О погребённых заживо - Снегопадъ

      Длинный коридор.       Длинный насколько, насколько не видно его конца.       Потолок высокий. И вот удивительно, его не видно тоже. Не видно также из-за неимоверного количества дыма. Дыма тёмно-серого, с зелёными переливами. Страшно подумать, сколько это место окуривали, чтобы довести до подобного состояния. Не знай мы причин, подумал бы, что разразился пожар. Пахнет ладаном и какими-то травами, травами со слегка горчащим запахом.       Здесь полумрак. На стенах висят многочисленные светильники разных форм и размеров, разных цветов и материалов, но свет, источаемый ими, очень тихий. Тихий настолько, что периодически участки коридора полностью погружаются во тьму, когда остальная его часть лишь частично залита тенями.       Коридор. Длинный проход. Имеет пол, стены, высокие, и потолок, где-то высоко.       На полу красный ковёр. Мягкий, ворсистый ковёр. Кривой, то расширяющийся, то сужающийся, неравномерно лежащий на сосновых досках, досках, скрипящих и кричащих, переходящий в складки и почти что дырявые, протёртые отрезки. Метры и километры сплошного полотна, пружинящего каждый спешный шаг.       Стены странные. Местами красный кирпич, местами грубый крошащийся бетон, своими буграми выпирающий из стен, местами красивая, даже утонченная отделка из древесины лакированной, местами грубо сколоченные опоры и сваи из тонких брёвнышек и досок. Грубо говоря, варьируется от люксового отеля до полуразрушенного наркопритона после бомбёжки. Искренне не понимаю это место. Всё максимально разное, различное и непохожее друг на друга, но выглядит как-то… целостно? Наличия убожества рядом с красотой в этом месте не вызывает диссонанса.       Старое место. И очень важное. Финишная прямая. Поставлена перед нашей целью многие и многие множества времён ранее, во времена создания и устройства этого огромного и страшного места, этого холодного и больного места.       Коридор тянется, и тянется, и тянется. Длится, и длится, и длится. Ноги бегут, передвигаются, левая, правая. Сколько бежим? Не знаю. Знаю, что они ещё за мной. Я не вижу их, но я слышу их, а когда не слышу, то просто знаю, что останавливаться нельзя, чувствуются они позади, их пульсирующие жилы, ритмично кружащая кровь. Ощущаются они предельно чётко и интимно, словно находятся непосредственно рядом, в наших объятиях. А ещё слышу тяжёлое сбивчивое дыхание, слышу биение сердца, слышу топот нескольких десятков ног, скрип и грохот открывающихся скрипучих и певучих дверей, что периодически мелькают в стенах, слышу музыку: звуки скрипки, виолончели, очень отдалённое и приглушённое звучание органа, сливающиеся в звучную какофонию. Дрянные ритмы, пробирающие до костей, пробирающиеся в голову. Всё и вся слилось воедино, а я – лишь очередная капля в этом густом заворачивающемся супе. Я всего лишь малая часть, поглощаемая большим естеством, нежели быть бы я мог.       В глазах всё плывёт. Всё, что мы видим, покрывается пеленой из мерцающих пятен, белых, жёлтых. Порой слепну на секунды, но всё равно продолжаю бежать, спотыкаясь о складки ковра, падая, отбивая рёбра и подбородок, кубарем перекатываясь, сдирая в кровь кожу рук и ног, но неизменно обязанные и вынужденный вставать вновь и вновь, и вновь. Лёгкие горят, особенно на выдохе, а при вздохе становится по-острому холодно – тянет блевать, по телу проходит резкая дрожь, щекочущая каждый миллиметр моих внутренностей, смешливо вибрируя и скача по жилам.       Во рту сухо, горло болит, голова трещит и искрится. Ноги и руки ноют, кажется, что тело буквально разваливается на части. Помним, что в первый раз оно и разваливалось. Что же там было? А, да, дверь, а за ней ловушка с ружьями. Три сквозных и одна проникающая пуля. Одна прошила брюхо, вторая почти попала в бедренную кость, третья под самые рёбра, но как-то не задержалась. Четвёртая попала ровно в плечо. Потом попытка пройти ещё дальше, попытка сделать больше – скрип дверцы, а за ним темнота. Темнота в глазах, лёгкость и облегчение, ощущение, словно отваливается и отпадает всё лишнее, отягощающее. Довольно буквально.       Что сказать, адски больно. И произошло это всё одновременно, максимально неожиданно и резко. Такой внезапный удар по нервной системе, помню, чуть сознание не потерял. М-да, было весело, очень. И умер не сразу, а истекал кровью и слепо думали обо всяком, о следующем и будущем.       А вот и эта дверь. Прямой прямоугольник, из красного дерева. Ручка с позолотой. Такая манящая и такая лживая. А ведь было, похоже: «Каждой цели соответственное отображение». Как же, конечно. За ней глухая бетонная стена с торчащими стволами. Интересно, кто же всё-таки делает эти ловушки. Они повсюду и везде, даже сомневаюсь, что это человек. Человек здесь не особо властен, мало что может менять. Не может. Ладно, надо двигаться дальше, ибо любое промедление сокращает длительность этой попытки, а хочется, чтобы она была последней, нам пора закончить с заданием и вернутся в лоно.       Бегу. Продолжаю бежать. Мелькают дверцы, двери и дверища. Я их почти все помню. Одна, металлическая с зелёной краской поверх, покрытая едва различимыми царапинами, скрывает три гончих. Ладно люди, но от этих тварей убежать – не убежишь. И воняет от них дай боже. Особенно в момент, когда эта кривая клыкастая пасть вгрызается тебе в лицо – в те последние пару секунд.       Ещё погодя, небольшая дверь с деревянной рамой и стеклянными вставками. За ней светло, кажется лето, а при открытии тебя заживо сжигает пламенем погибающего солнца. Это было самым болезненным концом, вынужден признать. Забавно, как этим примитивным обезьянам пришлось доставать оставшиеся частицы из пепла – это не мы, им приходится мудрить и усложнять в силу своей ограниченности.       Дверь с дротиками. Само собой, с ядом. Пару минут терпимо. Потом сводит мышцы, падаешь на землю. Упал на спину, захлебнулся своей рвотой; на бок, тогда блюёшь какое-то время, потом харкаешь кровью, в глазах мутнеет, дышать невозможно. «La fine della commedia», как говорится.       Вера есть, но, если и в этот раз не выйдет ничего, попробую в следующий раз добежать до конца. Может он есть. Да и учитывая цель и объект изысканий – логично прятать в самую даль, в самый сложный и неудобный уголок. Надо будет подумать заранее раздобыть пачку-другую парацитробана: я уже сейчас готов ложиться на пол и умирать, устал как собака.       Итак. Новая дверь. Мы здесь не были. Да, я пропустил описания пары моих кончин, даже если ты кровожадный урод, мне – не слишком приятно такое доставать из памятей. Так-с, дверь. Уродливая, рассохшаяся, сделана из фанеры, выглядит, словно вдолблена прямо в стену, прямо в бетон с торчащей из него арматурой. Прямая противоположность богатой двери. Может в этом и смысл? Заманюха и неприметная истина, как-то слишком банально.       — Я, пожалуй, её пропущу. Слишком долго сюда добираться, чтобы такой кусок мусора проверять. Глядишь, и меня как шашлык на арматуру насадит, — вываливаю я своим сухим ртом, расположенном в рассеянной голове, на хрупкой шее уставшего тела. — Не может столь значимое место для столь великого       существа быть за столь дешёвой ширмой!       Хватит этой остановки. Поговорили с собой, можно и дальше бежать. Часики тикают, время идёт, и лишь я волочусь как черепаха. Мне обещали, что оно будет быстрее. Но, чёрт возьми, которая это уже попытка, последняя ли, в последнем ли десятке?       Поначалу было страшно, шугался каждого шороха и скрипа. В первые два раза даже погони не было, ибо мне хотелось тихой сапой продраться к выходу. Потом мне было просто больно. Я приходил и обратно. Сюда – и на старт. И, может быть, я и саботирую их работу, каждый раз подбираясь ближе и ближе, но это не даёт гарантии, что моё избиение стены головой даст плоды, не факт, что она достаточно надломятся и не смогут адаптироваться. Это значит лишь то, что нужно действовать вдумчивее и аккуратнее, чего я не умею совершенно.       Что забавно, будь на мне всегда моя одежда, а не эти лёгкие тряпки – было бы меньше инцидентов. Где-то бы пуля не прошла, где-то бы чертово животное кусок не смогло оторвать. Сколько крови можно было б сохранить, сколько времени, сколько сил и нервов. Хотя вру, время и так не тратится, то есть не в таком количестве, как ощущается, косвенно тратится, но не для нас. Как же это тема мне мозг взрывала, пока не свыклось.       Таким образом, решено продолжить путь. Было сказано, что есть выход – значит, выход есть. Была поставлена задача пробиться к нему – значит пробьёмся. Не было, к сожалению, сказано, бесконечен коридор или нет. И не было сказано, как далеко выход, в самом конце туннеля, или нет. Я только сейчас осознаю, насколько я далеко от решения моей проблемы, а может близко. Или уже прошёл. И не дай бог, если цель не имеет стабильного положения, не дай бог оно может быть за уже осмотренными дверьми.       Как же это всё запутанно и отвратно. Теперь ещё и очевидное откровение не даёт покоя – неужели каждый раз было необходимо заново всё проверять. И я продолжаю думать. Думать о той двери. Между нами лишь с пару десятков метров, но правильно ли, что я её пропускаю, правильно ли игнорировать очевидный вариант там, где всё очевидное не очевидно и наоборот, где простое крошит твоё сознание, где первостепенная истина порой становится самой злостной ложью.       Словно озарение, снизошедшее на меня, раздаётся щелчок. Мне пришла идея – гениальная и простая в своей сути. Решил ли я повернуть назад? Не знаю, нет, не то. Щелчок то не в голове, а снизу, под ногами.       — Вашу ж мать…       Я резко, в какую-то долю секунды покрываюсь потом. Чувствую жар, будто вся нервная система разом воспламенилась, пропуская потоками мощные тревожные импульсы, начало колоть в ногах и руках. Звон в ушах становится невыносимым, оглушающим, затмевающим все остальные звуки. Усталость как рукой сняло, появилось куча энергии, вот только чуточку она припозднилась, как и внимательность и осторожность.       Это всё происходит за какие-то доли секунд, но в моё тело выходит такое запредельное количество адреналина, какого не было за всё то время, что я здесь землю топчу. В голове всё ясно и понятно, а вне головы – будто бы замедленно. Прекрасно, теперь можно в спокойном темпе всё обдумать.       Итак, это всё происходит в кратчайшее время, когда я бегу на своей максимальной скорости, не жалея сил, и не могу чисто физически остановиться. Прекрасно. У меня нет и шанса среагировать, чем бы это ни было. Зато есть куча времени, чтобы болтать с самим собой в своей же голове. Я бы мог закрыться, сгруппироваться, отпрянуть в сторону. Но на то нет ни реакции, ни возможности – всё то, что сейчас произойдёт – прилетит в мягкую сочную тушку безо всякой защиты.       Щелчок снизу, треск, много щелчков. Кнопка. Растяжка. Мина. Маленькая старая сухая веточка, которой не может здесь быть. Я вляпался, в буквальном и переносном смысле. К чему весь пустой трёп? К тому, что я потерял всякую бдительность. Что я перестал ожидать подляны в самом очевидном месте, то бишь в коридоре. Ведь, правда, очень длинный, страшный, но безопасный. Как-то очень подозрительно. Да, угрозы вне дверей были только на входе, где в начале каждого цикла заново выставляют линию защиты. Но почему же не могло угрозы быть далее. Да, святое место, страшное, в котором ни один человечек не посмеет наследить. Но всё же.       Хлопок. Вспышка.       Взрыв, небольшой, но всё же взрыв. Лязги и пружинящие звуки. Шрапнель. Опасная вещь.       Секунду спустя уже валяюсь на полу.       Больно. Зверски больно. Давно не ощущал таких чётких вещей.       Всё тело горит. А в глазах ещё сильнее плывёт. Неприятно дышать – в воздухе стоит мерзкий запах палёной синтетики, пороха и горелой плоти. Даже аппетитно, почти. Перевернувшись с брюха на спину, откашлявшись и отдышавшись, пытаюсь осмотреть место происшествия слезящимися глазами. Прямо за мной на полу чернеющее пятно с небольшой воронкой. Подле слегка тлеет красный ковёр. Ещё подальше, с этого ракурса, теперь видно два углубления в стенах, напротив друг друга. Видимо растяжка, а сразу после неё взрывное устройство. Учитывая, что мне почти ничего не оторвало, но тело болит, и кровь обильно льётся, не переставая, то да, осколочное.       Хреновая ловушка. Должна была мне всё в лицо выбросить, а по итогу, по болезненным ощущениям, только ноги и живот. Не то, чтобы это было сильно лучше, но глаза беречь надо. При попытке встать, ноги подкашиваются, и меня всего пронзает резкая боль. Раз попытка, два попытка, три. Впрочем, ничего удивительного, и осколки, и взрыв, и ожоги. Ниже колена знатно опалило. Там и разобрать сложно что-то – красная мясная полукаша.       Тошно как-то. Раньше я хотя бы волновался, кричал бы, стонал, корчился на полу от боли, как червяк. А сейчас оно уже не такое, оно приелось; в этом нет ничего нового, ничего интригующего; пропал азарт; пропало это чувство наслаждения от постоянного риска и это больное удовольствие от нескончаемой карусели боли и истязания.       — Ладненько, раз попытка окончена, то поползли обратно, посмотрим на ту дверь. Всего-то пара десятков метров…       Кровь, много крови, моей крови, светлой, артериальной. Крови на досках; крови на красном ковре, где она смешивается с грязью с моих сапог; на стенах, на мне, в конце концов. Становится холодно. Ноги болят всё больше. Даже зажав рану, она протекает. Попытка замотаться лоскутами верхней одежды не принесла никакого результата. Решили меня целёхонького принимать – теперь не добивают, молодцы, учатся. Впрочем, этого недостаточно.       Как же, всё-таки, слаба плоть. Малейшее ранение, малейшая поломка, хоть немного повысить нажим – и оно ломается, калечимся, без шанса на починку. Мы не состоим из металла; наши запчасти нельзя заменить как бракованную деталь; наши заплатки нужно растить в других слабых мясных клетках, потом разбирать их на благо других, а после пересадки – сидеть и молиться, чтобы не было отторжения. И это, не говоря о жизненно важных органах. Ох уж эти несбыточные мечты трансгуманиста. Возможно, данная быстротечность, слабость, хрупкость, неспешность и некая жалкость – и придают нашей жизни хоть какую-то ценность, что в купе с её одноразовостью не даёт сильно заскучать. Но не в случае меня.       Всего пара десятков. Ползком. Трудно, долго, больно. Ног не чувствую, а тело выше начинает неметь. Зато вот и дверь. Вот этот злополучный кусок грязной, разрисованной баллончиками фанеры, посаженной на ржавые петли, вбитые прямо в грубую, с торчащей из неё арматурой стену. Когда пробегал мимо, не заметил, что у неё ручки нет, лишь небольшая чёрная зияющая дыра. Сквозь неё, с той стороны, ничего не видно, просто темнота, слегка поддувает.       Дверь не заперта, и не может быть никоим образом, немного качается, от сквозняка. У меня не выходит дотянуться до отверстия для ручки, посему, цепляясь обеими руками за край слабо приоткрывающейся двери, прикладывая остатки сил, отворяю её и обратно мясом плюхаюсь на земь.       Внутри небольшая комнатка, тёмная, с одной мерцающей лампочкой накаливания, висящей на тонком проводе, качающаяся из стороны в сторону, играясь тенями по стенам, полу и потолку. Помещение бетонное. Пустое. Но чистое. Чистый пол, чистый потолок, чистые стены, грязная раздолбанная фанерная дверь на входе, длинный странный, даже пугающий, коридор на подходе к этой двери.       Немного привыкнув к полумраку, я замечаю единственный объект, на котором лампа ходит бликами и слабым отражением – большая тяжёлая шлюзовая бункерная дверь. Стальная, клепаная, с огромным поворотным замком прямо по центру её плоскости, с небольшим окошком по ту сторону, хотя в данный момент оно затворено заслонкой. Петли двери массивные, однозначно крепкие. Абсолютная вся стальная конструкция не имеет и следа коррозии или каких-либо повреждений вообще – за ней следят и ухаживают.       Пхах, дверь за дверью. Чертовски крутая дверь, которую в жизни не снести своими усилиями, прямо за хлипким куском деревяшки, слепленным из говна и палок. Боже, как же я обожаю это место, как же я обожаю постоянное чувство обмана. Так-с, подытожим, пока мы ещё не протекли вконец. Даже если бы не проигнорировал – не открыл бы, пришлось бы идти дальше, лишь бы попытка была более состоятельной. С одной стороны – это может быть очередная ловушка, может и не одна, а с другой – просто огромный сраный шлюз на пути к Бассейну. Не особо радужные перспективы. Хотя, уже разницы не играет, это проблемы следующего меня, удачи тебе. Так что можно спокойно облокотиться о стену, удобно расположить свою хладную тушу и подождать его.       Не имея иного варианта, я отдаюсь во власть безмятежности и расслабленности. Когда ты подыхаешь, всё ощущается иначе. Твёрдый бетон мягкий, абсолютно все раздражители приносят лишь тепло и болезный кайф твоей отключающейся нервной системе. А вот время, наоборот, лишь в худшую сторону. Оно долгое, медленное, тянется словно каучук. Время давит на тебя своим бесконечным весом, дразнит, не давая окочуриться, просто издевается.       А мой гость и вовсе не из торопливых. Всегда опаздывает. На сервис нареканий нет, но какой же он непунктуальный. Уверен, ему поступает звоночек обо мне, он спокойно встаёт с кресла, откладывает романчик; собирает свой саквояж, кладёт в него все необходимые инструменты, пару бутылей для дезинфекции, шприцы, закрывает его на латунные заклёпки. Далее следует в свою прихожую, хватает с вешалки серый котелок и пальтишко, гасит свет в жилище своём, выходит за входную дверь и пару раз проворачивает ключ.       Старые добрые лакированные башмаки мерно шаркают по ковру, порой стукая о доски, в местах потёртости. На них играются разнообразнейшие светильников, покрываются кривыми отсветами. Их стук когда-нибудь послышится из-за двери, где-то в отдаленье, предзнаменуя точку в абзаце на полотне моей очередной арки. Он не спеша идёт ко мне, выполнять свою рутинную работу, в который-то раз, а я с нетерпением жду его, чтобы перекинуться парой слов, спокойно откинуться и начать попытку снова.       — Друг мой сердешный, ты сегодня сильнее обычного задерживаешься. Я уже было отчаялся, что не увижу твоё постоянное лицо, которое порой кажется единственной постоянной вещью во всей Яме, — с веселой интонацией произношу я, когда меня пробуждает скрип приоткрывающейся двери, прерывающий мой мирный больной сон. В проёме мужская фигура среднего роста, пухлого телосложения. На голове постоянный круглый серый котелок, в руках постоянный чёрный кожаный, побрякивающий своим содержимым, саквояж.       — Как вы и говорите, нынче всё переменчиво. Пришлось идти дальше, несмотря на вашу большую близость. С каждым разом прогулка всё утомительнее и утомительнее. Очень долго, а это и мне не в радость, и вам в тягость, учитывая ваше состояние, когда я прихожу, — он сделал паузу, подошёл ко мне и поставил саквояж около моих ног. Расстегнул заклёпки, достал оттуда небольшую круглую лампу-фонарь, прикреплённую к повязке, надел себе на голову и принялся меня осматривать. — Кровопотеря. Повреждение нижних конечностей. Ожоги. Возможно заражение. Про следы обморожения я не вижу смысла опять упоминать, — он потянулся к раскрытой сумке, опустил в неё руку по самый локоть, достал мятую пачку сигарет красного цвета и исцарапанную бензиновую зиповку; зажёг одну и протянул мне, вторую же затянул сам. — Восемь тысяч восемьсот сорок два шага. Если, конечно же, ваш излюбленный вопрос всё ещё в силе.       — Благодарю. Мне так проще оценивать расстояние, хотя простым это занятие я никогда не назову, — короткая затяжка, выпуск клубов дыма, слабое покашливание. — Ну что, Док, у вас всё хорошо вышло, или как обычно не свезло?       — В этот раз получилось, но результат немного неожиданный, впрочем, ничего стабильного мы и не ожидаем никогда, ведь так, друг мой? Ваш материал всегда такой нестабильный. Целая головная боль заставить его замедлиться. Да и люди не очень хорошо его воспринимают. Разве что Он хорошо себя чувствует. Если это можно назвать хорошо.       — Так, абсолютнейше так – такова наша природа. Ну-с, Док, сколько мне ещё сидеть можно? А то чувствую я себя хреново: чем смог, закрыл дыру, а оно всё течёт и течёт.       — Пару минут – не вижу смысла снова тянуть до конца. Приступим, пожалуй, — с этими замечательными словами он снова протянул руку в сторону зияющего хранилища, достал оттуда шприц из слегка мутного стекла с плескающейся желтоватой жидкостью. Примерно три кубика. Встряхнул шприц постукиванием, пережал мне руку и медленно ввёл содержимое, развязал жгут из красной кожаной полоски и вновь отстранился. — Сегодня в меню кое-что новое. Недавно выцедил. Должно полностью отключить ощущения. И боль, и температуру, и осязание.       — Снова за старое? Впрочем, мне же лучше, если ты выведешь идеальную формулу. Ибо чёрт его знает, сколько ещё попыток потребуется, а если цикл сменится, то всё заново, но даже в одном цикле окружение нестабильно. Не помнишь случаем, который это уже раз? А то я со счёта давно сбился, — я не смог выдавить из себя даже хилого смешка. А тем временем обезболивающее начало действовать: монотонная пульсирующая боль постепенно отошла на задний план, больше не горели раны на ногах от застрявших осколков. Хороший препарат.       — Аналогично, друг мой. Счёт давно потерян. Хотя, вроде бы, он перевалил за несколько десятков. Но вот что мою душу тревожит, тебе не надоело оно? Есть же вариант, чтобы выйти.       — Надоело, очень надоело, — неловкая пауза, короткая затяжка, — и мне хочется выйти, но я предпочту, всё же, пересилить себя и всех, и выбраться. А что делать с Ней, я придумаю. Надеюсь, что придумаю. Да и всяко, умереть не могу. С вами после всего этого тоже не по пути. Должен быть способ избавиться от Неё и остаться при этом в выигрыше – и уж я то этот способ найду и вырву у судьбы зубами.       — Могу лишь пожелать удачи. А теперь, посмотрите на меня. Наркотик подействовал, так что можно оперировать, — рука тянется в саквояж и достаёт небольшой свёрток. Внутри свёртка, как и всегда, пара лезвий, расширители, зажимы, пара склянок для жидкостей, небольшая пилка и инструмент, который я прозвал клешнёй. Рукоятка, шарнир, три лепестка.       Он направляет на меня налобный фонарь, аккуратно ставит расширители, чтобы зафиксировать веки одного из глаз. Раньше приходилось по грубому, без обезболивающего. Остро, больно и холодно. Не уверен, что было чисто и стерильно. А сейчас без каких-либо ощущений вовсе. Разве что глаз по-прежнему сушит, ужасно хочется моргать. Далее производятся некоторые приготовления, пара надрезов, из сумки появляется его маленький медицинский молоточек, ещё какие-то железки, которые я не могу распознать, в силу низкой квалификации. Проходит с минуту, пока мне подрежут и раздробят всё нужное и лишнее, прежде чем мы выходим на финишную прямую.       Перед моим лицом предстаёт клешня, которую он в этот момент настраивает, затягивая и раскручивая болты на шарнирах. Следует пара щелчков, сжатий и раскрытия инструмента.       Лицо же моего друга всё такое же без эмоциональное и спокойное, с профессиональным хладнокровием в глазах.       Клешня медленно, трясясь из-за уже почтенного возраста хирурга, приближается к моему лицу и нависает над моим оком. Медленно заволакивает собой весь обзор и замирает.       — Удачи вам. Надеюсь, что больше не встретимся.       Треск, короткий сочный сёрпающий звук, скрип. Далее щипцы достают материал и бросают его в склянку с черной жидкостью, в которой те самые мои обрубки должны уснуть. Просовывая инструменты глубже и глубже, скребя по костям и мясу, Доктор достаёт необходимый минимум. По лицу течёт, голова слегка гудит и кружится. Скучно.       Я спокойно закрываю веки, прикрываю оставшийся глаз и расслабляюсь, чувствуя даже некоторое расслабление и облегчение.

Блаженство.

Темнота.

Тишина.

***

      Бесконечно постоянные потоки ветра, гуляющие по коридорам, загибающиеся на поворотах, то поднимающиеся, то опускающиеся; несущие жуткий холод, пробирающий до костей, треплющие волосы, мешающие движению, стопорящие на каждом шагу, опрокидывающие порой, настолько сильно они веют.       С неба валит снег. Белый, лёгкий, пушистый. Валит и валит. Копится в сугробы, сугробы копятся в большие сугробы, большие сугробы копятся в горы. Абсолютно всё покрыто белым саваном, глубоким, девственно чистым, шуршащим и скрипящим. Зимняя сказка наяву.       В Богом забытом уголке этой обрамленной, ледяной пустоши лежит человек. Белизна медленно обволакивает его, устилает ноги, руки, тело, голову, погружает в холодную пучину. Пучину, что быстро окрашивается красным. Ком растёт и краснеет, подтекает и наслаивается.       Минуту спустя, на поверхность тревожно высовываются руки. Неряшливо, барахтаясь, падая, выползая, фигура вылезает из-под ледяного кургана. Мужская фигура в термическом костюме с капюшоном, в противогазе, в тяжёлых технических ботинках и перчатках со стальными пластинами. Смятённая защищённая от холода и урона фигура, не способная стоять прямо на своих двух, колыхающаяся на ветру. С пробитым боком, из которого течёт яркая красная жидкость. Эта фигура лезет обратно в сугроб, полностью в нём утопает, копошится и достаёт большой коричневый походный рюкзак. Расстёгивает молнию переднего отсека и принимается за поиски.

Заново.