--- 9. Rebel. ---
27 мая 2026 г., 04:59
***
Церемониймейстер уже объявил Сокджина. Объявил так громко, торжественно и выверенно, будто в зал вошёл не человек, а следующая строка в государственном летописании. Чонгук, если бы обстоятельства были другими, непременно бы подумал, что старшему принцу очень идёт подобная манера появления: холодная, безупречная, почти пугающая. Джин действительно выглядел так, словно однажды его профиль отчеканят на монетах, и все будут говорить, что в молодости новый король был прекрасен настолько, что люди боялись смотреть на него долго. Но Чонгук не смотрел на Джина. Он смотрел на Тэхёна. Вернее, на того, кто должен был стать Тэхёном для всего зала через несколько мгновений, но пока оставался только фигурой в бордовом плаще. Капюшон всё ещё скрывал лицо, и Чонгук не видел ни мягкой линии губ, ни каштановых волос, ни серебряной вышивки камзола, которую Тэхён показывал ему часом раньше почти с детской гордостью. Зато видел тонкие пальцы у края плаща, напряжённую линию плеч, лёгкий поворот головы — и зелёные глаза, когда младший принц на секунду поднял взгляд из-под тени капюшона. Этого было достаточно. Для всех остальных он, должно быть, был просто вторым наследником, которого сейчас наконец-то покажут избранным гостям. Для Чонгука — Тэхёном. Не частью церемонии, не королевской тайной, не будущим женихом Вивьен, не человеком, которого дворец всю жизнь прятал как слишком дорогую и слишком опасную вещь. Просто Тэхёном, который стоял в бордовом плаще и искал его глазами. Нашёл почти сразу. Чонгук понял это по тому, как младший принц перестал дышать. Совсем на мгновение, почти незаметно, но Гук знал его слишком хорошо, чтобы не понять. Знал, как тот кусает губы и щёку изнутри, когда тревожится, знал, как медленно моргает, если пытается удержать лицо спокойным, знал, как смотрит, когда среди целого мира видит только одного человека. И Чонгук улыбнулся. Глупо, наверное. Совершенно не вовремя. Он стоял в чужом светло-голубом камзоле, выбранном Тэхёном заранее и одобренном Джином только потому, что цвет помогал легенде о доме Лиор, рядом с девушкой, которую привезли сюда как возможную невесту младшего принца, под взглядом короля, который наверняка велел бы отрубить ему голову, если бы знал хотя бы половину правды. Но Тэхён смотрел на него так, будто весь этот зал с его законами, страхами, родословными и брачными переговорами был лишь шумом за окном. Гук машинально коснулся груди, там, где под тканью прятался аметист. Камень был тёплым. Может, просто от кожи, может, от волнения, а может, Всевышний всё же не отвернулся окончательно и послал хоть один знак, что Чонгук не зря сегодня пришёл туда, куда сыновьям пекарей ходить не полагалось. Церемониймейстер расправил плечи ещё торжественнее, будто первое объявление было только разминкой перед настоящим событием, и начал: — Его Высочество, младший наследный принц… Договорить он не сумел. Сначала Чонгуку показалось, что весь дворец ударили снизу огромным кулаком. Пол под ногами дёрнулся так резко, что он потерял равновесие раньше, чем понял, что происходит. Хрусталь люстр разлетелся в воздухе тысячами мелких осколков, и на один невозможный миг зал показался засыпанным сверкающим снегом. В этом было что-то настолько красивое, что разум отказался сразу признать случившееся бедой. Красивое, конечно, не значит доброе. Ударная волна бросила его на колени. Ладонь скользнула по мрамору, тут же напоровшись на стекло; в рот набилась пыль, а в ушах стоял такой глухой звон, будто его голову опустили под воду вместе со всем залом. Музыка не оборвалась сразу. Один из музыкантов, видимо, ещё не успевший понять, что бал закончился, продолжал водить смычком по струнам, и тонкий, сорванный звук тянулся над криками людей странной жалобной нитью. Потом оборвалась и она. Кто-то схватил Чонгука за рукав. — Не вставайте! — сказала Вивьен. Он узнал её не сразу. Волосы у неё выбились из причёски, шпильки держались чудом, на щеке тянулась тонкая красная царапина, но глаза оставались ясными. Испуганными — да, но живыми, внимательными. Вивьен уже смотрела не туда, куда смотрели остальные, не на рухнувшую часть галереи и не на осколки люстр, а на двери, на движение людей, на то, откуда может прийти следующий удар. Чонгук вдруг подумал, что Джин, возможно, был прав: если уж кто-то из дома Лиор должен был раскрыть его ложь, лучше, чтобы это была она. — К стене, — быстро сказала Вивьен, не отпуская его рукава. — Сейчас толпа… — Тэхён, — выдохнул Чонгук. Она замолчала. Он не стал исправляться. Не сказал «принц», не сделал вид, что оговорился, не попытался спрятаться обратно за имя Чона из далёкой северной ветви дома Лиор. В этом уже не было никакого смысла. Зал превращался в дым, кровь и хаос, а Чонгук всю жизнь был плох в том, чтобы лгать в действительно важные моменты. Вивьен посмотрела туда же, куда он. Дым и пыль расходились неровными пластами, открывая зал частями. Перевёрнутые столы, распластанные по полу цветы, разлитое вино, похожее на кровь, и кровь, слишком похожая на вино, чтобы сразу поверить в её настоящесть. У боковых дверей мелькали тёмные фигуры. Сначала Чонгук готов был принять их за стражу, но почти сразу понял, что ошибся: стража в такие моменты кричит, строится, ищет приказ, пытается закрыть собой короля, королеву, наследника, да кого угодно, лишь бы успеть понять, кого. Эти люди не искали кого защитить. В зал врывались и другие — горожане в простой одежде, какие-то совсем молодые парни с факелами, мужчины с ножами, женщины с камнями в руках. Они кричали о налогах, хлебе, проклятом королевском роде, о крови народа, которая наконец-то дошла до дворца. В их лицах было столько злости и отчаяния, что Чонгук почти поверил бы: это и есть бунт, страшный, грязный, настоящий. Но были и те, кто не кричал. В таком хаосе легко было спутать всех людей в тёмном между собой, но разница всё же была. Одни двигались к трону, к старшему наследнику, к королеве, к власти, которую пришли ломать или брать живьём — Чонгук не понимал, да и не мог понять сейчас. Другие скользили по краям, почти не вмешиваясь в главную схватку. Они смотрели на гостей так, как его отец выбирал на рынке муку: быстро, цепко, понимая, что у каждого товара есть своя цена. — Вам нельзя туда, — сказала Вивьен уже тише. Чонгук поднялся. Плечо болело после падения, ладонь кровоточила, но всё это казалось мелочью, о которой неприлично думать. — Мне нужно. Вивьен открыла рот, но ничего не сказала. То ли поняла, что спорить бесполезно, то ли сама снова увидела фигуру в бордовом плаще. Тэхён был у возвышения. Джин держал его за руку так крепко, словно младший брат был не человеком, а последней нитью, которая ещё могла удержать дворец от окончательного падения. У Сокджина по виску текла кровь, но стоял он прямо, почти величественно; Чонгук успел подумать, что даже раненым Джин выглядит как человек, которому смерть обязана представиться по всем правилам этикета, прежде чем подойти ближе. Тэхён же смотрел в зал. Их взгляды снова встретились. На этот раз в лице Тэхёна, пусть почти скрытом тенью капюшона, не осталось ничего от принца, которого должны были представить обществу. Не осталось маски, церемонии, воспитания, обязанности улыбаться возможным невестам и послам. Был Тэ из тайного дома, Тэ из узкого хода, Тэ, который недавно плакал у него на плече и обещал рассказать всё после бала. После бала. Чонгук почти рассмеялся бы, если бы мог. Какая странная вещь — человеческая уверенность в том, что после обязательно наступит. Тэхён рванулся к нему, но Джин удержал. Сокджин что-то крикнул, потянул брата назад, к трону, к королю и королеве. Правильно потянул. Чонгук понимал это с отвратительной ясностью. Если бы он был старшим братом, если бы за его спиной стояли мать, отец и государство, он тоже потянул бы Тэхёна к выходу. Понимание, правда, совсем не помогало. Чонгук рванул вперёд. К Тэхёну. Первые шаги дались тяжелее, чем должны были. Его толкали со всех сторон: кто-то цеплялся за камзол, умоляя помочь поднять жену, кто-то отталкивал, пробиваясь к выходу, кто-то просто метался, не видя перед собой ничего. Чонгук двигался сквозь всё это, раз за разом находя взглядом бордовый плащ, словно это был маяк в порту. На какое-то безумное мгновение ему даже показалось, что получится: они встретятся посреди зала, он схватит Тэ за руку, и они побегут. В тайный ход, к багетной лавке, в город, к порту, хоть прямо в море. Любой план становился прекрасным, если в нём была рука Тэхёна в его руке. Потом его ударило в правое плечо. Не сразу болью — скорее толчком, почти обидно слабым после грохота взрывов. Чонгук остановился и опустил глаза, не очень понимая, почему рука вдруг перестала нормально слушаться. На светло-голубой ткани камзола у плеча расползалось тёмное пятно, похожее на пролитое вино. Несколько секунд он смотрел на него с тупым недоумением, пока не понял, что вина там быть не могло. Боль пришла следом. Горячая, резкая, жадная. Она вцепилась в плечо, прошла к лопатке, заставила мир качнуться. Чонгук прижал левую ладонь к ране, пальцы тут же стали мокрыми. — Гук! — закричал Тэхён. Вот это Чонгук услышал даже сквозь звон, дым, крики и треск горящей ткани. Так ясно, будто Тэхён стоял совсем рядом и звал его в их старом доме, когда он опаздывал на встречу. Гук улыбнулся. Не потому что было смешно. Просто Тэхён назвал его так, как называл только для себя, и на мгновение весь ужас стал значить меньше этого зова по имени. — Иду, — сказал Чонгук. Кажется, только губами. Сомнительно, что звук голоса вообще вышел различимым. Второй выстрел прозвучал ближе — или так показалось потому, что теперь он уже знал, чего ждать. На этот раз боль была другой: не вспышкой, а провалом. Всё внутри будто сорвалось вниз, ноги перестали держать, и Чонгук упал на колени. Последней ясной мыслью было нелепое: Джин будет в ярости. Камзол, который Тэхён подбирал так старательно, испорчен окончательно, а старший принц ведь предупреждал не делать героическое лицо. Пол оказался холодным. Удивительно холодным для зала, где уже начинался пожар. Чонгук попытался подняться на локте, но тело не поддержало эту идею. Перед лицом лежал засахаренный лепесток розы, прилипший к крови, и он несколько секунд смотрел на него с таким вниманием, будто от этого зависела его жизнь. Рядом снова оказалась Вивьен. Он понял это не сразу: сначала увидел синюю ткань её платья, потом руки, дрожащие, но упрямые, потом почувствовал, как что-то грубо и больно прижали к ране. — Не смейте, — сказала она, и голос у неё был уже совсем не тот, что за разговором о пирожных. Без лёгкости, без улыбки, почти сердитый. — Слышите? Не смейте умирать. Чонгук хотел сказать, что это очень невежливое требование к человеку, в которого только что дважды выстрелили, но из горла вышел только хрип. Вивьен надавила сильнее, мир на мгновение побелел от боли, и она быстро добавила: — Простите. Потом можете пожаловаться. Если выживете. Он повернул голову. Сквозь дым увидел, как Тэхён вырывается из рук Джина. А потом новый взрыв отбросил их обоих назад, а Чонгука — в небытие.***
Тэхён долгое мгновение после второго удара не понимал, жив ли он. Очень хотелось, чтобы нет — не из отчаяния даже, отчаяние требует сил, а у него сейчас сил не было. Просто если бы он умер, ему больше не пришлось бы выбирать между Чонгуком и всем остальным. Мёртвым, наверное, не приходится слушаться братьев, отцов, королей, традиций, долга и всех тех красивых слов, которыми живых людей загоняют в рамки установленных системой правил. Но мёртвым не бывает так больно. Он лежал на ступенях возвышения, щекой к мрамору, и чувствовал, как мелкие осколки впились в ладонь. Сверху тяжело дышал Сокджин. Старший брат снова успел закрыть его собой, и это так разозлило Тэхёна, что он почти пришёл в себя. Джин всегда так делал: закрывал, тянул, решал, а потом говорил, что это было разумно, необходимо и вообще не стоит устраивать драму посреди коридора. — Вставай, — прохрипел Джин. — Там Чонгук… — Тэхён, вставай. Сокджин поднялся сам и рывком потянул его за собой. У него была разбита голова где-то у макушки, по виску текла кровь, но взгляд оставался до невозможного собранным. Тэхён видел такой взгляд у отца на заседаниях совета, у матери во время приёмов, и у Джина — всё чаще в последний год. Взгляд человека, который уже запер всё личное в самой дальней комнате души, потому что сейчас от него требуют быть не человеком, а ролью. Тэхён ненавидел этот взгляд, особенно сейчас. — Он ранен! — сказал Тэ, пытаясь снова рвануться вниз. — Я видел. — Тогда пусти! — Нет. Тэхён ударил его в грудь. Бесполезно, почти по-детски, но вся злость, весь страх, всё отчаяние ушли в этот удар. Джин даже не отступил, только сжал его руку крепче. — Он там один! — в отчаянии воскликнул младший, тщетно пытаясь вырвать руку. — Здесь родители! Эти два слова прозвучали так резко, что Тэхён обернулся. Король сидел у трона. Сначала Тэ правда подумал, что отец просто опустился на кресло, как делал иногда после долгих заседаний, когда уверял всех, что не устал, хотя пальцы уже дрожали от напряжения. Но рана на его груди была ровной, тёмной, настоящей. Не осколок. Не удар камня. Не случайность взрыва. Клинок. Кто-то добрался до него в первые же мгновения хаоса, будто знал, куда идти и кого убивать. Королева стояла перед ним на коленях и держала его лицо ладонями, будто могла удержать мужа в мире живых одной силой рук. У Тэхёна на несколько секунд исчезли все мысли. Отец всегда казался частью дворца. Не человеком даже, а чем-то вроде мраморных колонн, гербов, строгих правил, которые невозможно обойти, потому что они существовали до тебя и будут существовать после. Он мог быть страшным, несправедливым, любящим по-своему, слепым, великим, чужим — но не мог просто сидеть у трона с кровью на губах. Джин подбежал к нему первым, утягивая оцепеневшего младшего за собой. — Отец… Король не посмотрел на Тэхёна. Или не смог. Взгляд его, мутнеющий, тяжёлый, упёрся в Сокджина. Он пытался что-то сказать, и Тэ вдруг понял, что боится этих последних слов сильнее нового взрыва. Сейчас отец прикажет. Даже умирая, он прикажет, и Джин послушает, потому что Джин всегда слышал слова долга громче всего. — Уведите мать, — сказал король, в груди и горле его вязко клокотала кровь. Так мало оказалось нужно, чтобы закончилась целая эпоха. Тэхён увидел, как отец вздрогнул в последний раз. Взгляд его устремился куда-то вдаль. Королева издала звук, который Тэхён не смог бы описать. Это не было похоже не на крик, не на стон, не на брошенное в шум хаоса слово. Будто внутри неё что-то порвалось, и наружу вышел не голос, а сама боль. Она прижалась лбом к груди мужа, и на мгновение Тэхён увидел не королеву с портретов и церемоний, не мягкую женщину с зелёными глазами, а просто человека, у которого на руках умер тот, с кем она прожила жизнь. Люди в чёрном добрались до возвышения почти сразу после этого. Те, что шли к трону, не бросились к драгоценностям. Не попытались сорвать корону с мёртвого короля, хотя, казалось бы, если уж устраивать бунт, что может быть символичнее. Один указал на королеву. Другой — туда, где стоял Джин. В этом не было жадности. В этом был план. Старшего наследника, похоже, не собирались просто убивать. Его хотели удержать, предъявить, заставить склонить голову — Тэхён не знал точных слов, но почувствовал смысл кожей. Один из стражников, имени которого Тэхён не знал и теперь уже никогда не узнает, шагнул между ними и королевой. Он успел ударить первого нападавшего, но второй вонзил ему клинок под рёбра. Стражник упал не сразу. Ещё удержал чужую руку, выиграв Джину несколько секунд. Иногда, подумалось Тэхёну уже потом, вся жизнь человека умещается в эти несколько секунд, которые он подарил другим. Сокджин воспользовался ими умело. Отпустил руку Тэхёна. Джин поднял мать почти силой. Та не сопротивлялась, но и не помогала, будто тело её осталось во дворце, а душа ушла вслед за королём. Джин ударил её по щеке — быстро, резко, отчаянно. Тэхён вздрогнул, Сокджин тоже, кажется, внутренне вздрогнул от собственного жеста, но королева моргнула и наконец посмотрела на него. — Джинни? — Нужно идти, мама. — Твой отец… — Я знаю. В этих двух словах было столько боли, что Тэхён пошёл бы за братом, если бы не Чонгук, лежащий где-то внизу на холодном мраморе. Среди реющих по залу фигур в чёрных плащах. Среди плачущих и молящих о помощи гостей в горящих платьях. За троном, между резными панелями, была потайная дверь. В детстве они с Джином открывали её столько раз, что однажды отец велел заложить половину ходов, потому что принцам не положено знать дворец как ворам. Разумеется, после этого Тэхён узнал оставшуюся половину ещё лучше. — Тэхён, — сказал Джин. Тэ уже понял. Понял, что брат сейчас попробует его убедить пойти с ними. Как и понял уже, что именно ответит: — Нет. — Не заставляй меня тащить тебя силой. Я не смогу вывести и тебя, и мать, если ни один из вас не пойдёт сам. Сокджин побледнел так сильно, что кровь на лице стала казаться ещё ярче. Тэхён толкнул брата в плечо к выходу. Заглянул в глаза, коротко кивнул, мол, иди, я сделал свой выбор. Как и сделал выбор тот, кто сейчас лежит там на полу, ждёт помощи. — Я вернусь за тобой, — в отчаянии воскликнул старший принц. Нет, поправил свои мысли Тэхён. Не принц больше. Король по праву наследования. — Нет, — сказал Тэхён тихо. — Не вернёшься. Береги маму. Джин не ответил. Только посмотрел на него так, будто хотел запомнить: злого, растрёпанного, испуганного, живого. Бордовый капюшон сполз слегка с головы Тэхёна во время падения, и теперь старший брат видел его лицо. Возможно, последним во дворце, кто ещё видел его не как добычу, не как символ и не как младшего наследника, а как брата. — Живи, — сказал он. И втолкнул королеву в тайный ход. Панель закрылась. Тэхён остался один на возвышении — между мёртвым отцом, горящим залом и чужими руками, которые уже тянулись к власти. Он не стал думать. Если бы начал, то, возможно, вспомнил бы всё, чему его учили: где ближайший выход, как звать стражу, почему нельзя бросаться в зал. Но Чонгук был там, внизу, и Тэхён побежал. Среди бушующей как океан в шторм толпы он видел только его. Светло-голубой камзол, теперь почти чёрный от крови; Вивьен, склонившуюся рядом, с порванным подолом и руками в крови; пальцы Гука, сжимающие что-то у груди. Наверное, тот самый кулон, который Тэхён заметил раньше и не успел спросить. Он вообще слишком многого не успел спросить. Но успел под прикрытием хаоса и давки, добравшихся уже и к тронному возвышению, скинуть плащ, сменив его тут же плащом одного из уже убитых нападавших. Ему нельзя сейчас выделяться. Ему надо пробиться сквозь толпу к Чонгуку. Сбежать по ступеням вниз Тэхён сумел. Первый человек, перехвативший его у ступеней, не был похож на тех, кто кричал про народную кровь и королевскую ложь. Он вообще ничего не кричал. Просто выскочил сбоку, вовремя, точно. Тэхён ударил его плечом, вывернулся из захвата, чувствуя, как тело само вспоминает кошачью гибкость. Второй схватил за рукав, и Тэ, не думая о том, что принцам не положено царапаться, полоснул ногтями по лицу. В ответ кто-то выругался, кто-то коротко рассмеялся. — Дикий какой. — Целым бери, за лицо отвечать будешь. Третий удар пришёлся по спине и выбил воздух из лёгких. Тэхён упал на одно колено, тут же попытался подняться, но ему заломили руку. Боль пронзила плечо так резко, что перед глазами вспыхнули искры. Он открыл рот, чтобы закричать, но на лицо легла ткань с резким горьким запахом. Тэ задержал дыхание почти сразу, но поздно: дурман уже полоснул по горлу, по голове, побежал по крови. Он ещё видел зал. Краем глаза — Вивьен. Она всё ещё была рядом с Чонгуком, будто кусок ткани, прижатый к его ране, мог перестать работать, если она отойдёт. Кто-то схватил её сзади за плечи; она ударила локтем, неловко, но зло, и тут же была перехвачена крепче. — Дом Лиор, — сказал один из людей в чёрном. — Эту тоже берём. Тэхён хотел крикнуть ей, чтобы бежала. Хотел крикнуть Чонгуку, чтобы жил. Хотел крикнуть Джину, чтобы вернулся. Из всех этих желаний не вышло ни одного звука: ткань с горьким запахом уже прижималась к его лицу, руки чужих людей держали крепко, а тело, предательское, человеческое, не слушалось. Он попытался обратиться. Кот внутри него метнулся, зашипел, вцепился когтями в кости, но выхода не нашёл. Слишком много рук. Слишком мало воздуха. Слишком много боли и страха. Последнее, что он увидел перед ударом по затылку, — Чонгук не шевелился. Даже грудь будто больше не вздымалась. И мысль пришла простая, окончательная, страшно спокойная. Последняя, перед сковавшим сознание мраком. Чонгук умер.***
Чимин свернул к пекарне почти против воли. Почти — потому что воля у него, разумеется, была. Крепкая, штурманская, воспитанная годами жизни рядом с Намджуном, морем и командой людей, которые считали, что «случайно потеряли бочку рома» — это убедительное объяснение. Просто эта самая воля иногда почему-то решала заботиться о капитане, не спрашивая разрешения у гордости. Синюю вывеску он приметил ещё вчера. Но пекарня в голове всплыла из-за Намджуна и его слов о том, что самые вкусные пирожки продаются именно в ней. А ещё капитан, что сам их никогда не пробовал: денег в детстве у семьи не было на такую роскошь, как покупные пирожки. Намджун умел важное говорить так, будто случайно уронил монету на мостовую. Звякнуло — и можно идти дальше. Не было денег. Не пробовал. Слухи доходили до правого берега. Подумаешь. Обычная детская бедность, обычный правый берег, обычный мальчишка, который знал, где в городе продают лучшее, но мог только слушать чужие рассказы и делать вид, что ему не особенно хотелось. Чимин сделал вид, что не заметил. Как хороший друг. А как лучший друг — запомнил. Теперь он стоял перед той самой пекарней, с синей вывеской, выкрашенной чуть неровно, но с любовью, и думал, что капитан, конечно, может сколько угодно пить ром с найденным Хосоком, обсуждать судьбу королевства и древние тайны, но есть всё равно придётся. Особенно, если пить. Особенно, если пить с человеком, которого потерял десять лет назад и нашёл в городе, где всё слишком белое, слишком чистое и слишком готовое к беде. В пекарне было тепло. Не южно-жарко, как на улице, где камень под ногами держал тепло солнца до позднего вечера, а по-домашнему: печь, мука, горячие противни, корица, масло, хлебная корка. Такой запах всегда бил Чимина под рёбра неожиданно. Не больно даже, а неприятно нежно. Будто кто-то открывал дверь туда, где у людей есть стол, ужин, родные голоса и уверенность, что утром всё будет примерно так же, как вчера. Чимин такие места не очень любил. Слишком много в них было от того, что Чимин когда-то сам потерял. За прилавком стояла девушка лет двадцати с небольшим, черноволосая, с быстрыми руками и лицом человека, который сегодня улыбается покупателям на одной упрямой злости. У печи работал мужчина. Широкоплечий, крепкий, с холёными усами и ожогами на руках. Движения у него были точные, привычные, но сегодня в них не было спокойствия мастера. Они встревоженно посмотрели на вошедшего, переглянулись и тяжело вздохнули. Будто ждали увидеть не Чимина. Штурман подошёл к прилавку. — Мне пирожков, — сказал он, слегка подмигивая девушке. Та и глазом не повела на кокетство гостя. — Тех самых, лучших в городе, про которые даже на правом берегу слухи ходят. Девушка достала бумагу, начала заворачивать пирожки — с мясом, с яблоками, с корицей, ещё какие-то маленькие, румяные, блестящие от масла. Все, на которые Чимин указывал. А он решил набрать побольше, чтобы и юнг угостить, и капитана, и самому осталось к чаю. Чимин смотрел на её руки и вдруг вспомнил черноволосого парня с корзиной, который так ловко растворился в толпе несколько часов назад. Серьёзные глаза, слишком взрослые для по-детски округлого ещё лица, взгляд в сторону зелёноглазого незнакомца у багетной лавки. Тот самый юноша, который потом оказался на палубе «Тихой Надежды» и заявил, что хочет в море, будто море — это лавка, куда можно просто зайти и попросить завернуть свободу на вынос. — А ваш… — Чимин кивнул на пустое место у бокового стола, где, судя по следам муки и вмятине в рассыпанной белой пыли, кто-то обычно работал. — Чонгук сегодня не печёт? Девушка перевязала свёрток резко. Нить впилась в бумагу. Мужчина у печи отвернулся обратно к противням. Вот и ответ. Чимин мысленно выругался. Он не собирался лезть в чужую семью. В чужих семьях вообще лучше не копаться: обязательно найдёшь либо боль, либо скелет, либо долговую расписку, а иногда всё сразу. — Мой брат, — сказала девушка наконец. — Сегодня… не здесь. — Праздник, — буркнул мужчина у печи. — Все дети сегодня не здесь. Девушка посмотрела на отца. Но так, что Чимин сразу понял: спор уже был. Ночью, утром, час назад — неважно. Был, и не один. И между ними будто до сих пор искры летают. Чимину было неловко от того, что он оказался свидетелем столько интимного момента. — Он вернётся, — сказала она тихо, но упрямо, будто прерванный спор продолжился и никакой паузы не было. Мужчина поставил новый противень в печь. — Я ничего не говорил. — Ты с утра всё говоришь своим молчанием. Девушка положила свёрток на прилавок. — Вот. С мясом, яблоками и корицей. И два с вишней. Они сегодня отлично получились. Мужчина наконец повернулся. Взгляд у него был тяжёлый. — Вы с корабля? Чимин забрал свёрток. — С торгового. — Если увидите в порту черноволосого мальчишку, шестнадцать лет, глаза чёрные, упрямый как осёл… — он замолчал, будто каждое следующее слово давалось слишком дорого. — Скажите ему, что дома остыла похлёбка. Девушка перегнулась через прилавок и шепнула ему тихо, когда мужчина уже отошёл в другую комнату: — Он сегодня каждого гостя просит об этом. И я вас попрошу. Если Чонгука, откуда бы вы его имя не знали, встретите, то скажите, что его дома ждут. В этот момент раздался грохот откуда-то с улицы. Чимин со свёртком в руках вылетел из пекарни на улицу. Из окон замка вырывалось пламя горящих портьер. Кто-то рядом радостно вскрикнул, решив, что это праздничный огонь. Чимин даже успел раздражённо подумать, что люди удивительно готовы принимать любую ерунду за часть торжества, лишь бы не признавать: что-то пошло не так. Второй грохот заставил замолчать даже самых упорных любителей праздника. Дым поднялся из дворцового крыла бело-серым столбом, и на несколько мгновений весь Соланж будто затаил дыхание. Потом толпа сорвалась. Не побежала даже. Побег — это когда есть направление. Здесь люди сначала рванули во все стороны разом, сталкиваясь, падая, цепляясь друг за друга, крича о короле, о взрыве, о конце света, о бунте, о том, что нужно к дворцу, и о том, что от дворца нужно бежать как можно дальше. Чимина толкнули в плечо, потом кто-то вцепился ему в рукав, потом мимо пронеслась женщина, зовущая ребёнка таким голосом, что у штурмана внутри всё мгновенно покрылось льдом. Чимин зажмурился на один миг и открыл глаза уже не здесь. На несколько долгих мгновений он будто оказался не в объятом паникой Соланже, а в городном маленьком городке, а вокруг - огонь, крики о помощи, беспорядочно бегущие люди. Колодец завалили камнями. Он резко вдохнул. Перед ним был Соланж. Южный город, слишком красивый, слишком праздничный для беды. Не его сгоревший городок. Не та площадь, где мать упала лицом вниз после выстрела. Не тот подвал, где младший брат дрожал у него на руках и спрашивал, когда придёт мама. Фонтан перекрыли! — Заткнись, — сказал Чимин сквозь зубы воспоминаниям и наконец двинулся. Путь к порту оказался похож на драку с самим городом. На главной улице люди ещё пытались спасаться. У дворцовой стены уже дрались. Кто-то кидал камни в стражу, кто-то тащил раненых к фонтану, кто-то ломал двери дома чиновника, а кто-то рядом, пользуясь случаем, выносил из ювелирной лавки шкатулки и серебро. Бунт, как оказалось, не имел единого лица. У него были лица голодных, злых, испуганных, пьяных, справедливых и совершенно гнилых людей, и все они теперь кричали одинаково громко. Чимин увидел мальчишку, который бил упавшего солдата камнем. — За отца! — орал тот. — За отца, сволочь! Солдат уже не шевелился. Пак схватил мальчишку за ворот и оттащил назад. Тот обернулся, замахнулся на него тем же камнем, и Чимин на секунду увидел не врага, не героя революции, не преступника, а ребёнка лет четырнадцати, у которого в глазах было столько горя, что оно не помещалось и выливалось ненавистью. — Хватит, — сказал Чимин. — Они моего отца… — Хватит, — повторил он жёстче. — Мёртвые не воскреснут от того, что ты станешь хуже живых. У переулка он нашёл маленькую девочку, которая стояла посреди бегущих людей и плакала так тихо, что это было страшнее любого крика. На вопрос, где её родители, она только мотала головой. Чимин хотел сказать: «Мама скоро придёт», — и едва не задохнулся от вновь пытающихся нахлынуть воспоминаний. — Иди к церкви, — сказал он, присаживаясь перед ней. — Видишь колокольню? Там каменные стены. Беги туда и держись за взрослых женщин. Не за мужчин с оружием. Поняла? Девочка кивнула. — А мама? Чимин сглотнул. — Там тебя найдут быстрее. Это была не правда и не ложь. Это было всё, что он мог дать. Дальше дым стал гуще. Горели не все дома подряд, и от этого Чимину было особенно тошно. Случайный пожар жрёт всё, до чего дотянется. Этот выбирал. Дом сборщика налогов. Архив. Склад у дворцовой дороги. Лавка богатого поставщика, которого, судя по радостным воплям, в городе давно ненавидели. Белые стены Соланжа чернели пятнами, будто кто-то отмечал на карте нужные места прямо огнём. Смола дешевле лекарств. Чимин ускорился. К порту он вышел, когда небо над дворцом уже наливалось красным заревом. Здесь паника была другой, более деловой. Одни грузили на суда всё, что успели купить, украсть или спасти. Другие ругались с портовой стражей. Третьи, решив, что если во дворце бунт, то платить за выпивку больше необязательно, пытались вынести из кабака целую бочку и были за это избиваемы хозяином с такой яростью, будто именно его бочка удерживала монархию от окончательного падения. «Тихая Надежда» стояла у причала. На борту горели фонари. У сходней стоял Марсель и ещё один абордажник, оба смотрели на город с тем выражением, с каким мальчишки смотрят на драку взрослых: уже страшно, но пока ещё слишком интересно, чтобы отвести глаза. — Чим! — Марсель махнул ему. — Ты видел? Там такое… — Рот закрой, — сказал Чимин. Марсель осёкся. Чимин, в отличие от Джейка, редко ругался без предупреждения, но если уж начинал, то лучше было слушаться. — Где капитан? — Внизу, — осторожно ответил Марсель. — С магом. Мы только тебя ждали. Теперь будем уходить в море, пока до порта бунт не дошёл. Чимин поморщился. Конечно. Разумеется. Эти двое успели не только исчезнуть из лавки, оставив его разбираться с закрытой дверью и очень неприятным ощущением, что его только что втянули в чужое пророчество, но и устроиться на борту так, будто Соланж сегодня не собирался гореть. Наверняка уже выпили. Возможно, успели поспорить. Может быть, даже поговорили о судьбах мира тем тоном, которым нормальные люди обсуждают, сколько рома осталось в бочке. Чимин иногда искренне не понимал, почему до сих пор не придушил Ким Намджуна собственноручно. Наверное, потому что слишком привык сначала спасать, а уже потом ругаться. На палубе команда толпилась у борта. Трой и Пит сидели на бухте каната, вытянув шеи в сторону горящего города. У Пита даже рот был приоткрыт от восторга, и Чимин очень захотел дать ему подзатыльник, в воспитательных целях. — Чимин, — спросил Трой, — это правда революция? Чимин посмотрел на него и вдруг вновь увидел двух мальчишек, какими когда-то были они с Намджуном, когда залезли на чужой корабль, думая, что море — это просто способ убежать от прошлого. Глупые были. Море прошлое не забирает. Оно просто размазывает его тонким слоем по каждому новому берегу. — Правда, — ответил он. — И если кто-то из вас скажет, что это красиво, будет неделю чистить камбуз зубной щёткой. Без щётки. Пит закрыл рот. Трой кивнул так старательно, что чуть не свалился с каната. Чимин прошёл к носу корабля. Соланж отсюда был виден почти целиком: дворец в дыму, пятна пожаров по улицам, мечущиеся огоньки факелов, чёрные силуэты людей у ворот. Город не рушился сразу. Он сопротивлялся, дёргался, кричал и горел кусками. Это было хуже, чем если бы его просто накрыло одной большой волной огня. Рядом бесшумно оказался Намджун. От него пахло ромом, дымом и чем-то резким, грозовым — видимо, магией Хосока, если магия вообще могла пахнуть так, будто воздух перед бурей решили разлить по бутылкам. — Вернуло? — тихо спросил Джун. Чимин не стал спрашивать, куда именно. Намджун знал. Намджун слишком многое знал и слишком часто делал вид, что не пользуется этим. Чимин повернулся к нему. Капитан выглядел непривычно трезвым для человека, который, судя по запаху, действительно пил. Лицо спокойное, но в глазах — та самая тяжесть, которая появлялась у него всякий раз, когда очередная часть плана срабатывала не так красиво, как должна была в его умной голове. — У вас с Хосоком, я смотрю, встреча прошла душевно, — сказал Чимин. — Да. — И вы, конечно, решили отметить её, пока город горит. — Мы начали раньше. И успели вытащить из города всех наших. — Утешил. Намджун не улыбнулся. Вот тогда Чимин понял, что дело не только в бунте. — Что ещё? Капитан посмотрел на дворец, потом на него. — Мне нужно тебе кое-что показать. Мы успели вытащить не только наших, но и кое-кого лишнего. Чимин устал настолько, что хотел отказаться просто из принципа. Сказать, что уже насмотрелся. На горящие дома, на детей в толпе, на мальчишку с камнем, на праздничные ленты в дыму. Но голос Намджуна был таким, что спорить сейчас значило только оттянуть неизбежное. — Веди, — сказал штурман.***
Они прошли мимо капитанской каюты, потом ниже, к той маленькой каюте, которая ещё утром пустовала. Чимин сам проверял её после швартовки. Там были только койка, сундук с треснувшей крышкой и пыль, которую Пит обещал убрать ещё месяц назад. Теперь из-за двери слышалось тихое движение. Пак толкнул дверь. Каюта больше не была пустой. На столе стояли миски с водой, склянки, бинты, нож, игла, бутылка рома, которую явно использовали не только для питья, и пучки трав, разложенные с такой аккуратностью, будто Хосок за те пару часов на борту уже успел объявить войну корабельному беспорядку. На полу валялся светло-голубой камзол, разрезанный почти до воротника и такой мокрый от крови, что цвет его уже сложно было определить. На койке лежал Чонгук. Сын пекаря, который влез на их корабль и объявил, что хочет в море. Упрямый мальчишка с кроличьей улыбкой и глазами, в которых Чимин ещё тогда увидел слишком много огня для человека, которого можно просто выбросить обратно на берег. Тот самый Чонгук, который днём врезался в него на улице, врал про девятнадцать лет, просился в море и случайно сказал «кот» вместо «человек», чем едва не выдал тайну, которую сам, кажется, ещё толком не понимал. Мальчишка, которого дома ждут отец и сестра. Теперь он был бледный до серости, с мокрыми от пота волосами, с пересохшими губами и грудью, которая поднималась так слабо, что Чимин невольно начал считать вдохи. Повязки на плече, боку и груди уже проступали красным. У койки стоял Хосок. Уже не в полутьме лавки, не с тем ленивым взглядом человека, который собирается исчезнуть магией и оставить гостя закрывать дверь за собой, а с закатанными рукавами, пальцами в крови и лицом мага, которому сейчас не до приветствий. Золотистые искры то появлялись, то гасли у него под ладонями. Хосок даже не обернулся. — Дверь закрой. Сквозит. Чимин машинально закрыл дверь. — Как он здесь оказался? — Быстро, — ответил Хосок. — Я не это спросил. — А я не в том положении, чтобы уважать точность вопросов, — спокойно сказал маг и кивнул на повязку. — Дави здесь. Сильно, но не слишком, тот самый штурман. Чимин подошёл раньше, чем успел решить, что вообще-то не обязан слушаться незнакомого типа с искрами в пальцах, который уже второй раз за день разговаривает так, будто знает о нём больше положенного. Прижал ладонь к указанному месту. Чонгук дёрнулся, хрипло втянул воздух, но глаз не открыл. — Тише, булочник, — сказал Чимин негромко. — Не вздумай помереть, пока я тебя держу. — Он упрямый, — заметил Хосок, не отрываясь от раны. — Это помогает. Чимин поднял взгляд на Намджуна. — Зачем? Капитан молчал. — Нет, правда. Мы стоим в порту города, где только что взорвали дворец. Стража сейчас начнёт хватать все подозрительные суда. Бунтовщики начнут хватать все богатые суда. Пираты начнут хватать всё, что плохо лежит, потому что, к сожалению, я знаком с нашей профессией. И посреди этого ты притаскиваешь на борт полумёртвого мальчишку, который каким-то образом связан с королевской семьёй. Мне просто интересно, в какой момент твой план стал настолько блестящим? — Не притаскиваю, — сказал Намджун. — Спасаю. — Я всё ещё не понимаю. Там полный город раненых. А ты тащишь этого пацана. — Чимин. — Не «Чиминкай» мне тут. Хосок наконец посмотрел на него. Взгляд у мага был усталый, но острый. — Если будете ругаться, ругайтесь тише. У него и без вас поводов умереть достаточно. Чимин хотел ответить, что на этом корабле он сам решает, где и как ругаться, но Чонгук вдруг судорожно вдохнул, и все слова пропали. Пальцы его правой руки сжались так сильно, что костяшки побелели. Чимин опустил взгляд и увидел кулон. Серебряная цепочка врезалась в ладонь, а тёмно-фиолетовый камень был почти чёрным от крови и слабого света лампы. — Я пытался забрать, — сказал Хосок, заметив его взгляд. — Он не отдаёт. — Тэ… — выдохнул Чонгук. Чимин почувствовал, как злость внутри него сдвинулась, уступая место чему-то более тяжёлому. Он вспомнил Чонгука на улице — напряжённого, красивого, слишком честного для собственной пользы; вспомнил, как тот смотрел на корабль так, будто «Тихая Надежда» была не досками, мачтами и кучей проблем, а ответом на молитву. Вспомнил огонь в его глазах, когда он заявил, что хочет быть частью команды. Вот тебе и море, сын пекаря. Хосок склонился ниже, шепча что-то на языке, которого Чимин не знал. Искры под его пальцами стали ярче. Чонгук снова попытался вдохнуть, захрипел, но остался здесь. Пока. — Если доживёт до рассвета, — сказал Хосок, — можно будет считать, что у вашего Всевышнего сегодня необычно щедрое настроение. — Он верит, — неожиданно сказал Чимин. Намджун посмотрел на него. — Кто? — Чонгук. Во Всевышнего. Он из тех, кто верит, что если очень попросить, ему укажут путь. Хосок хмыкнул. — Ему указали. За бортом горел Соланж. В каюте умирал Чонгук. А где-то в дыму, море или чужих руках исчезал тот, чьё имя он продолжал звать. — Тэ… — снова прошептал Чонгук. Чимин сильнее прижал ладонь к повязке. И, кажется, догадался, чьи глаза ему напомнили зелёные глаза королевы. Парнишки со слишком ровной осанкой, которому в первую их встречу так нежно пожал руку Чонгук. — Живи сначала, — сказал он тихо. — Потом будешь искать своего принца, идиот упрямый.
