Триптих: "О русской жизни".

      Ржавая железная дверь со скрипом раскрывается, впуская чужака в новый мир. В мир тараканов и жирных, лоснящихся крыс - маленький, сырой и грязный. Туда, где всё живет по своим жестоким правилам, и руководствуются лишь злобой и, доводящей до судорог, жаждой жизни. Вот, один лохматый, изуродованный буграми по всему телу, грызун с противным, режущим уши, визгом по диагонали пересек подъезд и скрылся во мраке узкого провала, ведущего еще ниже - в подвал, свитый из детских страхов, непонятных шорохов и скрипов. Послышалось чавканье - крыса попала в свою среду обитания, как и каждый здесь, стремящийся достигнуть маленькой норы. После тихий, но довольно быстро нарастающий гул, разносимый трубами. Они выли с разной громкостью и тональностью: одни визжали истошно, другие более протяжно, а третьи - тихо хрипели, сплевывая бурые от ржавчины капли с, изъеденных чернотой, изгибов. В конце-концов звуки путались в стальной паутине и, разбиваясь друг об друга, словно разъяренные волны в океане, затихали, отправляясь на верхние этажи уже лишь пустыми отголосками себя.       Периодически они тревожили покрытый желтыми разводами облезлый потолок. Скалящаяся с него десятками острых клыков, штукатурка сыпалась и белоснежный снег, рисуя витиеватые узоры и фигуры, со страхом опускался все ниже и ниже - на, изуродованный сотнями грязных ног, бетон. Вот, осколки чистоты сделали последнюю судорожную попытку взлететь и обессилено рухнули. Коснувшись этой черной, бурлящей каши, белые точки начинали тонуть в ней, впитывая серость и тяжелея - становясь раздутыми трупами, не имеющими уже сил и воли улететь. Впрочем, как и каждый из сотни обитающих здесь.       Где-то наверху послышался глухой удар и вопль. Женский визг, что столь сильно походил на крысиный, разнесся по уставшему дому, пугая тараканов и вызывая детский плач этажом выше. Жизнь, вызванная ненавистью и болью, забурлила. Начали слышаться крики, стуки, щелчки замков и лязг запоров - каждый невольно хотел отгородиться от выплеснувшейся из чьей-то норы боли, заткнуть уши и переждать. Буквально за мгновение все насекомые и грызуны разбежались по своим сырым щелям - топот сотен лапок стих. Но вот вновь послышался гулкий удар. Сотрясая хлипкие перила и, сточенные неостановимой человеческой стихией, ступени, неизвестный мужчина спускался все ниже и ниже.       Достигнув последнего уступа, содрогающаяся фигура с грохотом рухнула в зловонное месиво перед парадной дверью. А пустая бутылка, которую мужчина сжимал в огромном волосатом кулаке, полетела в стену и со звоном разлетелась на десятки осколков, посыпавшихся колючим дождем на спину пьяницы. Истошно хрипя, тело ползло к выходу, но сил не хватило и мужчина, тяжело кашляя, выдохнул и замер. Жир, свисающий безобразными складками, расплылся по бетону, расплескивая в стороны вспенившуюся грязь. Затертое тряпье стало темнеть, впитывая жижу и становилось все тяжелее. Силы медленно покидали мужчину, а кровь, сочащаяся из, распустившейся розой на виске, раны струилась по грязному, влажному от пота лицу и путалась в густых черных бровях. Он из последних сил хрипел и хватался за мусор и стены. Веки, оттянутые огромными, синими синяками, раскрылись еще больше, а пожелтевшие глаза медленно стали стекленеть - огонек жизни, привыкший к частым голубым всполохам от спирта, гас. Послышался последний хлюпающий удар и мужчина замер, коротко выдохнув остатки воздуха.       Конец. Виновник шума замер и больше не шевелился. Осмелевшие крысы выползли из нор и подошли к странному существу почти вплотную, обнюхивая его и пощипывая за лохмотья.       Вместе с ним ушла и злоба. Двери со скрипом раскрылись и толпы измученных жильцов спустились поглазеть на новую жертву. Топая, как таракан, и всех расталкивая, вперед бежала женщина. Ее худые ноги и вправду чем-то напоминали тараканьи, а огромные синяки под глазами и ссадины по всему лицу - уже недавно умершего. - Костенька! - вопила она, хватаясь за тело мужа, и отталкивая в стороны все сильнее наглеющих крыс.       В толпе зевак слышались лишь перешептывания, в стайке крыс - писк. Никто не жаждал помочь чужому горю, боясь в нем замараться.