Земляника, сахар и горькая редька

      

ЗЕМЛЯНИКА, САХАР И ГОРЬКАЯ РЕДЬКА

      

Какая ты? Любящая — это прежде всего: любящая и нежная; нежная, как лань, и любящая, как собака (простите мне прозаическое сравнение, но я не знаю на земле любви чище и совершенней); и ещё — учтивая: вежливая и приветливая со всеми, с великими и малыми, с могучими и смешными, с королями и червяками, словно ты сама — королевская дочь в шитом золотом наряде. И ещё — доверчивая, готовая поверить в самую невозможную небыль и принять её с безграничным доверием мечтательницы… © Л. Кэрролл

      Отр. 1              ― Он ушел в зеркало! — шипит Ульянка, мелкими шажками догоняя компанию пионеров.       — Куда? На тот свет? — отмахивается Алиса.       — А может быть?       — Не по-пионерски, — отстраненно возражает Славя.       Двачевская вздымает бровь:       — Воровство котлет тоже не по-пионерски, но и такое в мире бывает.       Плечи Лены дрогнули. Следующая за ней впритык Славяна мельком оглянулась, удостоверяясь, что те двое не заметили.        «Обычно она бы и носу не сунула из домика ночью», — размышляла пионерка, — «но сейчас она скорее взволнована, чем напугана. Котлета со сколопендрой… Нет, ты думаешь о том, кому она была подана. Не много ли беспокойства о том, кого знаешь меньше недели?»       Предводитель импровизированной разведки казалась словно бы случайно приставшей к компании. В отличие от напряженной Лены и двух развязных рыжуль, она держалась строго посередине, потеряв всякие чувства, как потеряла на днях товарища по отряду и попечителя-вожатую. За кажущимся безразличием стояло истощение от многократных поездок в райцентр, допросов, в конце концов бессонницы.       — Так я же и говорю, что коммунисты! — красноволосая даже шепотом умудряется кричать. — И когда бабушка, папина мать, умерла, хоронили по-простому, без ритуалов. А соседка… Ну старая была, в общем. Она еще до Генды старухой была. Ну и ругалась на них, что мол зеркала не завешали. Вражинами называла. А гроб как раз напротив треляжа стоял…       — Погоди, тебе сколько лет вообще было?       — Пять, а что?       — Нет-нет, ничего.       — Так я до сих пор всю ту жуть помню!       — Жуть?       — Кош-мар-ней-шую! — хрипло протянула мелкая. — Наши как взялись за гроб и давай его выносить, а я отвернулась, не хотела смотреть. А там! В зеркале вместо отражения, все белое, как туман. А в тумане уходит вдаль, ну то есть вглубь моя бабушка. Я видела ее со спины. И платье на ней было то самое, в котором она лежала сейчас в гробу!              Отр. 2              Негласно выбранный навигатор, Тихонова Лена, уже несколько минут вела команду запутанной, одной лишь ей ведомой траекторией. В расплывшемся от усталости взгляде капитана та неслась по извращенной и прихотливой прямой. Их путь вилял и запутывался как ветра, гуляющие в здешних лесах. К счастью пионеров, в ту мрачную ночь их могла выдать только грубая ошибка.       Славяна, уже порядком расслабившаяся после долгого пути, вытянула вперед тонкую шею. Влажные губы приоткрылись в вопросе: «Все в порядке?», когда в нос пионерки резко ударило чем-то твердым. Выбросив инстинктивно руки, она взмахнула ими в защитном жесте. Толчок. Знакомые лопатки.       Рыжеволосые проворно отскакивают, их острые носики рассекают густую мглу, оценивая обстановку и аварийные пути побега. Осознав произошедшее, Славя нежно касается Лены — быстрый шепот:       — Заметила кого?       Та в ответ будто задумывается и отчеканивает свою первую фразу за вечер:       — Сирень. Пахнет. Пришли.       Ульяна вздыхает, хватается за локоток соседки:       — Ну все, дальше ты ведешь.       — С чего бы вдруг? — Алиса оборачивается в предполагаемом направлении голубоглазой мордашки.       В ответ Улька по-дурацки машет свободной рукой, будто размешивая кисель:       — Темнота-а-а… Не вижу ни-че-го.       — У меня самой сейчас глаза на лоб повылазят.       — Вот у тебя повылазят, а мои запасными будут!       — Ничего себе, нашла крайнюю.       — Но ты же высокая. Тебе видно больше!       — Чего? Темноты?       Улька пропускает ее слова мимо ушей. Потягиваясь на носочках, она заворожено поглаживает щеку подружки, усиленно пытается добраться кончиками пальцев до ее хвостиков:       — Как шпала… Сейчас бы…       — Сейчас бы эта шпала тебя по голове — хрясь! — все сразу и повылазит!       Зажмуриваясь та прикрывает ладошками макушку:       — Не трогай, это про запас!

***

      — Лена, — обозвалась старшая, — как глаза? Привыкли?       — Да, — пауза. — То есть, не очень, но пойдет.       — Я никогда не привыкну, — встряла Улька. — Отправили по домам чуть ли не весь лагерь! Без света оставили! И как мне теперь ночью гулять?       — Как и до этого, — выдыхает Славя, — никак.       Доски ступенек отозвались стуком каблучков.       — Слушай, — осторожно спросила Алиса. Из ее легких будто вышел весь воздух. — Это хотя бы законно?       На Двачевскую мелкой рябью накатывало беспокойство. Она напряженно вглядывалась в две призрачные фигуры на светлом театральном полотне фасада.       Дрожащие силуэты обернулись, затем расплывчатым движением укоротились вполовину. Мягко зашуршали и стукнули о землю туфельки. Низкая фигура выпрямилась, коснувшись соседки. Тень кивнула, обернувшись к двери и зазвенев ключами снова повернулась к девочкам.       — Дверь даже не опечатали, — констатировал голос над головой. — Они вообще не рассматривали домик как место преступления. Вернее, порыться-то они были горазды…       Щелкнул открываемый замок и голос Слави утонул в глухоте черного провала.       «Как домой заходит», — мелькнуло в голове у Алисы.       — Следователь, — донеслось оттуда, — просто повесил всех собак на Ольдмитриевну и был таков. Хотя, по сути, она была свидетелем. Даже для протокола не стала ничего придумывать… Хотя кто в такое поверит? — секундное молчание. — Чего стоите? Сами хотели посмотреть самое жуткое место в самое жуткое время.       

***

      Ульяна сидела на краю крылечка, грея между голыми бедрами свои детские кулачки и упорно следила за колебаниями подруги.       Не то чтобы Алиса видела что-то подозрительное в этом доме и не то чтобы она знала о надвигающейся опасности. Дваче неизвестны мистические переживания, ей привычнее наблюдать за страхом других. Но сейчас перед ней взгромоздился единственный и потому пренеприятнейший источник порчи каникул, хрипло дышащий и отхаркивающий худшие воспоминания лета. Тогда, при свете дня в шуме будничной суеты, он казался отвратительным, безвкусным и в меру пугающим. Теперь же, на руинах вымершего лагеря в удушающей темени, он напоминал разграбленный могильник, извращенную неприкрытую издевку над ее шатким ощущением реальности.       Холодало. Дрожащая ладонь медленно скользнула вниз живота, возбуждая волны мурашек по остывающему телу. При усердном содействии Ульяны тугой узел на груди удалось развязать, прикрыв плавные изгибы талии безнадежно измятой тканью рубашки.       Бросив взгляд за плечо, Алиса беззащитным жестом обхватила плечи, неспешно взошла по ступеням и, тяжело вздохнув, шагнула в пустоту.              Отр. 3              Алиса закрыла дверь за подошедшей Ульяной и, уловив ее влажную ладошку, на ощупь побрела к центру комнаты. Остальные двое уже устроились на кроватях у окна. Койка под застывшей Славей не издавала ни звука, и Алиса на миг засомневалась не обманывает ли ее зрение и не готовят ли для них столь неуместную сейчас пионерскую пугалку. Алиса протерла глаза, вспоминая, что вчера, час назад, пять минут назад она думала именно об этом.       Отбросив лишние мысли, скрестив руки на груди она с напряженным выражением стала наблюдать за спутницами.       «Это их напускное спокойствие…» — поджав губы размышляла рыжая. — «Скоро здесь будет настоящая гроза, и ой, чувствую, испугом не отделаемся».       — Та-а-ак, следов новичка все же не нашли? — рискнула спросить она в надежде, что разговор отвлечет подруг.       — Никто не видел его вне домика после означенного времени, — не снимаясь с места ответила Славя.       Алиса покосилась в сторону Лены в напрасном ожидании комментария.       — Ну, допустим, — в замешательстве бормотала Алиса, — даже если дело в Дмитриевне… Куда она, черт возьми, могла деть его?!       — А я знаю! — выпалила Улька в звонком задоре. Знакомый тон для всех в отряде. Старый служивый физрук называл это тактикой «пошути-беги».       «Дура, нет!» — Алиса запускает пятерню во тьму, надеясь чудом перехватить рот шутницы.       — Она его испепелила! Взглядом!       «Твою… Эх, как чувствовала», — Плечи Алисы бессильно опустились. В ушах пульсирует звон, пока ноги наливаются свинцом, отсекая надежду на побег.       Прежде, чем Двачевская успела сделать шаг назад, из угла фыркнуло. Вслед за этим по ушам скользнул легкий смешок Слави.       — Хм… Да. Это она умеет, — с тоской протянула девушка.       — А вообще… — спохватилась ничего не подозревающая Улька.       «Жги, чучело гороховое» — прыснула Двачевская, пригладила задравшуюся юбку вдоль крепких ягодиц и мягко опустила их на подвернувшийся тюк одежды.       — А вообще, я знаю одного мальчика… Ну он из другого лагеря, вы не знаете… Ай, не щипайся, он просто знакомый! Так вот у него была вожатая, ну совсем страшная! Ее боялись все! Даже другие вожатые, даже администрация. Был случай, что их отряд накосячил сильно. Водку из медпункта сперли или вроде того… А она, значит, за это их так распекала на линейке, что аж Генда треснул! Комиссии сказали, что теракт, самодельная взрывчатка… Виновных, конечно, не нашли, но внутри лагеря все были в курсе. И уволить ее не могли потому, что она одним взглядом могла убить кого-угодно, — ноздри Ульяны шумно втянули воздух. — И вот однажды к ним привезли большое зеркало. Она подошла к нему, поглядела, какая она из себя вся грозная, засмотрелась… и умерла!       — Вот и сказочке конец, — голова Слави упала на грудь. — Что ж, давно, еще до похождений твоей Медузы, бытовало мнение, что мы видим не отраженные от предметов лучи солнца или огня, а выбрасываемые и возвращаемые глазами собственные лучи. Флюиды, если не ошибаюсь. Наверное, оттуда и пошла вера в «дурной глаз». Но такие люди в зеркала не смотрят, якобы им неуютно, чувствуют жар, даже ветер — одним словом, отраженные злые лучи. Поэтому в зеркала смотреть они боятся, — заключает Славя своим фирменным мягким придыханием. Погодя добавляет:       — Отворачиваются от него, не перенося собственного отражения.       — Не перенося собственного отражения… — шепотом вторит Лена.       — Тот случай? — встрепенулась подруга. — Не-е-ет, — мотает головой, — нет, это ни при чем. Ты же сама видела, как он сюда в шубе заявился. С таким перегревом еще легко отделался.       — Дурной глаз у новичка-а-а… — бормочет Ульяна, сосредоточенно теребя челку, — не знаю, какой, но уж точно не дурной.       — А какой? — небрежно бросает Алиса.       Руки Ульяны с мягким хлопком падают на колени.       Лена Тихонова сидела молча, погрузившись в свои мысли и не слушая разговоров девочек. В какой-то момент ее тело пронзило чувство крайнего беспокойства. Она напряженно вгляделась в темноту вокруг; в неясно различимых контурах вещей и людей все плыло и утекало, но чувство подсказывало: все трое смотрят прямо на нее.       — Лена? — кровать напротив скрипнула. — Какие глаза у Семена?              Отр. 4              Долгожданным запоздалым гостем в окно заглядывает луна. Белый свет продавливает плотные занавески, прочерчивает бледную полосу от кроватей до самой двери. По щиколотки проваливаясь в серебристом сиянии, Улька взвизгивает, удивленно уставившись на белые носочки обтягивающие ступни. Ее икры мелькают в резком движении, прижавшим колени к подбородку. Ковер непривычно покалывает сквозь тонкую ткань ее ступни. Они вздрагивают от коротких прикосновений, тихо тарабаня боевой и строго секретный марш.       Финальный аккорд составляют ловкие ножки Слави, коротким рывком она дергает занавеску. Ослепительный месяц охотно плеснул в домик новую порцию света, а потом принялся собирать неверные отблески глаз, вынуждая пионерок отворачиваться и жмурить веки.       На висках старшей поблескивали неуместные в холодную ночь капли пота, мелькали на блестящей шее, редко обнаруживались у распахнутого воротника, притягивая взгляд к вздымающейся груди. Поверх узких плечей бесцветным сиянием отливали длинные косы.       По привычке поглаживая густой сноп плетеных волос, Славя оглядела компанию. Мелкая сновала из угла в угол, корча карикатурного детектива. Взгляд Алисы замер на профиле Лены: несколько бледном, обворожительно сияющем полумесяце, казавшимся отражением на земле Луны, висевшей в окне. Холодный синеватый свет. Свет, таящий печали и мрачные загадки.       — Ёшкин кот! — Ульянка пулей проносится за спину Двачевской.       — Что такое? — ворчит Алиса, силясь расцепить мертвую хватку на локтях. — Скелет в шкафу?       — Зеркало… — шепот Ульки переходит в едва слышный шорох, — черное!       — В черном-черном домике…       — Дура, блин, я серьезно! Посмотри вокруг, — мелкая переходит на ультразвук, — все же видно, как днем, а в зеркале…       Двачевская наконец вырывается из цепких лап мелкой бестии и сажает ее в угол:       — Ты слово «оптика» вообще слышала?       В ответ та утыкается личиком в Алисин бюст и неразборчиво бормочет что-то оскорбительное.       — Ладно, — сдается рыжая, — я поняла тебя. Просто повернем дверцу к свету и сама все увидишь. Славя, подсоби, у меня тут руки маленько заняты.       — Стой! — размокшая мордашка Ульяны отпрянула от рубашки подруги. Голос дрожал, ясные глаза смотрели сердито и тревожно. — Нельзя подходить к проклятому зеркалу близко… — она опустила голову, подбирая слова, — как бы худо не вышло.       — А что может произойти?       — Мало ли что! Лет десять назад в соседнем лагере один мастер обои клеил. Домик тоже со шкафом был зеркальным. И однажды что-то долго не выходил. Заглянули — а он на полу пузиком кверху! Повезло, откачали. Очнулся, говорит: взглянул случайно на зеркало, а оно сажей покрылось и ручища человеческая как цапнет!       — Спорим, он там не обои клеил?       — Там же пожар был, — поспешила ответить Ульяна и тут же споткнулась. — Ну как пожар… С кипятильником что-то. Стол испортили, обои закоптили. После того случая все ночевать там боялись. Говорили, если на ночь дверцу не завесить, рука вылезает и по полу шарит!       — Что же мы медлим тогда? — проговорила Лена незнакомым низким голосом и, подойдя вплотную к двери шкафа, заглянула в зеркальный проем.       Там отражалась вся комната: тумба и кровать, кучи различного хлама на полосатом коврике, дрожащая Улька в объятиях Алисы, Славяна, без интереса поглаживающая косы. Не было лишь… самой Лены. Она сделала шаг назад, чувствуя, как ноги подкашиваются, а по телу расползается холод. Из углов стекла тянулась неестественная черная дымка. Лена присмотрелась и обратила внимание, что та оставляет копоть все гуще и обильнее. На уровне лица девушка заметила искажение в зеркале, «заводской дефект, брак литья», — подумала она. Стекшись в жидкую маслянистую субстанцию, копоть поползла к этой точке. Не так, как вода, которая прямо стекает вниз, но как нечто живое. Любопытство сменилось тревогой, а затем ужасом, когда дрожащий сгусток разделился на пять толстых матовых струй. Из зеркала, прямо в лицо лены «вытекала» чья-то липкая кисть руки, провисая под собственной тяжестью и роняя вязкие капли слизи. Лена с криком отпрянула и судорожно задернула занавески.              Отр. 5              Комната с ошеломленными пионерками снова погрузилась во мрак. Улька уже откровенно рыдала, прилипнув к Алисе и затащив ее в угол поближе к выходу. В полутьме было заметно, что даже Славя обеспокоенно оглядывает зеркало.       «Дернул же меня черт связаться с этими истеричками», — подумала Двачевская и добавила вслух:       — Среди малышни ходит байка, что смотреться ночью в зеркало не стоит — можно лишиться ума. Так что, если понадобится вдруг прихорошиться ночью, включайте свет. Впрочем, Лене этот совет уже без пользы. Я отчаливаю.       Послышалось шуршание и скрип: Дваче пыталась нашарить в темноте скважину замка. Дверь щелкнула и распахнулась, впуская аромат сирени и ночную прохладу, которые в обычное время действовали на Лену успокаивающе, но сейчас казались ей просто еще одной насмешкой, еще одним напоминанием о том, что слова Алисы и — что еще страшнее — ее худшие ожидания оказались чистой правдой.       — Подожди меня! — выскочила мелкая.

***

      — Ну, думаю, нам пора, — Славя поправила воротник, взглянув на спутницу.       Лена так и не выдала ничего вразумительного за разговором наедине. В общих чертах, она сама ничего не понимает и не представляет, что делать дальше. Но что-то, думалось Славе, что-то в ней выдавало готовность и решительность. Но к чему?       — Я побуду еще немного, — возразила Лена тихим уверенным тоном.       — Мы и так здесь битый час торчим, — Славя обошла столик и встала рядом. — Не хочу тебя бросать в таком месте.       Наклонившись вперед, хмуро добавила:       — И не могу. Сама понимаешь, что я за вас отвечаю.       — Я занесу ключи… Сразу же.       В ответ Славя поморщила нос, выпрямилась и шумно шаркнув развернулась. Голова задумчиво запрокинулась за спину, раскачав маятник завораживающих славных кос.       «Славные», — заметила Лена.       — Ладно, — кулачки Слави решительно стукнули в бока, — посижу тут с тобой.       Лена покачала головой и погладила грубое полотно одеяла:       — Его запах. Только здесь. А ты…       — Ах, вот как… Ну хорошо, — понимающе вздыхает Славя, застегивая блузку, — с тебя крепостная повинность до конца смены.       Лена беззвучно кивает.

***

Примерная, даже «настоящая», как выражалась вожатая, пионерка Елена Тихонова стояла, прижавшись горячим лбом к холодному зеркальному стеклу, и упиралась в него невидящим взглядом.       Вопреки совету Слави, она никак не могла уйти, а точнее, ничего не могла сейчас делать — только стоять и без конца прокручивать недавние события и мысли о Семене. Последние переливались через край, к чему Лена давно успела привыкнуть. Ей вообще легко давались все перемены, которые вносил новичок в ее жизнь. Не так Семен: простые шаги навстречу он либо не видел, либо отказывался совершать. Порой девушка сомневалась, не приняла ли она обычную вежливость за знаки внимания, или еще хуже: не стала ли она ему отвратительной в своей назойливости.       «Не из-за меня ли он… ушел?» — при этой мысли Лена вздохнула и закрыла глаза, борясь с отчаянием, которое было так велико, что даже слезы не шли. Об этом было просто невыносимо думать.       «Можно было бы представить, — продолжался круговорот мыслей, — что без него все станет на свои места и я успокоюсь. Усну и забудусь. Или… — ресницы Лены широко распахнулись, — это и есть сон? Просто затянувшийся кошмар…»       Она медленно покачала головой, не отрицая, но как человек, который понимает ложь и жаждет в нее верить.       «И если из этого кошмара есть выход…»       Тонкие изящные пальцы трижды простучали по зеркальной двери.       — С ума сойти, что я делаю, — прыснула девушка.       Стыдясь своей выходки, Лена безнадежно возвращается к насиженному месту у окна и дергает краюшек шторы, заглядывая в щель: не упали ли звезды, не вышли ли океаны из берегов, не сгорел ли этот чертов мир дотла.       Сиял злорадным блеском месяц над Совенком. Лена помнила, как он тонкой скобкой выполз на небосвод, пока она сидела одна в ночи и размышляла о новоприбывшем. Как он огрызком выскакивал из-за деревьев, косясь на их неловкие прикосновения. И теперь… Лена растерянно заморгала, словно осознав что-то.       Вселенская скорбь на ее красивом лице внезапно проясняется, возбужденно она спрыгивает с постели под пронзительный скрип пружин. Торжественным движением раздвинув занавес, распахивает объятия потоку света и победно оглядывает комнату. Стены, казалось, закружились волчком в отблесках неровного света, но потом свет воссоединился со своим источником — месяцем, который висел над головой черного человека, возникшего в отражении зеркала.