Профессорская дочка

      Солнце уже скрывалось за горизонтом, оранжевый диск медленно опускался, освещая землю последними тёплыми лучами и раскрашивая небо пурпурными полосами. Осень, постепенно овладевавшая в Москве, вносила правки в погодные условия — с каждым днём становилось всё холоднее, несмотря на то, что на календаре отсчитывались только последние сентябрьские дни. Со следующей недели, в чём можно было не сомневаться, город начнут затапливать дожди, а спустя ещё несколько недель пожелтевшая листва окончательно укроет собой город, срываясь с деревьев под вой пронизывающего ветра. А там и до ноября недалеко — самого нелюбимого месяца в жизни Вити Пчёлкина.       Пушкин когда-то написал стих про осень, который потом, будучи школьником, Витю заставили учить к уроку литературы — дескать, классику знать нужно наизусть. Пчёла не понимал, на кой хрен ему учить эти унылые четверостишья, к тому же, в его голове была совершенно другая трактовка, противоречащая мнению Александра Сергеевича — ну, какое очарованье в осени? В этих лужах, в этом тумане, и в том, что чуть ли не каждый день льют дожди — с такой погодой легче в депрессию впасть, чем влюбиться.       Как нетрудно догадаться, стих про осень Пчёла так и не выучил. Однако, стоило учительнице дойти до его имени в списке журнала, он честно признался, что подготовил совсем другое стихотворение — так сказать, не менее превосходного поэта. Женщина, удивившись, спросила, о чём это стихотворение, и Витя хотел уже честно ответить, что оно про жизнь, но выдал, что про розы. Пожалуй, за всё время обучения, ни до, ни после, Пчёлкин не читал стихи с таким выражением — с чувством, с толком, с расстановкой! В тот момент он готов был поспорить на что угодно: ребята прониклись. Кос, как настоящий друг, первым разрезал мёртвую тишину класса, аплодируя ему со своего места и пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, а следом за ним подтянулись другие мальчишки. Девчонки же, раскрыв рты от удивления, переглядывались между собой, не зная, во что выльется их однокласснику этот перформанс. С помощью дневника, новость о проникновенности учительницы дошла даже до родителей, потому как, в специальной колонке, яркой красной ручкой было записано наглое замечание: «Матерится на уроках!»       Павел Викторович, увидев подобную запись, схватился за ремень, чтобы как следует проучить своего тринадцатилетнего отпрыска — с вмешательством Виктории Родионовны порки не случилось, а Витя, желая отстоять свою пятую точку, честно заявил, что все претензии должны выдвигаться не к нему, а к Маяковскому. Ведь это он написал те строчки, из-за которых учительница покрылась багровыми пятнами, а ему, что, надо было врать и заменять всё другими выражениями? Эффект ведь был бы не тот…       В целом, после того случая, родители заявили, что ему стоит придерживаться исключительно школьной программы, а отец добавил, мол, если ему ещё раз намекнут, что у Вити гнилой словарный запас, то Павел Викторович лично вымоет рот с мылом и разбираться не станет, из-за чего весь сыр-бор случился. Несмотря на свой поздний возраст, мужчина оставался строгим отцом, угрозам которого Пчёла верил лет до шестнадцати. На тот момент это казалось ему внушительным аргументом, чтобы перестать материться там, где поблизости могли оказаться педагоги.       Сейчас, по прошествии почти семи лет с тех событий, школьное образование осталось для Вити Пчёлкина в прошлом, но строчки стихотворения, написанного молодым поэтом, до сих пор хранятся в его голове — и именно сейчас память услужливо вытащила их наружу, из запыленного архива, встряхнула, чтобы избавить от ненужных песчинок и выдвинуть саму суть: про посыл, коль выполнен план, и про то, куда самому стоит отправляться, если всё пошло не по тому, как задумывалось…       Вите Пчёлкину — почти что двадцать уже, но влюбляться он не планировал. Не понимал даже, как сие могло с ним приключиться: ведь он менял девчонок, словно перчатки — ни одна пассия не задерживалась у него дольше одной ночи, проведённой совместно в горизонтальном положении. Наутро всегда был один и тот же сценарий: сонный поцелуй в висок, слегка пропитанные неискренней горечью слова, о том, что даме пора уходить, а затем его ухмылка уже у двери и зазубренное назубок: «Конечно, увидимся! Я позвоню.»       Но это было враньё. Он никогда и никому из них не звонил и более не искал встреч — прекрасные дамы уходили от него раз и навсегда, а каждый записанный номер на клочке бумаги Витя мог смело выбрасывать в урну за ненадобностью. Родители, конечно, были не в восторге от такого количества сменяющихся девушек в жизни сына. Однажды даже поссорились, и эту ссору, впоследствии которой он на некоторое время ушёл из дома, Пчёла до сих пор помнит. И то, как потом пошёл к Холмогоровым, которые, узнав о его проблемах, приютили в своей квартире; и как потом, уже втроём, они покинули квартиру академика, отправившись жить к Филу. А когда до них долетела новость о том, что мать Вити попала в больницу, ребята дружно отправились дежурить в коридор, ожидая вердикта врачей — Пчёла, к своему горькому сожалению, всё прекрасно помнит, даже тот момент, когда ему впервые по-настоящему, не ради какой-то чёртовой интрижки, захотелось поцеловать девчонку.       Он, честно говоря, сам не понял, как поддался этому чувству, возникшему где-то внутри — в последующие дни Пчёла отрицал в себе его наличие, пытаясь забыться в чужих объятьях.       Забыться получалось, но забыть — нет. Карие глаза и тёмные пряди волос преследовали его, превращаясь в странные галлюцинации, доходящие до того, что образ Холмогоровой мелькал у него перед глазами, пока он находился в постели с какой-то другой девчонкой. Как-то раз даже имя ляпнул, не сдержавшись, спросонья — тонкий голосок пропищал в ответ, что она не Ира, а затем, впопыхах собравшись, его обладательница покинула квартиру Пчёлкиных, оставив его в одиночестве.       Витя потом какое-то время курил молча, стоя на балконе, и поражался тому, что образ сестры лучшего друга так прочно прицепился к его воображению — не вытравить ни за какие коврижки. Можно было бы врать и притворяться перед кем угодно, даже перед Косом, который подозревал что-то неладное и зыркал теперь на Пчёлу всякий раз, когда в их компании появлялась его сестра. Потому что Витю несло без штормового предупреждения, язык сам чесался вставить какую-то колкость в её адрес — чаще всего, он старался держать себя в руках, но иногда проскакивало.       Врать себе Пчёла не мог — это его унижало, перед собой он давно во всём уж сознался. Влюбился в сестру лучшего друга. В Иру Холмогорову.       В профессорскую дочку, похитившую его сердце, а теперь втаптывающую всё в грязь, вместе с разрушенными иллюзиями, после возвращения из армии сержанта Белова.       Хотелось подойти и спросить: какого, собственно, хуя в его жизни это происходит?       — А чё ты в нём нашла? — Смотрит так серьёзно, как никогда раньше.       — Можно отвечать?       — Да.       — Он настоящий.       — И всё? — С каким-то сомнением, прищурившись, спрашивает Пчёла.       Ему этот ответ кажется дурацким.       — И всё, — совершенно точно и тихо повторяет Ира, чувствуя, что теперь не он контролирует её, а наоборот. Отдаляется, делая шаг в сторону, но не бежит от встречного вопроса:       — А я какой?       — А ты пластмассовый.       Холмогорова наглым образом решила делать вид, будто между ними ничего не было. Ни сближения, ни совместного времяпрепровождения наедине, где у Вити, честно говоря, плохо получалось изображать из себя просто друга, потому что вся его сущность буквально заводилась от одной мысли, что она находится рядом с ним. Пчёла, конечно, маскировался до последнего, но всякие шуточки всё равно лезли наружу. А теперь получалось так, что она реально хотела ему внушить, что всё было простой шуткой.       Дескать, это ты меня неправильно понял, я с тобой дру-жи-ла.       Ага, конечно… Дружба не подразумевает общение такого рода характера. Витя Пчёлкин в дружбу между мужчиной и женщиной не верит, это в детском саду пускай подобную лапшу на уши детям вешают — он-то знает, что у него к ней далеко недружеский интерес был и есть, а она… Она с ним, получается, просто играла. Вся такая недотрога, но при этом позволяла и поцелуй сорвать, и рядом находиться.       «Тебя твоим же оружием ударили, задевает, да?» — Внутренний голос никак не желал успокаиваться, подбрасывая истину. И Пчёла ненавидел себя за то, что признавал её.       Да, блять, его это задевает. Его это вымораживает, бесит и накрывает по полной программе, вот только Витя впервые в своей жизни не понимает, как ему слезть с этого грёбанного крючка под названием «сестра лучшего друга»! Раньше он был тем, кто всегда посмеивался над любовью и привязанностью, а теперь такое чувство, что злодейка-судьба нарочно решила провернуть этот фокус и оставить его в дураках. Смотри, Пчёла, любуйся, а руками не смей прикасаться.       Как будто он железный, ей-Богу…       Выкуривая уже непонятно какую подряд сигарету, Пчёла затягивался никотином, ощущая, как тот проникает прямо в глотку, дерёт горло до боли. В накрывающих Москву сумерках, загоревшийся сильнее огонёк на кончике выделился обугленным пятном, на фоне разноцветной листвы с деревьев. В воздухе пахло этими листьями, пахло какой-то безнадёгой и отчаяньем.       Витя Пчёлкин никогда не полюбит осень.       Наконец, докурив до того, что тлеющий огонёк чуть не обжёг его собственные пальцы, Витя выбросил окурок в темноту улицы, наблюдая за тем, как он летит с высоты его этажа и падает прямо на землю, окончательно скрываясь из виду.       — Ты вот, Вить, парень-то ничего, но при детальном рассмотрении… — Ира, глядя на него, замирает, подбирая слова.       — Ну, говори!       — Ты неискренний. И живёшь только для себя, — эти слова ударили по голове, по барабанным перепонкам, взывая о несправедливости.       Какого чёрта она говорит ему это?!       — Всё сказала? — Как бы там ни было, а сдерживать свои эмоции ему было трудно, но он старался.       Ира непринуждённо ответила:       — Да, ты хотел правду, — она даже коснулась его плеча, похлопав, как бы в знак утешения. Легче от этого не становилось, и Витя пытался переварить информацию, чтобы понять, отчего ему более противно: от своих действий, от её слов или оттого, что в них могла быть доля правды.       — Ты не права, — отчеканил, как под ударом, развернулся и пошёл прочь, оставляя её одну под светом фонаря.       — Буду рада ошибиться, — в спину ему бросила Холмогорова, прежде чем развернуться и направиться в противоположную сторону.       Стоя здесь и сейчас на этом самом балконе, Витя Пчёлкин снова прокрутил у себя в голове их диалог. Это дурацкое слово «пластмассовый» врезалось в его черепную коробку и зудело на подкорках сознания, мешало, кололо в висках, а вытащить его из памяти, выбросить за ненадобностью не получалось.       Будто само второе «я» вторило ему, что это будет ещё долго сидеть в нём удушливым напоминанием. А, может, вообще никогда не сотрётся — скроется глубоко, чтобы однажды, в самый непредсказуемый момент, снова о себе напомнить и добить его этой фразой, сорвавшейся с её языка.       Возможно, в будущем она пожалеет, что сказала ему именно эти слова — нет, мстить как-либо Витя ей не станет, просто, всем ведь известно, что есть такие фразы, которые не забываются. И если потом они всплывают, то в одночасье может порушиться всё, что так долго пытаешься отстроить. В данном случае — его отношение к ней, которое смешивалось с какой-то горечью и необходимостью принять тот факт, что, впервые в жизни очутившись в любовном треугольнике, Пчёла потерпел поражение.       Но что-то подсказывало ему, что это ещё не конец. Его задетое эго просто не может сложить ручки и сдаться, наплевав на то, что об него вытерли ноги. Теперь это уже становится делом принципа — Витя не собирается уступать Саше Белову, даже несмотря на то, что они друзья детства. В отличие от профессорской дочки, прекрасно видит и понимает, что Белому похрен на неё, никаких видов или планов не имеет. Если бы что-то было, он бы заметил, а Саня сохнет из-за своей личной драмы с Елисеевой.       И в этот момент стало кристаллически похуй на то, что скажет Космос, если узнает обо всей этой Санта-Барбаре, и что думает сама Ира, потому что она, по всей видимости, совсем его не знает.       Пластмассовый Пчёла умер, когда впервые осознал свои чувства к ней.       Она опоздала со своим вердиктом.       «А Сане ты говорил, что западло из-за баб так убиваться, помнишь?»       Витя помнит. Помнит каждый свой смешок на эту тему, связанную с Елисеевой, вот только сравнивать Лену с Ирой у него и мысли не возникает — они абсолютно разные. И совсем неважно, что одна, зная о чужой надежде, втоптала её в грязь фразой «два года — это слишком большой срок», а вторая решила, что она самая умная и может задвинуть его запасным вариантом.       Пчёла не приемлет, чтобы ему искали замены или чтобы его ставили чьей-то заменой.       Ещё раз вздохнув, он усмехнулся и кивнул самому себе. Когда-нибудь Ира сама пожалеет об этих словах и извинится перед ним — неважно, вживую или мысленно, но это произойдёт. А пока что он может с чистой совестью пойти и попытаться расслабиться в чужих объятьях, чтобы снять это чёртово напряжение.       Не факт, конечно, что это ему поможет, но, раз уж он пластмассовый, то надо же оправдывать данное ему определение? Всяко лучше, чем на показуху убиваться из-за всех этих любовных проблем.