О погребённых заживо - Снегопадъ

      Огромные бетонные махины, возвышающиеся до самого края неба, полностью перекрывающие собой всю высь, пряча её от наших взоров, делая невозможным увидеть и частичку насыщенной лёгкой голубизны.       Бесконечные стены: бесконечно длинные и бесконечно высокие. Сложенные в единый путанный, переплетающийся, сюрреалистический лабиринт, предстающий пред своим узником структурой настолько извилистой и нелогично сложной, будто сам гордиев узел; структурой безмерной, неподвластной человеку, недвижимой, но между тем сокрушающейся самой по себе, невольно сгибаясь под тяжким ярмом времени и декаданса, сгибаясь и крошась под растущей внутренней центробежной Силы.       Ровные серые стены. Массивы затвердевшего цемента, слои разноцветно-коричневых кирпичей, тонны досок, брусов и брёвен, камень, лёд, металл и какая-то неопределённая органическая мерзкая материя — структура, будто лоскутное одеяло, слепленная из всего подряд, всего, попавшего под руку. Потрескавшаяся, местами опавшая плитка, отваливаясь крошащаяся и ломающаяся при ударах о землю, звонко и чётко отбивая и прыгая эхом по стенам. Ранее, в далёком прошлом, она была изрисованная разнообразными письменами, словами, буквами, цифрами, иероглифами, покрытая узорами, рисунками, целыми картинами. Но ныне эти бледные выцветшие и мутные плоскости испачканы неисчислимым количеством навигационных маркеров, иных условных обозначений; тоннами граффити, балансирующего на грани искусства и вандализма, сладкого непотребства и горестной нормы.       Но вот незадача. Небо даже на границе, на обломках это путаной тюрьмы не смогло бы радовать наш взор лазурью, нежной и чистой. Небо черно, тягостное и смольное, кружащееся и завихряющееся, словно грязные чернила. С него почти непрерывным потоком летит чистый и лёгкий снег, извивающийся в потоках ветра, выписывающий невероятные пируэты и фигуры, дёргаными и прерывистыми движениями летящий вниз, опадающий на землю и копящийся в сугробы и недолговечные снежные баррикады, выстраиваемые на пути путников.       А в короткие промежутки между снегопадом и спокойствием, нас заливает чернотой. Черная вязкая то ли жидкость, то ли слизь. От неё несёт зловонной гнилью, сырым мясом, гарью и бензином. Запах её напоминает жжёные покрышки средь знойного летнего дня на фоне горящего торфа. Это благоухание со всей силы бьёт в нос, почти осязаемо заполняет лёгкие, душит и сдавливает гортань, намертво въедается в ткань и кожу.       Жижа льётся с неба под раскаты грома и вспышки болезного желтоватого цвета, хоть и нет над нами никаких грозовых облаков. Жижа безжалостно и неминуемо льётся и заползает во все щели. Жижа плавит всё: и снег, и одежду, и припасы, и людей — что угодно, попадая под этот ливень, неминуемо превратится в ничто, лишь пополняя запас чёрной вязкости. Жижа под ноль чистит впадины этих стен, выскрёбывая любого спрятавшегося где-то в щелях испуганного человека. Жижа плавит и сами стены, остаётся на них чёрными разводами, кривыми бороздами и коррозийными узорами. Жижа, испаряясь, витает мертвенной дымкой, густой и тёмной, заметной невооружённым взглядом. Жижа хватается за всё, что может встретить и достать — жрёт мясо, жжёт и рвёт кожу, смягчает кости до состояния хлюпающего желе, сплавляет воедино всё и любые органические останки, оставляя бесформенные благоухающие массы и нереальные хищные абоминации.       Но как только грязный пир, оскорбляющий собой само естество, сами суть жизни — закончится, сверху снова, как ни в чём не бывало, начинает сыпать снег; снова устилает днище нашей тюрьмы, снова скапливается в сугробах, снова слепит глаз своей сияющей белизной, слепит своей лицемерной чистотой и безразличием, жестокой индифферентностью.       Так и выглядит этот нечеловеческий крематорий, разнящийся и мечущийся от стерильной чистоты, до натуральной помойки, как от миловидной невесты в чистом белом саване, до убогой старухи, чьё сердце переполнено горем, ненавистью и страхом, меняясь за какие-то жалкие минуты и секунды, по жестокой и неконтролируемой спонтанной прихоти Той, кто внутри.       Ежедневно сотни людей бродят по смертельным коридорам, и не сказать, что выигрывают. Ежедневно совершают привычные, одинаковые маршруты. Ежедневно куда-то стремятся, куда-то движутся и бредут. Ежедневно гибнут самыми ужасными способами. И всё не кончаются и не кончаются, появляются и прут, мрут и появляются, прут.       Местным жителям, если их вообще можно назвать местными и можно назвать жителями — проще живётся, если так можно назвать существование в этой компостнице. А Абруптум тем более — ещё строже остальной Ямы, не прощает ошибок. Давние древние резиденты этих стен знают каждый поворот, каждый сантиметр, нутром ощущают любую опасность и настроение вокруг. И если кто-то способен в здесь долго выживать, это вызывает нескрываемое удивление и уважение, а по существу является лишь отстрачиванием неизбежного.       Но коли есть коренные жители, значит должны быть и приезжие. Здешних мигрантов, как только не называют: туристы, залётные, путники, мясо, трупы и множество других оскорбительных и пренебрежительных прозвищ и наименований. Не сказал бы, что их ненавидят, но скорее относятся с презрением и лёгким налётом жалости. В них видят ходячих мертвецов, опасных для себя и окружающих, без какого-либо будущего, недолговечных и ненадёжных, легкозаменяемых. Но оно и неудивительно. Прохожие, как слепые котята, бродят по извилистым коридорам, редко успевая укрыться от чистки. Они редко находят хоть какое-то укрытие — кое может представлять и выдолбленная в титанической стене келья, в которой может находиться лишь один человек, согнувшийся в три погибели или полноценные укрытия с простенькой шконкой, печкой-буржуйкой и почти не дырявыми стенами и крышей; прохожие просто уповают на волю случая и стараются делать свои дела в здешних поворотах как можно шустрее.       Так что, гуляя по бесконечным коридорам, не удивляйтесь мелким кучкам полупереваренного мяса, от которых несёт гарью. Не удивляйтесь их количеству. Удивляйтесь, если их нет вовсе. И особенно бойтесь, если трупы обнаружены в укрытиях. И бойтесь ещё больше, если смерть была насильственной, но уж точно наверняка не от рук человека. Кто знает, от чего мрут туристы. Все знают, от чего они мрут: от чистки и мороза погибает большинство этих идиотов, некоторые складывают головы от рук других людей. А кто-то встречает свой конец в придатках и шипах невозможных чудовищ или чего даже похуже. Бог его знает, что скрывают эти стены.       Ох, да, точно. Бог. Про бога можно даже не вспоминать. Это весёлый бородатый пузатик уже давно расстроился в наших здешних красотах, пересел на облако поудобнее и отчалил в поисках более милых его сердцу просторов. Он бросил нас Ей на растерзание, а сам отправился в курортное путешествие, не пообещав даже вернуться или слать открытки.       Этот ублюдок создал западню хуже чистилища, будучи, видимо, уже обременённым опытом работы. Этот ублюдок заселил сию западню людьми, своими лучшими творениями по образу и подобию, устроил им жизнь, дал все необходимые условия, чтобы трудиться и плодиться. Этот ублюдок устроил тяжёлое, свинцовое небо, вечно хмурое и грязное, чихающее на людей вязкой жижей; непросветные туманы, медленно втекающие в дыхательные пути, убивающие лёгкие; и мягкий снег, становящийся холодной могилой для каждого неосторожного человека. Этот ублюдок создал идеальный нескончаемый эксперимент и заставил нас здесь вариться.       Но самым большим успехом, самым удачным и чудовищным творением боженьки стала сама Яма. Непоколебимая бруталистская темница для каждого, и виновного, и оклеветанного, и для Неё. Но он не просто создал тюрьму, а создал её крайне плохо, дефектной — с течением времени падшей под волей и растущей силой пленника, нынче пляшущей под Её дудку. В прочем, кто мы, люди, такие, чтобы это обсуждать. Смешной и правдивый бред, как и всё, что я когда-либо поведаю, не более. А что поделать, коли эта дыра, самая огромная клоака, выступающая последним пристанищем рода человеческого, обременена хотелками главной вселенской угрозы, и, по вине своего создателя, оказалась недостойна нести свою службу.       В нашем котле может быть прекрасная чистая погода: валит нежный невесомый снег, прекрасно слипающийся меж собой; стоит лёгкий морозец, не страшный, лишь слегка щипающий за щёки; небо над головой даже отдалённо похоже на синеву, хоть и сильно замешанную с чёрной серостью; часто встречаются перевальные пункты, часто можно найти ничейные заначки с провиантом и другими полезностями, почти не предстают перед глазами мёртвые туристы: ни крови, ни гнили, ни вони, а из-за их отсутствия нет и хищных тварей.       А может совершиться разворот-поворот: затихают все потоки ветра, снег останавливается, накрывает мёртвая, непрерываемая тишина, перерастающая в тревожное нарастающее гудение; кристально ясно слышно дыхание, боязливое сбивчивое сердцебиение, циркулирующая по жилам кровь, хруст белоснежного покрывала, бьющий по ушам, словно раскат грома средь бела дня. И когда наступает шумовой пик — начинает меняться и само небо: спускаются, словно проходя и просачиваясь сквозь мембрану, огромные свинцовые тучи, тёмные, изредка освещаемые секундными вспышками молний. Становится трудно дышать, воздух наполняется влагой и статикой, будто бы посреди джунглей во время ливня. Слышен запах свежей мокрой травы, не пойми, откуда берущийся. Становится ленно, медлительно и нерасторопно. Волосы дыбятся, барахлят приборы, как сложные технологичные, так и банальный компас. Отступает холод, освобождая место для лёгкой прохлады, а порой и тепла, словно сменился сезон года.       Смена сезона на дне глубокого колодца. Колодца безвременного и беспеременного, не имеющего ни солнца, ни, как итог, солнцеворота, лишь бутафорное, локальное пощёлкивание выключателя, меняющее свет и тьму местами в секунды лишь по щелчку чьего-то пальца; ни натуральных ветров, ни погоды: лишь два разительно отличающихся состояния, нежной ласкающей зимы в начале декабря, и странной дождливой весны, ужасной и душераздирающей, обладающей страшным минусом, что выходит всем обитателям ямы боком.       Как и говорилось выше, нас обхлёстывает потоками свирепствующей жижи. Нас душат целым букетом ярких запахов, стоящим наравне с лучшими видами химического оружия, что человечество сумело изобрести за свою долгую, но прерванную историю. Нас травят, нас изничтожают, планомерно уменьшают то жалкое число, кое люди называют своей численностью.       Мы мрём и страдаем, терпим и продолжаем дальше. Кожа пузырится, покрывается волдырями и гнойными нарывами, истекает кровью, рвётся и слезает мелкими лоскутами. Мышцы, словно после варки, становятся мягкими, не способными к сокращению, разваливаются на волокна, свисающие, впоследствии, как бахрома. Кости теряют всякую твёрдость, сначала трескаясь, пропуская ещё больше жижи вовнутрь, постепенно растворяясь, переходя в аморфное желеобразное состояние. А испарения от жижи тоже нельзя назвать безопасными. Эта коричневая дымка равномерно поднимается с пола, просачивается в нос и рот; медленно, но уверенно ползёт по глотке, по трахеям, в бронхи и лёгкие; намертво въедаясь в стенки воздуховода, избавляя от надежды на выздоровление; конденсируя внутри, выпадая маленькими осадками, прожигая насквозь лёгочные мешки. Вы, что логично, почти не можете дышать, всё тело пронзает ужасающая боль, сознание мутнеет и угасает. И всё, что вы чувствуете в этот момент — запах собственной крови, доносящийся отовсюду; запах сырости, запах свежей травы, омрачённые горькой гарью, едким раздирающим нос запахом; сладкой, крайне тошнотворной гнилью.       Человек, попавший под ливень вдалеке от укрытия, почти всегда обречён. Обречён на мучительную и тягучую смерть, а если не повезёт, то на инвалидность и небывалое уродство: потеря конечностей, патология лёгких, отсутствие кожи на целых участках тела, нарушение волосяного покрова, банальные химические ожоги; а кому ещё больше не повезёт — те и не умрут вовсе, те и не выживут вовсе, те и не те вовсе. Ты должен всегда быть готов, что неминуемо умрёшь сегодня, а может чуть позже. Выходя из дома, можешь молиться любым своим богам и святым, надеяться на что угодно, но главное осознавай: ты умрёшь. Возможно сегодня, возможно завтра, возможно через пару недель, этих условных искусственных недель. А может, ты уже мёртв и лежишь склизкой грудой мяса и костей, истекаешь трупными соками, воняешь и существуешь лишь как пища для мух-переростков. Может быть, ты уже прошёл агонию, страдания и мучения и тихо и безвольно хладеешь в виде трупа, а всё что ты видишь и слышишь — последние сновидения твоего отключающегося мозга. Всегда сомневайся во всём: в своём окружении, в тебя окружающих и особенно в себе и своей живости.       Порой кажется, что Абруптум — оно же: бездна, чрево, геенна, днище, мразь, ложно-бог и много-много больше подобных наименований, — была здесь ещё до начала всеобщих времён. Тихо оно дремало в неглубоком сне, чутко, будучи готовым к пробуждению в любой момент. Но потом случился некий мелкий толчок, смогший пробудить само божественное и нечестивое, разгневало и растормошило. А наши покровители, к коим мы всегда посылали молитвы и жертвы, не пожелав предстать перед последствием своих прежних подвигов и мелочных желаний, свалили к чёрту на рога. Но не имеет никакого значения, кто кого создавал, кто кого запирал, кто кого под стол у них водил и кто кого боялся и боится — итог остаётся одним и тем же.       Наши верховные божества сбежали и оставили нам страшное животное: ненасытное, жестокое и садистское, умное и хитрое, шебутное и не желающее скучать, желающее выбраться и перегрызть глотки сначала нам, а потом и своим высшим собратьям; оставили нам жестокого палача, чья эффективность выше всяких похвал. Они оставили нас в жерле адского котла, вынужденных барахтаться и плескаться, взбираться по грудам павших и изуродованных наших товарищей по несчастью, упиваться кровью нам подобных, смотреть со страхом в будущий день и гневливо оглядываться на прошедшее. Они сбежал, поджав хвосты, оставив своих суррогатных детей агонизировать, корчиться от невыносимой боли, сокрушаться своими телами под ударами неведомой им силы.       Они сбагрили нас другому божку, будто бы объедки на блюдце голодной дворняге. Превратили нас из обычных животных, созданных по их образу и подобию, свободных и живых, в животин безвольных, в марионеток во власти всеобщего кукольника, в чьих пальцах и придатках то и дело путаются и рвутся нити наших судеб.       Все мы жалкие марионетки: из дешёвой холщовой ткани, с выцветшими кусками цветных материй, с мелкими пластиковыми пуговицами, набитые соломой, всё ещё пахнущей зноем, и сорным мусором. Сшитые старыми, почти гнилыми, лоснящимися нитками, что уже распадаются на мелкие волоски. Швы наши расходятся, полотна тел рвутся, отваливаются мелкие части, целые ручки и ножки; горят и тлеют; мокнут и тонут; шкворчат и таят. Наши тела страдают на потеху публики из одного существа, ожидая в глубинах души спасительного занавеса, что никогда не спустится над нашей сценой. Мы жалкие марионетки, что ломаются от малейшего дуновения ветра, от легчайшего прикосновения; марионетки недолговечные и скоропостижно окочуривающиеся.       А те из нас, что держатся дольше обычного, и кого не списывают в первые пару дней или недель — кандидаты на нечто более ужасное, на более жестокие пытки, или же на ожидание наихудшей участи из всех возможных, кои и рядом не стоят со смертью и всевозможными истязаниями. Ибо нет мук тяжелее для человека, чем это:       Долгожители, что и не планируют испускать дух, уже давно откинули всякую человечность. Они очерствели и заплесневели. Они прогнили до самого ядра их нутра. Они более не люди, со всеми причитаемыми чувствами и эмоциями, нет для них ни радости, ни счастья, ни доброты, ни сострадания. Всё, что осталось в их пустых телесных оболочках — сгустки хорошо знакомой слизи, бесчисленные кишащие и клубящиеся черви, голод и лютая животная ненависть ко всему сущему. Всё, что осталось на их уме, на его подобии, на остатках сознания — это внемлющее Её зову, слепое следование Её приказам и Её командам. Коли мы люди невольные марионетки, то это — грязные презренные псины, что готовы грызть глотки что нам, что друг другу. И эти выродки человеческой расы страшнее всего, что способна породить сама Яма. И как же это иронично: скотина, падаль, сдерживаемая людьми многие сотни, если не тысячи лет, научилась отбиваться нашими же изменниками. Никто не любит прохожих — они опаны и непредсказуемы. Но что хуже всего — ты не знаешь, человек ли он или уже обращённый в тварь. И твари эти, искусно маскирующиеся и прячущиеся — ещё больше портят репутацию обычных залётных.       Ну и конечно же: то, ради чего все мы здесь собрались — моё желание поведать историю того, как это всё началось: как некий ублюдок перевернул всё вверх дном, испортил и уничтожил жизнь неисчислимому количеству человек, принёс разруху и хаос туда, откуда, собственно, он и родом. Я поведаю вам историю величайшего предательства человеческого рода, историю начала конца нашего рода.       Хотя, скорее всего, ценности в моём рассказе для вас не будет. Или вы уже все последствия на собственном опыте познали, или, как бы прозаично то не было, конец рассказа будет унылым и очевидным, скучным и разочаровывающим. Но будут подобные расклады лишь при условии, что наш с вами финал наступит, неизменно пройдя путь до своего логического завершения, чего я вам не в состоянии гарантировать.