джине. Его голосе, запахе его кожи и парфюма, о его красивых плечах и о силуэте его невероятной фигуры, о его уникальном смехе и о его самом теплом и добром сердце. Не думать о письме.       Последнее заставило Шугу наконец встать с кресла, удостоверившись в том, что Сокджин сейчас занят общением с другими людьми, и наконец сделать то, что младший задумал. Юнги ушёл в прихожую, где висела вся верхняя одежда — он урвал этот момент и ловко переложил письмо для Джина из своего рюкзака в карман джинсовки старшего, бубня у себя под носом про то, что поступает сейчас нехорошо, залезая в чужую вещь. Шуга застегнул молнию на кармане джинсовки, удостоверившись в надежности хранения письма, две минуты постояв на месте, а затем уверенно двинулся обратно в студию, к барной стойке. Он всё еще оглядывался на Джина. Рядом со старшим терся какой-то тип, и чувствовалось, что с намерениями далеко не приятельскими. Юнги видел, что Джину это не очень приятно. Тот парень был выше хёна, он сверлил взглядом шею Джина, прижавшись сбоку совсем близко с последнему. Джин отстранялся, его глаза бегали от растерянности, — он явно не ожидал того, что тот парень приблизится настолько. Юнги стоял, как вкопанный, и не мог ничего поделать. Какое-то смешанное чувство проснулось в нем — он приревновал, потому что видел, что его хёна трогает кто-то другой; злился, потому что видел, что хёну это не нравилось; а еще ему было больно от того, что он не имел никакого права взять и вторгнуться в это, ведь он был для Джина не больше, чем близким другом. Юнги просто выпил соджу прямо из бутылки, все так же не отводя затуманенного, пронзительного и печального взгляда от хёна. Каждый глоток сладковатого соджу заглушал его презрение к самому себе. Презрение от того, что единственное, что Шуга сейчас может — просто сидеть и смотреть. И у него земля ушла из-под ног, когда хён посмотрел Шуге прямо в глаза, а затем очень агрессивно оттолкнул от себя того парня и направился прочь оттуда. Кажется, Джин пошёл к макне, которые все еще были на диване — Шуга этого не помнит. Юнги не проводил хёна своим взглядом, потому что взгляд Джина полностью обездвижил младшего в то же самое мгновение, когда устремился на него. Юнги жадно вытягивал из бутылки сожду, не задумываясь о самоконтроле теперь. «Бред — то, что алкоголь придает смелости. Я не смог даже подойти к нему, сдвинуться с места.» Шуга решил, что сегодня он будет пить много, пока его организм сам не остановит его. Потому что, помимо мыслей о собственной трусости, его оглушала мелодия той самой песни.

* * *

      Время показывало 3:06 ночи. Юнги был очень пьян, но всё еще стоял на ногах, хотя картинка перед глазами уже помутнела. Он не помнил, как он добухался до такого состояние, и не помнил того, когда все начали расходиться. Ведь да — толпа почти разошлась. Кто-то уже лежал в отключке на диване, кто-то — прямо на полу. Хосок, ясное дело, уже сладенько в кровати отсыпался перед ахуенным бодуном. Некоторые, в том числе Рьюзаки и Чимин, все ещё продолжали усердно тусить. Тэхён и Чонгук спали в кресле-мешке в неестественной позе. Еще кучка людей, включая Намджуна обосновалась на полу в гостиной. Они притащили ковер и, кажется, играли в «я никогда не». Джина не было с ними, он был где-то на кухне. Вдруг Юнги увидел, как Рьюзаки откуда-то притащила синтезатор Чонгука, и внимание всех ребят, которые еще были в сознании, переключилось на неё. Музыку отрубили. Пьяные смешки стихли сразу, когда Рьюзаки сыграла первый аккорд. Ля-минор. Юнги прекрасно понял, что она начала играть. Он оглянулся в сторону прихожей, вспомнив про письмо. Девушка начала петь. Ее контральто звучал пронзительно даже тогда, когда она была пьяна. Юнги слышал текст этой песни и оглядывался на письмо. Это была она. Perception. «Рьюзаки. Прошу, не сейчас. Сыграй что-то другое, не её. Зря я скинул тебе её вчера, вот черт.» Шуга старался не смотреть в сторону Рьюзаки — он не знал, что делать и как себя сейчас вести. Опьянение и так не помогло ему сбежать от мыслей, а тут еще и Рьюзаки начала исполнять. Юнги потёр виски и сам не заметил, как забрёл на кухню, слегка шатаясь. К Джину. Юнги остановился у перегородки — с потрепанными волосами, затуманенным взглядом и ватным телом. Вот тут-то до Юнги и дошло, что он реально перебрал с алкоголем. Потому что он свалил все на какое-то течение, которое уже само несет его к Джину. Как к пристанищу.       Шуга понял что пора делать ноги подальше от этой кухни (а лучше от квартиры), чтобы не натворить чего лишнего. Он старался заглушить лирику этой песни в своей голове и игнорировать игру Рьюзаки. И тут вдруг Джин одарил младшего своим тёплым взглядом, начав снимать с себя свою черную кофту с цветными рукавами, которую он кинул на барный стул у стойки на кухне. Джин словно не выпивал вообще. Он размял свою красивую шею, от чего у Юнги отлегло вообще все, что в нем было и он даже вздрогнул, а потом почувствовал режущий укол в сердце. Ненадолго придя в себя, он так и смотрел на Джина, спокойно составляющего посуду более компактно и сверху одетого в одну лишь чёрную свободную майку, такого домашнего и такого родного. Такого желанного. Его хён был достоин всего самого лучшего. Юнги не видел в себе того, кто мог бы дать все это Джину. И ему от этих чувств становилось ужасно паршиво. — Джин-хён, я пожалуй… домой. Мне надо бы домой. Я бы остался ещё, но чувствую что надо домой. — Воу, ты что же, перепил? — Джин подошёл ближе, начав переживать за Юнги. Нет. Прошу. Не подходи ближе. Не надо. Не сейчас. Я не могу так. — Джин-хён… нет. Все нормально. Мне нужно идти. Не переживай. — Юнги говорил сбивчиво, смотря не в глаза, а на губы Джина (что было огромной ошибкой), и практически не моргая. Руки дрожат. Юнги начал отстраняться назад, ощущая, что Джин подходит ближе. А затем очень быстро развернулся, стремительно направившись к выходу за верхней одеждой и рюкзаком. Юнги не видел, как Джин смотрел на то как он уходил, зато чувствовал его взгляд, отдающийся жжением на затылке. Джин не сказал больше ни слова. Но Юнги слышал эти тысячи немых вопросов и то, что Джин действительно переживал за этот внезапный уход. Юнги почувствовал себя еще большим трусом и жалким человеком — он оставил хёна в неведении. Он сбегал в тот момент от чувств. Перед тем как покинуть квартиру, Юнги ещё раз оглядел карман висящей на вешалке джинсовки Джина. Шуга с силой оторвал от него взгляд и вышел из квартиры Чонов, откуда эхом доносилась та самая песня, которую Рьюзаки все еще исполняла.       Юнги не замечал дорогу домой. Как он пришёл? Может он приехал на такси? Его мысли были затуманены. Ком в горле мешал вздохнуть. Он напевал себе под нос мелодию той самой песни и уже перебирал аккорды, двигая пальцами руки. Он говорил себе не делать этого, но все равно не мог остановиться и поддался. Песня была простой в исполнении. Он все еще продолжал бороться и, как мог, старался игнорировать текст, всплывающий тут же в мыслях и вытягивающий все чувства из Юнги наружу. Зайдя домой, он бросил рюкзак и скинул с себя обувь, а потом сразу прошёл на кухню к мини-бару и взял оттуда бутылку вермута. В его голову насильно лез текст песни. Эти слова. Эти слова сегодня он вложил в письмо для Джина. Он вложил туда суть этой песни. Юнги хотел винить Рьюзаки в том, что она напомнила ему об этом, но не мог. Он не мог этого сделать. Он тонул в своих чувствах. Его муки не прекращались даже этим вечером вместе с мыслями о Джине. О письме. О сути той самой лирики. Юнги начал пить этот вермут прямо из горла. Шуга вытягивал напиток до того, пока он не обжигал парню горло. В гостиной он зажег камин и поставил бутылку на фортепиано, занимающее стену справа от камина. Шуга сел за фортепиано, сдвинув крышку и расположил на нем пальцы левой руки. Ля, до, ми. Ля-минор. Сыграв аккорд и подключив правую руку, Шуга резко опустил руки на стул и тихо взвыл. Что я делаю? Только пьяный Шуга мог топить боль в своей же боли, всё прекрасно осознавая. Продолжая бороться с чувствами, зная, что обязательно проиграет и никогда не убьет их. Он снова сыграл аккорд и уже пропел первую строчку дрожащим хриплым голосом. Every night I lie awake… Каждую ночь я лежу без сна… Его руки уже не слушались хозяина и сами начали гулять по клавишам, вырисовывая аккорды, находящиеся совсем рядом друг с другом. Юнги не смотрел на клавиши — он запрокинул голову назад, закрыв глаза и начав пропевать песню. С каждым словом он начинал петь смелее и громче. Его тон стал молящим. I can feel you walk inside my brain… Я слышу твои шаги в своей голове… С каждой новой строчкой Юнги чувствовал, как его сердце начинает биться в такт с песней. Can’t expect a change to take… Я не в силах ждать перемен… Он хотел чтобы его чувства к Джину жили среди тех строк, которые он пропел. Place inside my mind, you’ve earned to stay… Место в моей памяти, ты заслужил его занять… Дорожки из горячих слез бежали по щекам Шуги.       Юнги замолчал после того, как допел песню полностью. Под конец он замедлился и совсем убрал руки с инструмента. Шуга буквально переполз со стула на ковёр у камина. Он уселся прямо у пламени, держа в руках бутылку вермута. Напитка в ней осталось всего половина. Шуга сидел так какое-то время, наедине со своими чувствами, которые обжили все, к чему он прикасался в этой квартире. И вдруг почувствовал странное тепло — не от камина. Пламя очага совсем не грело его. Он чуть не упал в отключке, когда, медленно переведя затуманенный взгляд все еще влажных от слёз глаз на арочный проход в коридор, увидел Джина. Шуга прижал пальцы к вискам и только один раз моргнул — это все, не что хватило сил. Его взгляд долго был сфокусирован на одной лишь, точке, находящейся в каком-то дальнем углу комнаты. Поэтому он даже не слышал, как Джин вошёл. Да и не это Шугу волновало. Джин здесь. И в его руках развёрнутый лист бумаги. Шуга боялся смотреть в глаза Джину в тот момент, поэтому смотрел только на его руку. Пальцы Джина подрагивали. Юнги сейчас тонул в океане самых разных чувств — Счастье от того, что хён здесь. Неведение от причины от его появления. Тысяча вопросов в голове. Алкогольное опьянение. Неспособность полностью раскрыть опухшие, все ещё влажные глаза. Волнение. Страх того, что не знал, чего ожидать от происходящего. Боль его сердца, которое пыталось пробить Юнги грудную клетку. Однако Шуга смог понять, что если сейчас он не скажет все, что у него на душе, то другого подходящего момента больше не будет. — Ты здесь. Ты пришёл. Хён. — Шуга все еще смотрел на его руку. Джин неподвижно стоял, выдерживая все паузы, сделанные Юнги. — Я… я помню каким ты был, когда я увидел тебя в отчаянии. Ты даже тогда выглядел самым стойким и сильным человеком, которого я знал когда-либо, хён… — Юнги. — Вот и настала моя очередь. Смотри, хён. Вот оно — мое отчаяние. Я жалок. Я пьян как свинья, я не способен даже пошевелиться, не то что в глаза тебе посмотреть, хён. Джин подошёл к сидящему полулёжа на полу Шуге ближе и опустился на колени перед ним. — Тогда я нашёл в себе силы посмотреть в твои глаза, Юнги. — А я не могу, хён. Я трус. Я отвратителен и жалок. Я сбежал от тебя. — Нет, Юнги, ты... — Да, Джин-хён! Я трус. Я даже… я… — стоило Шуге начать говорить хоть немного громче, как он сразу же терял способность дышать. Что-то сдавило ему горло. Он лишь указал пальцем на письмо, не в силах даже произнести предложение до конца. Шуге казалось, что он если он сейчас закроет глаза, то больше не откроет их. Парень запрокинул голову к верху, издав немой стон. Из этого ватного состояния его вытащило лишь прикосновение Джина. Старший дотронулся своей ладонью до ледяной руки младшего. Юнги все-таки нашёл в себе силы досказать ещё несколько слов. — …Хён. Письмо. Сожги его. Шуга не отрывал взгляда от развёрнутого листка бумаги в руке Джина, а свободную от касания Джина руку потянул уже камину, указав на него. — Я уже сделал это, Юнги. — уверенно ответил Джин. — Что? — Я уже сжёг его. — Джин крепко, но бережно сжал тонкую холодную руку Юнги в своей горячей и изящной и прижал ее к своей левой груди. И Шуга наконец поднял глаза на Джина. — Я сжёг его в этом огне, Юнги-чи. Ты уже давно зажег это пламя, и оно горит намного ярче и сильнее пламени этого камина. А строчки из твоего письма разожгли в этом сердце настоящий пожар. Ты слышишь его? Ты чувствуешь? Это оно. Это то тепло, о котором ты писал в письме. Забери его, слышишь?.. …Every time you talk to me I feel like someone finally understands… …Каждый раз, когда ты говоришь со мной, я чувствую, что кто-то наконец понимает меня… — …Я не прощу себе, если ты так и будешь замерзать без него. Оно томилось без тебя так же долго, и я готов дарить его тебе, я готов поддерживать это пламя ради тебя, Юнги. В нем любой пепел для тебя может обрести смысл. Потому что я люблю тебя, Юнги. …I never thought you’d fall for me. I never thought you’d give me one last chance. …Никогда бы не думал, что ты влюбишься в меня. Я никогда бы не подумал, что ты дашь мне последний шанс. Я слышу. Я чувствую. Хён. Мой хён. Юнги сжал свою ладонь на груди Джина. Он чувствовал этот пожар в сердце старшего в силе ударов его горячего сердца. Он видел этот пожар, теперь уже не отрывая взгляда от искренних глаз своего хёна. Ещё по не высохшим от прошлых слез щёкам Юнги снова начали течь слезы. Он навзрыд плакал, не отрывая перекрытого пеленой слез, влюблённого взгляда от хёна. Джин безостановочно вытирал слезы Юнги, плавящегося теперь уже в его объятиях. Старший бережно касался лица Юнги, и каждое прикосновение отпечатывалось в сердце младшего, оставляло след в виде слов: «Я люблю тебя, Юнги». Джин целовал своего Юнги в лоб, в волосы и влажные и липкие от слез щеки, согревая его в объятиях. Теперь он будет укрывать своего настоящего, чуткого и нежного Юнги от отчаяния. Теперь он спрячет его в своих объятиях и сохранит его ощущение там на всю жизнь. Кутаясь в руках Джина, словно в тёплом одеяле, Юнги как будто размяк, и всё напряжение его тела начало отступать, а губы хёна перед глазами заставляли нутро полыхать. Младший в какой-то момент осознал, что он уже далеко не на полу, а на руках его дорогого Сокджина, который с легкостью нёс своего Юнги в спальню, подальше от твёрдой поверхности. Джин держался так ровно и спокойно, словно и не выпивал какое-то время назад. Он аккуратно уложил Юнги на кровать, и для полного комфорта залез на неё сам. Юнги понял, что не даст хёну отстраниться. — Хён, не уходи, я прошу. — Юнги быстро ухватился за ткань рукава Джина, почувствовав что тот отдалился от него всего на сантиметр. Но Джин не собирался уходить. Юнги был настолько пьян и вымотан, что не догадался снять с себя ничего, кроме обуви. И когда Джин вёл бегунок молнии на куртке Юнги, находясь настолько близко к последнему, то Юнги понял, что ему может сносить крышу куда сильнее, чем от простых мыслей о таком Сокджине. О таком, который, будет вот так медленно и осторожно снимать с Юнги одежду, находясь до невозможности близко. Так близко, что стоило Юнги немного поднять подбородок, как он без задней мысли бы слился с его губами своими. Дыхание Джина стало углубляться и учащаться по мере того, как одежды на Юнги становилось меньше. Куртка уже была где-то в стороне, а Юнги все также был до безумия соблазнительным и прекрасным. Они явно выжидали действий друг друга, потому что оба в один момент затянули друг друга в протяжный и медленный поцелуй, от которого локти Юнги начали дрожать, но Джин подхватил их и обвил ими свою длинную худую шею, притянув Юнги к себе, приподняв его и усадив на свои бёдра. Сказанное тёплым и глубоким голосом Мина: «Возьми меня, хён.» , глядя прямо в глаза, заставило Джина расплыться в счастливой и нежной улыбке, которую Мин целовал с ещё большей охотой. Ловкие и грациозные руки младшего скользили по спине, плечам, затылку и шелковистым волосам Джина, словно стараясь ухватить частичку хёна побольше. Побольше тепла, любви и ласки. Юнги жадничал, а Джин позволял ему быть жадным и готов был утонуть в нежности этой молочной кожи своего Юнги, которую уже поглаживал под футболкой. Стоило Сокджину приблизиться своими пухлыми губами к шее младшего, как подбородок Мина дёргался сам, давая хёну ещё больше простора для поцелуев, которыми он уже осыпал каждый сантиметр, каждую щербинку, родинку и ямочку как на шее, так и у лица и подбородка Юнги. Внизу живота у Сокджина не переставал гореть огонь, а от тихих томных мычаний и вздохов младшего это ощущение с порывами нарастало и кидало в неистовые водовороты желаний и чувств. Руки Джина сами поплыли от ребер к тонкой талии Юнги, но младший неожиданно поднял большие ладони Джина обратно вверх, уместив их на своей груди и показывая, что именно в этом месте он хочет, чтобы его трогали. Сокджин от пылкости Мина начал ещё сильнее сходить с ума, но догадался снять с него футболку и исполнить желание своего Юнги, водя ладонями по его рёбрам и груди и иногда задевая пальцами нереально чувствительные соски. Когда Джин принялся делать все то же самое губами, младшего уже вело от этого так сильно, что он не мог просто-напросто открыть глаза и только и делал, что кусал губы и сминал в руках ткань одежды хёна, которая ему уже так надоела. Его любимый Сокджин прямо перед ним, обнимает его и целует его самые уязвимые и чувствительные места, согревая их дыханием — Юнги не сдержал мармеладной улыбки, зарывшись носом в густые чёрные волосы хёна. Сдвинувшись и притянув его ещё ближе к себе, Юнги ощутил что у них обоих уже достаточно тесно в штанах, поэтому не мог больше медлить. Он твёрдо решил, что сегодня будет снизу. А насчёт следующего раза думать ещё было рано — предвкушение этого было крышесносным. Завалившись лицом друг к другу на подушки и прижав к ним щеки, Юнги и Джин не расцепляли объятий. Руки младшего нетерпеливо и вслепую расстегивали хёну ширинку джинс, пока Сокджин шептал приятности вроде: «Я готов сколько угодно целовать тебя, малыш, я люблю тебя» куда-то в висок Юнги, согревая кожу своим сладким медовым голосом и щекоча ее дыханием, и пока руки старшего при этом поглаживали низ мягкого живота и заметную выпуклость на таких же узких джинсах Юнги. Полностью раздев Джина, Юнги удостоверился в том, что никого прекраснее его хёна просто не может существовать, а особенно это чувство укрепилось тогда, когда Шуга увидел, с какой любовью и заботой Джин разглядывал, целовал и дотрагивался руками до тела младшего. Старший соединил своими, боже блять, невероятными губами каждую родинку, каждый маленький изгиб Юнги от ребер вплоть до самого низа живота, заставляя все тело младшего покрываться мурашками, а самого его — тянуться к безумно тёплым и заботливым рукам хёна. — Смазка в этой тумбочке. — краснея и облизывая губы, сообщил Юнги и указал рукой на прикроватную тумбочку. Джин тепло улыбнулся, заметив его смущение — Юнги становился до невозможности милым. Сокджину ещё больше захотелось его целовать, нежить, обнимать и ласкать, а ещё защищать от всего вокруг, только чтобы он никогда не переставал улыбаться. Потянувшись к тумбочке, старший снова близко встретился с лицом Юнги и не мог упустить возможность поцеловать его покрытые румянцем щеки и сладкую улыбку, вытянутую алыми губами со вкусом все того же вермута, когда наконец нашёл нужную бутылочку. — Не волнуйся, Юнги-чи, я буду очень осторожен с тобой. — оставив ещё один поцелуй на кончике носа Юнги, проговорил Джин. — Я не могу не верить тебе. Но я правда сам не свой, когда ты даже просто смотришь на меня. Шоколадный запах смазки ощущался очень стойко. Сокджин, нависший над Юнги, выглядел по неземному красивым со своими уже слегка потрёпанными волосами, раскрасневшимися губами и горящими от любви и возбуждения глазами, которые смотрели в такие же влюблённые лисьи глаза напротив. Колечко мышц Юнги сразу же сжалось, стоило Сокджину ввести один палец. Но старший попытался расслабить Юнги, кратко целуя его у ушка и поглаживая его приподнятые бёдра сзади ладонью. Когда внутри Юнги было уже два пальца, подступила боль и младший тихо прошипел, закусив губы, и Джин двигал рукой ещё более медленно и осторожно, примкнув губами к щеке Юнги, которые последний затянул в чувственный поцелуй. Джин продолжал растягивать Юнги двумя пальцами и ласкать его, введя третий только тогда, когда дыхание младшего стало менее частым и более глубоким. И на третьем пальце Юнги тихо простонал прямо в поцелуй и, чтобы, видимо, окончательно свести с ума Джина, начал ему надрачивать. От хватки этих рук и их движений Джин едва устоял на коленях и понял, что Юнги точно готов. Сокджин как и обещал, был очень осторожен. Но иногда проскальзывающая несдержанность и страсть, выражающаяся в сведении Джином рук Юнги у него над головой и влажных и частых, почти не прекращающихся поцелуях, разных пошлостях, прошептанных на ухо, давала о себе знать, и Юнги это дико нравилось. До безумия. Он все ещё был пьян, но знал, что эту ночь он никогда не забудет. Сокджина, который вжимал его в кровать, тихо стонал перед его ухом, осыпал его поцелуями и горячими прикосновениями, он не представлял возможности забыть. Как и Джин не представлял возможности забыть своего любимого, страстного, прекрасного, утопающего в его объятиях и выстанывающего его имя Юнги.       Они не спали ту ночь. И чувствовали, что таких ночей будет много. Когда они лежали в темной постели, младший, как только мог, крепко обнимал Джина, обхватив его ребра и прижавшись к его крепкому плечу щекой. Он чувствовал тепло его тела, чувствовал его дыхание, чувствовал, как вздымалась его грудь. Джин кутал хрупкого Юнги в одеяле, не выпуская из своих объятий. Он чувствовал, что хён его не отпустит. Ведь три с половиной года назад Юнги не отпустил. Это Мин Юнги. И только для него смертоносный пожар сердца Джина смог стать домашним очагом. Смог стать пристанищем.