С привкусом любви и страсти

Смотря в эти зеленые омуты, я готова тонуть и идти к самому дну, лишь бы меня не лишали возможности еще раз взглянуть ему в глаза. Глубокий изумрудный цвет с коричневатыми вкраплениями завораживает, создаёт чувство таинственности и некого колдовства. В зеркала его души хочется смотреть долго и изучающе, познавая все грани оттенка и выискивая что-то мной неизведанное. Я каждый раз теряю голову, когда провожу своей рукой по его небритой щеке и всматриваюсь в насыщенный цвет. Не могу передать словами, как это прекрасно и одновременно пугающе. — Я хочу, чтобы у наших детей были такие глаза, как у тебя, — тихо прошептала ему, склонившись к уху. Майкл улыбнулся и, перехватив мою руку, поцеловал в запястье. Так чувственно, трепетно и нежно. Мои губы тронула ответная улыбка на ласки родных губ. Его голова лежала у меня на коленях и, произнося эти слова, я перебирала каштановые пряди его волос и накручивала их на палец. На ноутбуке шёл фильм как раз под атмосферу рождества, мигающих огоньков на ёлке и витающего у нас в квартире запаха глинтвейна. Майкл был явно заинтересован сюжетом, а для меня фильм являлся фоном, потому что все мысли забиты тем, как я обожаю его — своего Майкла Тёрнера — и просто не могу насмотреться на любимые черты лица. Как бы ни хотела, но я не могла в него не влюбиться, и за маской «я самый крутой парень этой школы и имею за плечами толпу поклонниц» я разглядела ту самую душу, в которую и влюбилась до беспамятства. Самый популярный ученик школы, с туповатым другом и бывшей девушкой-стервой встретил меня в первый же день и сказал, что я буду повторять его имя ни раз. Чего? Не слишком самонадеянно? Как оказалось потом: самонадеянно, даже очень. Кто бы знал, что однажды столкнувшись с ним лоб в лоб в школе, мы станем парой на такой большой промежуток времени. Да не просто парой, а единым целым, которое не существует, расколовшись на две части. Время отлично дало нам понять это, потрепав наши судьбы в забытом Богом городишке. Я до сих пор со смехом вспоминаю нашу первую встречу и даже сейчас, поглаживая его по волосам, широко улыбаюсь. «— Эй, смотри, куда прёшь! — Сам смотри куда прёшь, урод!» Я была наполнена такой злостью, что могла стукнуть Тёрнера по голове, и посмеялась бы в лицо тому человеку, который бы мне в тот день сказал, что я с этим «уродом» пройду огонь и воду, став счастливой женой и взяв себе его фамилию. Я и этот болван? Мне тогда это было бы трудно представить. Я ненавидела людей подобных ему и обходила их стороной. Самоуверенные лжецы, нахалы и моральные уроды, считающие себя лучше всех людей вместе взятых. Майкл Тёрнер был таким, но всецело принимал свою натуру. И я её тоже приняла, потому что без этого не смогла полюбить и узнать, на что он готов ради того, кто ему дорог. Мне казалось, что по началу наши отношения были идеальны. Первый поцелуй на солнечной поляне, среди благоухающих цветов и мягкой травы, под особенно облачным сентфорским небом, о котором Майкл так красиво рассказывал. Держась за руки, мы сбегали с уроков в кино или кафе, часами там разговаривая и ненасытно целуясь. Моя первая интимная близость была именно с ним. И как после такого ему не довериться? Я верила его словам на моей первой вечеринке в школе, что он не отпустит меня ни за что. И я, очарованная влюблённостью, и в силу своей жизненной неопытности, не замечала подвоха. Но потом наружу вылезли все потаённые секреты его жизни и моё доверие к нему стало рушиться на глазах. Я понимала, что нужно сделать осознанный и ответственный шаг, который повлияет на наши жизни. Либо дать ему шанс и попробовать понять, принять таким, какой он есть, если я так сильно его полюбила, либо вычеркнуть Майкла из своей жизни, позабыв навсегда красивые слова, сорвавшиеся с зацелованных губ. Сделав шаг навстречу, я перевернула наши судьбы вверх-дном, за что и благодарна той себе. Но всё сразу не пошло так гладко, как я себе представляла. После того откровенного разговора в классе, мы столкнулись с новыми проблемами и испытаниями, проверяющими на прочность наши отношения. Мы оба натуры патетические и непостоянные, нам были нужны крышесносящие эмоции, вечные встряски и американские горки в отношениях. По крайней мере, это для меня было нормальным и привычным в те годы, и я бы умерла от крайней нежности, стабильности и любви до краёв, если бы всё это было у нас тогда. Сейчас такое есть, но редко, возраст уже не тот, чтобы любить так страстно и самозабвенно, хочется спокойствия, заботы и объятий, чем кричать до утра, а потом громко мириться весь день. Мы то взрывались от чувств внутри, выпускали всю злость, кричали и ненавидели самих себя, то обнимались и целовались до трещинок на губах. Я клялась себе, что в этот раз не прощу, и била по его щекам ладошкой, оставляя красный след от пощёчины. А потом пугалась, закрываясь руками, что он замахнется и ударит в ответ. Но такого никогда не происходило, потому что в тот момент жизни я слишком плохо знала его. «Глупая, глупая Сара» — так говорил Майкл и обнимал меня, руша страшную картинку в моей голове. И также часто у нас были моменты с теми светлыми чувствами, когда любишь его больше себя и всего мира в целом, когда хочешь тонуть в любви и созерцать его счастливые зеленые глаза. Мне было шестнадцать, ему восемнадцать, старый поезд и неизвестное будущее — так началось наше «мы». И моё сердце замирает, когда я думаю, что бы случилось, если я бы так и не осмелилась позвонить ему в тот вечер. Это был новый этап жизни, показавший насколько мы готовы жертвовать и меняться в лучшую сторону. С нашим возрастом росла прочность отношений. Мы работали над ними каждый день, кропотливо трудясь, чтобы сейчас понимать с полуслова и уживаться вместе, не поубивав друг друга. Было сложно и нестерпимо больно, порой обидно и страшно. Но спасибо упорству, умению прощать и сострадать, смелости и, конечно же, искренней любви. Я думаю, что мало изменилась за всё время, но зато Майкл вылепил себя сам, начиная с худшей версии, и показал мне, на что готов ради нас. И теперь могу сказать с полной серьёзностью: с ним я чувствую себя, как за каменной стеной, огораживающей от бед и разочарований, готовой защитить меня от всего на свете. В нём я абсолютно уверена и буду уверена всегда. Почти невесомо я провела пальчиками по контурам его татуировок из шального прошлого. Совсем такие же, не выцветшие, напоминающие те лихие времена, когда мы состояли в «Чёрных драконах», гоняли на мотоциклах и в старом гараже играли в карты на раздевание. Молодость у нас была безумная и наполненная воспоминаниями, хоть отбавляй. Зато сейчас есть что вспомнить и посмеяться на кухне за кружкой чая. Нам почти по тридцать лет, а задницу всё ещё тянет искать приключения. Привычка. Я плавно убрала руки с загорелой кожи и потрепала Майкла за щёки, быстро примкнув к губам, потому что он сейчас начнёт возражать. Раньше у него были острые скулы, а теперь он милый щекастик, которого грех не потрогать. — Сара! — воскликнул он, смеясь сквозь поцелуй. Ну, я же знаю, как ему это нравится, поэтому чмокнула в каждую щеку по очередности и обняла за голову, ближе прижимая к себе. Он, кажется, сейчас задохнётся от объятий. — Ты меня задушишь! — Если только от большой любви! Закинув руки назад, он ухватил меня за туловище и качнулся, заваливая на бок, чтобы высвободиться. Не поняла, как всё произошло, но Майкл уже нависал надо мной, мягко целуя в кончик носа. — Ой, ну, всё, хватит, — я смеялась и слишком вяло сопротивлялась, упираясь руками в мускулистую грудь, — Я сейчас чихну… — завертела головой, избавляясь от его рук, которые держали мою голову в одном положении. В носу засвербело и начало зудеть. Я вдохнула глубже, потом ещё и ещё. Раз. Два. Три. — Апчхи, — с облегчением выдохнула и сморщила нос, — Ой. Его прорвало на смех, наверное, чихнула как тюлень. — Будь здорова. А теперь посмотри туда. Он посмотрел на пол. Во время моих брыканий я задела ногой чашу с попкорном и теперь он красовался на полу, хаотично рассыпанный. — Свинюшка Сара, — улыбнулся. Я со страдальческим стоном опустила голову на подушки и жалобно взглянула на него, надув губы. Майкл навалился всем телом на меня, прижимая к дивану и не давая возможности пошевелиться, хрипло сказал на ухо: — Сама убирать будешь… Неожиданно быстро он прикоснулся к моей шее, показательно рыкнул, будто хищник напал на свою жертву. Я залилась смехом, потому что снова стало щекотно, и обвила ногами его талию, скрестив их у него на пояснице. Пока он покрывал моё лицо поцелуями, не пропуская ни один участок, я могла гладить его по голой спине и бокам, чуть карябая ногтями. Лицо горело от мягких прикосновений его губ, а тело просило больше, чем просто ласки, и я прогнулась в пояснице навстречу ему. Майкл приподнялся надо мной, поставив руки по обе стороны, и нежно заглянул в мои серовато-голубые глаза, напоминающие по его словам то самое сентфорское небо. Ухмыльнулся. Мне показалось или его лицо реально выражало долю грусти, но почему? — Ты с годами совершенно не меняешься, — тихо заговорил он, стягивая пижамные шорты с меня. — И это тебя расстроило? Я приподняла бёдра, чтобы облегчить ему задачу, и сама сняла через голову футболку, кинув её на пол. Он отрицательно мотнул головой и развёл мои ноги, поцеловав в каждую коленку. Дыхание спёрло и вот я снова вижу его над собой. Сильные плечи, рельефные мышцы на руках, напрягающиеся при движении. Накаченные кубики пресса, которые я ладошкой плавно поглаживаю вверх-вниз, немного не доходя до резинки его домашних штанов. Крепкая и ровно вздымающаяся грудь, его горячее дыхание. Чувствуется мятный запах бальзама после бритья и еле уловимый аромат геля для душа. Хочется лежать под ним, чувствовать прикосновение кожи к коже, ощущать тепло тела и не отрываться от него ни на секунду, прижимаясь всё ближе. Майкл накрыл поцелуем мои губы. Таким лёгким и аккуратным. А потом, чуть оттянув нижнюю губу, спустился поцелуями ниже, плавно скользя до груди. Сильные мужские руки на считанные секунды смяли её в ладонях и сразу же провели дорожку мягких прикосновений по моему животу. Внизу стало нестерпимо жарко, и я заёрзала, прижимаясь своим пахом к холмику, уже видневшемуся в его штанах. Горячее дыхание ощущалось на коже внутренней стороны бедра. Я перестала дышать, понимая, что он хочет сделать. По телу прошлась волна мурашек, и из приоткрытого рта вырвался стон, когда он прикоснулся к возбуждённому бугорку. Раздвинув ноги чуть шире, я запустила пальцы в грубые каштановые волосы, придерживая и направляя его голову. Майкл начинал с осторожных движений, ловил язык моего тела и вслушивался в каждый стон, сорвавшийся с искусанных губ. Через несколько минут он поймал идеальный темп, и я уже металась на подушках, сжимая грудь в своих руках и оставляя красноватые лунки от ногтей, когда ощущения становились ярче. Совсем немного и я бы сотряслась дрожью, усиливая хватку в его волосах, но он отстранился и, вытерев свои губы, в который раз за этот вечер настойчиво впился поцелуем. Поцелуй приобретал страсть и дерзость. Мы целовались ненасытно, забывая вдыхать, а потом жадно вбирали воздух в лёгкие, дыша друг другу в рот. Я не пожелала бездействовать, лёжа на спине, и села, а потом мягко толкнула его в грудь, укладывая на лопатки. Моя инициатива не была принята с удивлением, и Майкл закинул руки за голову, довольно улыбаясь. Я перекинула одну ногу через него и села сверху. Отрывисто и влажно целовала мускулистую грудь, щекотно касаясь её набухшими сосками. Без промедления стянула жутко мешающие штаны и насадилась на вздыбленную плоть, закусив нижнюю губу. Он стал помогать, совершая толчкообразные движения мне навстречу, и вытянул руку вперёд, переплёл наши пальцы. Глубоко вздохнув, я запрокинула голову назад, двигая бёдрами в такт и опираясь на его руки, наслаждалась и утопала в неге блаженства. Мы уловили темп сразу же, потому что за столько лет вместе выучили его наизусть, понимали язык тел и доводили друг друга до блаженства, зная все наиболее удачные приёмы ласк и чувствительные места. С течением времени мы учились познавать реакции кожи и тела, запоминали самое яркое и удачное, а потом использовали в сексе, чтобы сделать его более чувственней и приятней для себя и партнёра в целом. Вся нежность и чуткость в один миг куда-то пропали и мы настолько погрузились в данное занятие, что, остервенев, полностью отдавали себя, не желая чего-то взамен. Мне нравилось преимущество этой позы, что я могу полностью контролировать ситуацию и делать, как я захочу, насаживаться, насколько мне будет удобно и доминировать над ним в этот вечер. Чтобы ощущения становились ещё красочней, я наклонялась вперёд и продолжала двигаться. А когда совсем выбивалась из сил, то он сам брал процесс под контроль, взяв в руки мои ягодицы и приподнимая их, и я ложилась на него животом, тихо постанывая на ухо и цепляясь руками за грубую ткань дивана. Движения стали уверенными, резкими и быстрыми, а давно сбившееся дыхание не имело возможности выровняться. Последние секунды нестерпимого наслаждения, которое одновременно хотелось прекратить и продлить, и кубики пресса на его животе напряглись, а он расслабленно опустил приподнятую до этого голову на диван. Я же продолжаю слишком медленно и не торопясь двигаться на нём, помогая себе рукой достигнуть той точки апогея. Забота полностью удовлетворённого Майкла вновь выбилась наружу, и он одной рукой придержал мой локоть, чтобы мне было легче, а другую положил на бедро. Стон вырвался из груди, и я обмякла, чуть подрагивая. Внутри образовалась лёгкость, приятная пустота и сладкая пульсация в напряжённых мышцах таза. Я потянулась к нему, и наши губы сомкнулись в уставшем, но желанном поцелуе. Он погладил меня по острым лопаткам и накрыл нас пледом, лежавшим на спинке дивана. Я люблю такие моменты за запах тел, который появляется после близости с любимым человеком. Он почти не ощущается для обоняния и его нельзя как-то конкретно описать. Можно просто лежать и обниматься, довольствуясь медленными минутами счастья. Поглаживать кожу и затуманенно смотреть друг другу в глаза, чем, в общем-то, мы сейчас и заняты. — Так что, с какими глазами мы хотим детей? — спросил Майкл и разрушил хрупкую тишину. Приподнявшись, улыбнулась в ответ, я хитро прищурила глаза. Всё же вспомнил, что я ему говорила во время просмотра фильма. — Зелёными… — невольно представила ребёнка с глазами, как у него, — Думаешь, пора? Он склонился к моему уху и, отодвинув волосы, сказал на грани шёпота: — Однозначно.