barriers are not a problem for love

Пустота. Всю ту гамму эмоций, что чувствовал Чимин за последние пару часов заменило лишь чувство пустоты. Пустоты настолько всепоглощающей, что он не понимал где он находится, сколько времени прошло. Реальность ли это вообще. Чимин помнил лишь что те страшные слова, произнесённые Вонхо, что бьют набатом в его голове, отзываясь, раздирающими душу на части, когтями. Пустота поглотила его и лишь горе оставила ему на попечение. Мол, на, подавись. Как будто ему и так недостаточно больно. Омега не помнил ни тех слов сожаления от других людей, ни тех взглядов жалости, что бросали на него остальные деревенские. А бросали ли вообще? Хоть кто-то из них по-настоящему сожалел? Хоть кому-то, кроме него, не было плевать на Юнги? Юнги. Эта мысль за секунду привела его в чувства и вакуум, стоящий в его ушах, прошёл и ему на смену пришли звуки наступившей ночи. Он лежал свернувшись в клубочек в их доме Вонхо на кровати, кем-то заботливо укрытый одеялом. Чимин высунул голову из-под одеяла и равнодушным взглядом прошёлся по комнате, заметив, что вышеупомянутый альфа спал на диване, отвернувшись от него спиной. Чимин лишь залез обратно под одеяло, сворачиваясь больше, чтобы обнять себя и ребёнка покрепче и прогнать этот всепоглощающий холод. Юнхо, как чувствовал, что папе нужно отдохнуть, вёл себя запредельно тихо, что было на него не похоже. Омега, словно разбившись, всхлипнул и прошептал: — Остались мы с тобой одни, малыш… Подушка всё сильнее орошалась слезами и под одеялом стало труднее дышать, но Чимин не хотел выходить. Не хотел быть там, где так холодно. Секунды тишины. Минуты. Часы. Чимин всё лежал и смотрел в темноту под одеялом. Закрывать глаза не хотелось, ведь картинки счастья так и обжигали огнём его внутренние стороны век. Эти картинки были так красивы, но так чертовски обжигали. Что делать дальше? Он не знал. Да и что ему делать, ведь… и смысла-то и нет. Весь его смысл вот, в животике, но кому же он такой нужен теперь. Вонхо… нет, он не позволит ему прикоснутся к нему. Взгляд Вонхо обо всём тогда рассказал. Как Юнги не стало, всё, как на духу глаза выдали. А Чимин… а что он может. Мстить? Нет, у него теперь только одна забота и плевать он хотел на всех. Плевать? Да, пле- Чиминни. Омега моментально откидывает одеяло и принимает сидячее положение. Этот голос… Чиминни. Он встаёт, аккуратно придерживая уже довольно большой живот, надевая ботинки. Этот голос… это же голос Юнги. Чимин тихо проходит мимо спящего Вонхо, на ходу накидывая вязаную кофту. Голос Юнги снаружи. Вонхо соврал? Ну конечно же, его Юнги его не бросит. Тихое, нежное, такое родное «Чиминни…» всё зовёт и зовёт его. Омега, не раздумывая следует. Ведь… где-то там его Юнги. Ждёт его. Чимин, ведомый любимым шёпотом, выходит из дома, направляясь по такой знакомой тропинке туда, в лес, где стоит та самая хижина. Он взлетает по ветхим ступеням, открывая дверь. Помещение всё такое, как было утром. Сейчас, в ночи, почти ничего не видно, но Чимин знает расположение каждой вещи наизусть. Слева стол, где Юнги любил подолгу сидеть за своими книгами, дожидаясь пока любимый приготовит вкуснейшую еду. За этим же столом они втроём кушали, а альфа всегда убирал тарелки, не переставая говорить о том, как благодарен. Три шага в право — и вот кровать, на которой они проводили большенство своего времени, за неимением другой мебели. На этой кровати произошло многое: здесь был их первый раз; здесь же Юнги рисовал на клочках бумаги для него пейзажи, что встречал в своих путешествиях; здесь они проливали слёзы; здесь они придумали имя для их ребёнка. Чимин оборачивается, выходя из хижины на крыло. Здесь омега сотни раз ждал своего альфу, чтобы тот вернулся домой. Но сегодня… он не вернётся. И завтра, и послезавтра, и… Чиминни. Он вскидывает голову, слёзы на его щеках уже даже не пытаются высыхать, ведь понимают, что на смену им придут новые. Чимин смотрит на раскинувшийся пейзаж. Голос… зовёт его туда. Туда, через поле, что сейчас освещено лишь только одним серебристым светом луны. Чимин отправится на зов, ведь Юнги… где-то там. Ждёт его. Чимин, придерживая живот, направляется в конюшню. Жемчужинка сонно пыталась разлепить глаза, пока омега пытался самостоятельно закрепить на ней седло. Справившись, он нежно погладил ее по гриве, шепча: — Тише, хорошая, это я… — Она доверчиво потерлась о его грудь, приседая, чтобы омега мог на неё залезть. Он, со всей аккуратностью, взобрался на белую лошадь, одной рукой сжимая поводья, а другой он придерживал живот, шепча: — Жемчужинка… отвези нас к папе. Чиминни. Чиминни. Чиминни. Отголоском было в голове. Чем ближе омега был к месту назначения, тем отчётливее и отчаяние был голос, зовущий его. И вот он здесь. Чимин не привязывает Жемчужинку, слегка шлёпая ее по ноге и взглядом нежно прося: «Можешь идти, малышка». Он оборачивается, приседает, проводит кончиками пальцев по земле. Казалось, она все ещё хранит тепло их тел со вчерашнего дня, когда он и Юнги были здесь вместе. А сейчас он один. Или… Чиминни. — Да, Юнги, я здесь… Он приподнимается, шагая к пейзажу, распростершемся перед глазами. Всё так же красиво… хоть и ночь. Но ничего, скоро рассвет и… дальше всё будет хорошо. — Правда ведь, Юнги? Чимин улыбается. Слёзы текут по его лицу, закрывая обзор. Всё плывёт перед глазами и вся картина преобразовывается в одно сплошное размытое пятно. Но ему и не нужно видеть. Он чувствует, как под ногами трава переходит в гравий, он чувствует, как ветер с пропасти впереди колышет его рубаху, играя с его волосами. Он чувствует, что Юнхо все еще молчит. Он чувствует, что Юнги ждёт его там. — Чиминни… — Да? — Знаешь, отец дал мне как-то совет, что если не знаешь, что делать со своей жизнью — то следует встретить рассвет у моря. Это будет так прекрасно, что думать ты сможешь только о том, что для тебя действительно важно, другие мысли не в счёт. Если ты в этот самый миг что-то для себя осознал — так и надо поступать. «Шагни в новый день с рассветом», сказал он тогда. — Хорошо, любимый. Чимин шагнул в новый день.