Триптих: "О русской жизни".

Дверь квартиры была старой, замызганной и до уродливого простой. Войлок, которым она была обита, свисал вздутыми и зловонными кусками, оголяя почерневшее от плесени дерево, а большинство блестящих заклепок, призванных удерживать валяную шерсть, выскочили из изрядно потяжелевшего материала и валялись ненужными, тусклыми безделицами на грязном бетоне. Запахом и видом все это походило на гниющие мясо, отслаивающееся от костей давно умершего. Чуть выше же над скошенным, деревянным притолоком красовалась пузатая цифра “6” - с ее лоснящихся напускной вычурностью боков слезала блестящая желтая краска, оголяя шероховатое, бледно-серое нутро, стыдливо поблескивающее в свете мигающей лампы, одиноко свисающей с потолка лестничной клетки. Сотни трещин и тропинки плесени вели любопытные взгляды черных глаз именно к этой кривой заслонке провала в стене, а вонь, просачивающаяся через узкие щели в двери, лишь сильнее привлекала их - крыс и тараканов. Почти ежесекундно из темного зева этой берлоги разносились гулкие стуки, приглушенные крики и рычащие голоса; слышался плач. Но никого подобное не волновало и не удивляло - это было повсеместно и, казалось, что все эти вопли из бесконечных нор: голоса затерявшихся, так и не нашедших выхода, мучеников или же скулеж самого дома, уставшего от жестокости. Каждый день палачи своих семей выходили из сырых подвалов пыточных в узкие коридоры бесконечного дома и натягивая на лица кровавый оскал шли на работы. В эти моменты исполин замолкал - он отдыхал, восстанавливался и лишь изредка посапывал переливистым скрежетом труб. Но стоило наступить ночи, как сотни опарышей вновь вгрызались в тело дома, причиняя тому нестерпимую боль и страдания. Взращенное на насилие и ненависти поколение не может дать своему потомству чего-то другого, а оно - не может противится, ведь другого в жизни у них и не было. Потому инвалиды, не в силах переступить через зависть, делают инвалидов и из здоровых, а те, стиснув зубы терпят, думая, что так надо. Константин вернулся домой. Дверь противно скрипнула и раскрылась, впустив в маленькую квартирку вонь спирта, что кавалькадой неслась впереди своего обладателя. Первой и последней, кто его поприветствовал, была лампа: помигивая, она раскачивалась на тонком белом проводе и глухо гудела. Мужчину уже начинало это злить. В маленьком светоче он видел лишь назойливую, слепящую муху. Да еще и, какого-то черта, клок пыли, словно шерсть на облезлой собаке, торчал мерзким бугром со шкафа… “Тварь опять ничего не делала”, - прошипел Константин, сжав маленький, кажущийся столь незначимым на фоне его обрюзгшей фигуры, кулак. Сначала первый, а после второй, покрытый корками грязи, ботинок полетели куда-то во тьму кухни, надеясь задеть назойливого таракана, видящегося где-то у пунцового, пожирающего закат, окна. Вот, грязная туфля задела что-то мягкое и деревянный каблук с наслаждением вошел в складки мятого и грязного тараканьего хитина.С воплем тот грохнулся наземь и перевернувшись пополз под покосившийся столик, прибитый ржавыми уголками к стене. Мужчине послышался голос, который тот почти без усилий выпроводил из головы: — Нет, Костя, не надо! - хриплый вопль вонзился гвоздями в затылок. Невольно почесав его, он, словно кабан, понесся по узкому коридору на кухню, пытаясь не запутаться в раскрытых дверях: ванная комната, туалет, чья-то спальня, и еще одна комната… Посреди нее висела лампа, но какая-то слишком большая. Настолько, что хлипкий провод натянулся подобно струне и, казалось, что вот-вот лопнет издав противный, хлюпающий стон. Рядом с источником света сидел таракан, еще один, но чуть меньше первого, да и жирнее. Подрагивая усиками, он хватался лапками за округлое дно лампы. “Этого ублюдка прибью следующим”, - подумал Константин, не сбавляя шага, - “только и делают, что жрут”. Дверь с пронизывающим воплем захлопнулась, захлебнувшись в своем же скрипе. Вот и кухня. Липкий от жира выключатель щелкнул и разбил сумрак на сотни искр, зависших у потолка единым шарообразным пучком. Первым, что увидел мужчина, были мухи - десятки маленьких и жужжащих насекомых сновали по небольшой комнате, минуя покрытые черными буграми липучки и куски скотча, разбросанные по всем плоскостям. Их целью была раковина: гора разбитой и заросшей грибком и плесенью посуды, что подобно надгробию возвышалась над всем творящимся здесь хаосом. Жирные разводы, струи гнили и обглоданные кости, вот что являлось небольшой экосистемой этих висячих садов. Взгляд красных от лопнувших сосудов глаза змеей проползли под стол, зацепившись за бутылку водки и огромную тараканью лапку. Схватившись за нее, мужчина рванул на себя. С визгом таракан выскочил из своего убежища, заколотив лапками о грязный пол. Его наполненная желтыми зубами пасть широко раскрывалась, глотая прокуренный воздух и отплевываясь все более громкими возгласами. — Заткнись! - с шипением Константин опустил свой кулак на морду насекомого. В мгновение то обмякло, распластавшись на паркете, а струйка алой крови потекла куда-то под холодильник, смешиваясь с лужей мутной воды, изливающейся из морозильной камеры. Выдохнув, он рухнул на колени, потянувшись дрожащей рукой за бутылкой. “Чуть не выпила…”, - судорожно подумал он, переводя взгляд на таракана. Вдруг мужчина замер, а открученная стальная крышечка со звоном покатилась куда-то по узкому коридору: он точно видел перед собой женщину. И не просто женщину, а свою жену. — Наташка, ты как так… - зашлепал губами Константин. - Ты как упасть то умудрилась? А ну… Не притворяйся, вставай. Опустошенный испугом взгляд скакал по изможденному женскому телу, прикрытому лишь дырявым, грязным домашним халатиком. Единовременно с множеством гематом глаза искали и то, как их возможно было получить - это происходило несознательно, но очень активно, заполняя собой весь скудный разум мужчины. — Наташа, Наташа… - сопел он, что-то вспоминая. - Пав… Павлик, а ну помоги маме встать! Чертов нахлебник, не уследил! Найдя решение проблемы, мужчины выдохнул и прильнул к запотевшему горлышку бутылки. Жидкость медленно прогрызала себе путь в брюхо, раздирая глотку, но Константин уже давно ничего не чувствовал, как и то, что и спирт был сам по себе довольно дрянным. — Там бабушка… - хрипло пробубнил вошедший в кухню мальчик. На его идеально выбритой голове поблескивали сероватые капли пота, превращаясь в маленьких светлячков стоило кухонной лампе в очередной раз с шипением заискриться. — Да мне плевать, - подскочив с пола, прорычал Константин. - Смотри, что ты с матерью сделал, выблядок! Мужчина истерически ткнул обрубком указательного пальца в еле заметно шевелящееся тело, что змеей затаилось среди мусора и багряных разводов с вкраплениями черной шелухи семечек, чем-то напоминающих расцветшие маковые поля. Хрюкнув, Константин сплюнул под тонкие и покрытые синяками ноги ребенка и оттолкнул его в сторону. Продолжая что-то бурчать, он скрылся во тьме. Послышался глухой хлопок входной двери. — Мама… — Все нормально, сынок. Ты иди, я тут пока приберусь, - тихо проговорила женщина продолжая сидеть в луже и выводя на ней раздутым пальцем узоры. — Бабушка… — Да-да, мы это решим. Сегодня тогда на кровати моей поспишь. Ее все равно до утра не вынесут, - закивала вновь женщина. - Иди-иди. Я бабушке кровать постелю... Пошатываясь, мальчик повернулся и вошел в тягучий сумрак подобно отцу что-то тихо бубня. Через несколько минут послышался глухой хлопок входной двери.

***

— Сколько? - полицейский вяло потянулся, разминая затекшую поясницу. — Трое. Мужчина, ребенок и пожилая женщина, - отрапортовал второй, зачитав заметки с небольшого блокнотика. — И каким образом? Связаны? — Да. Мужчина был отцом ребенку и, как ни странно, они умерли одной смертью - сломали шеи, упав с лестницы. Почти в одно время. А пожилая женщина… Это была бабушка - повесилась в комнате на проводе от лампы. — Ну, электрика в старых домах значит еще что надо…