Триптих: "О русской жизни".

— А отец твой че? За что сел то? — Да убил в угаре случайно… — Эт как? — С лестницы столкнул, а тот и окочурился. — Шея слабая была что ль? — Да походу. Урод он все же. — Почему? — Да так только крыса убить может - в спину.       Стоголосая орда расходилась по своим норам. Вновь все замки закрывались на полные обороты, а двери в спальни дополнительно - для подстраховки - щелкали ржавыми, алюминиевыми ручками. Отгородившись от страшного и черного мира, крысы, тараканы и люди погружались в сон, желая лишь переждать “непогоду” и дождаться солнца - бледного и холодного, но все же светящего и отпугивающего полумрак, из которого сотканы каждые неблагонадежные граждане, рыщущие по улицам и лестничным клеткам. Те, словно белые крысы, стучатся в норы и царапаются в двери, но уши сотен жильцов заткнуты, а глаза закрыты - все погружается во всепоглощающий медленный и ленивый кошмар, продолжающийся и наяву. А уродливым и потерянным только и остается коротать ночи на порогах, боясь того же, что и все, но не осознавая, что свои же тени вызывают у них судороги страха.       Стены были исчерчены непонятными рисунками и знаками, ставшими уже частью облезлой побелки. Желтые разводы тянулись от вонзающихся в стены труб кривыми нитями и лианами свисали на искусстве, а вернее крике, бьющегося в агонии, поколения. Крики эти блекли и стирались, вытесняемые новыми и свежими - даже в этом виднелась постоянная борьба и жажда быть услышанным. Но слышать было некому, как и смотреть за многочисленными художниками и воплями, перерождающимися в подобное. Соседствуя с этим, виднелись и уродливые, чем-то схожие с бледнеющими рисунками, царапины крыс - многочисленные и глубокие, явно пародирующие старших братьев. Зверье билось и лезло на стены, пытаясь выбраться из бетонной клетки, но подобному не суждено было случиться: каждая крыса была подобна своим родителям и каждая проживала жизнь там, где и ее семья - за картонной дверью в норе. Цикл необратим и непрерывен... — Ну че там? — почесывая редкие усики и скаля желтые зубы, спросил щуплый парень. Маленькие темно-карие, почти черные глазки, нервно бегали по фигуре собеседника и периодически исчезали, скрываясь, как улитка в раковине, в глубоких глазницах за морщинистыми, желтоватыми веками. Холодный свет дрожащей, казалось от холода и бессилия перед наступающей тьмой, лампы лишь слегка охватывал две сгорбившиеся фигуры и отбрасывал в стороны от них уродливые тени на стену и две двери, противоположные друг-другу: одна, обитая поролоном и дешевой тканью, была старой и ветхой - всюду виднелись дырки и висели куски материи, торчал влажный и плесневелый наполнитель; даже в нескольких метрах от нее воняло гнилью и затхлостью или, скорее от того, что было за ней - квартира №6 пользовалась дурной славой; другая - не менее отвратная, но уже полностью из дерева, выглядела в сравнении с первой более цивильно и чисто. Она была приоткрыта, а из щели сочились лучи стройного, сочного света и аромат мяса - горячего и свежего. — А те надо что-то конкретное, Павлик? — напористо, потирая грязными руками потную шею, проговорил второй. Его злобный взгляд облизывал карманы мальчика и периодически перескакивал на дверь за его спиной. Несмотря на довольно юный возраст - глаза не сияли наивностью или хотя бы чем-то детским, они были потухшими и пустыми, как у мертвеца. В них нельзя было различить эмоции или желания, все это тонуло в вязком мраке, засевшем глубоко в юноше. У него текли слюни, еле сдерживаемые и сглатываемые уже склизкими, холодными комьями, а с этим закипала и непонятная злоба.       Между тем юноша, ошарашенный ответом и напором отступил, но лишь на короткий миг. Ощерившись, он вернулся в обычное положение и посмотрел в глаза уже давно знакомому продавцу. — Я бабло то принес, Лысый, — для вида и уверенности сплюнув на бетон, попытался просипеть, но скорее провизжал Павлик, — выкладывай! Пенящаяся слюна растеклась по потрескавшемуся полу, въедаясь в, ставшую уже коркой, грязь и обволакивая ее. Лысый, как его назвал мальчик, презрительно скривился и отступил на шаг, бросив непонятный пакетик на подоконник. Уже спящие на грязном и исцарапаном стекле мухи встрепенулись и рванули врассыпную. Хрипло жужжа, они кружили вокруг беседующих, сбивая тех с мыслей и лишь сильнее раздражая юного дилера. Деньги вынырнули из кармана Павла и смятая кучка засаленных купюр, подобно тем же мухам, шелестя, потянулась к растопыренной, жилистой лапе. — Это разве все? — подняв тонкую, перерезанную шрамом, бровь, просопел Лысый, — уговор на сколько был?! Юноша начинал порыкивать, все сильнее сжимая кисть Павлика. В глазах блуждали дикие, бьющиеся о стенки, огни, а нервная судорога пережала уголок губ, превратив его в кривую линию. — Не кричи, у меня мама дома… — посматривая за спину, прошептал Павлик, — я потом отдам тебе все - нет сейчас. — Ублюдок! — оттолкнув мальчика, рыкнул второй. — Решил обмануть! Я и так даю тебе за полцены!       Мальчик, пошатываясь, отступил на два шага и оперся на дверь, соскользнув по ней на пол. Та со скрипом захлопнулась - луч света, превратившись сначала в тонкую линию, за мгновение исчез; приятный аромат еды улетучился, впитавшись в голодные стены. А случайная крыса протяжно пропищала и исчезла в полумраке лестницы. Повисла тишина, частью которой уже давно стало гудение труб и раскаленной лампы. — Тварь, ты живешь в такой квартире! У тебя есть еда и ей пахнет! Но ста рублей не найти?! — грозно возвышаясь над ребенком, завопил Лысый. — Сделка отменяется... Сука, убить тебя мало! Его пятерня острым гребнем вонзилась в кучерявые волосы Павлика и против воли парня, что тихо хрипя, схватился за руку, поднял его, как игрушку, на ноги. Удар о дверь порвал вновь повисшую тишину. Потом еще один, а после тихий всхлип. — Но мне это надо! — пытаясь перекричать закипающие внутри слезы, прокричал юноша. — Заткнись! Засунув деньги и пакетик в растянутый карман, Лысый последний раз посмотрел на своего покупателя. — Плата за твою жизнь - не дорого вышло за лживую тварь. Отвернувшись, он побрел к лестнице. Тень, с каждой пройденной ступенькой, становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в небольшую, чем-то похожую на безобидную мышь, кляксу. — Сам ты ублюдок! — не вытерпев и взорвавшись слезами, прокричал Павлик.       В два тихих прыжка, сгорбившись и злобно оскалившись, он добрался до Лысого и с силой толкнул его в спину. Парень не успел ничего сказать, лишь судорожно вздохнул, пытаясь ухватиться за скользкие перила и камнем полетел во мрак. Под разносимые по всему умершему дому гулкие, глухие удары, он кубарем покатился по лестнице. Один, второй, третий - безмолвный дом безразличным эхом отсчитал все. Наконец, вертевшееся волчком, тело замерло на лестничной клетке, уродливо и неестественно вывернув руки и шею. Такие же пустые и злобные глаза смотрели в, покрытый разводами копоти, потолок. А с изогнутых кривой дугой губ, капали багряные капли, что столь сильно походили на ржавую воду, сочащуюся из труб... Павлик зарыдал и скривился, пошатываясь из стороны в сторону. Мгновение и он уже содрогался от приступов удушающего хохота, смешивающегося с всхлипами и слезами, градом выбивающими в грязи на бетоне ямы. — Сука… — хрипел, переходя на писк, мальчик, — су… ка… Понял, кто тут ублюдок! Не удержавшись, мальчик упал на колени, больно ударившись - каменная крошка врезалась в белесую кожу, разрывая ее. Истерический смех перерос в тупой визг, какой издает любой грызун, попавший в мышеловку…       Подрагивающий свет лампы выудил из полумрака тень особо большой крысы. Та приблизилась к деревянной двери и украдкой в нее поскреблась, словно уверенная, что ее там знали и ждали. И ей было страшно от собственной тени.