Очевидцы

      Голова монотонно гудела. Мысли будто застилал густой туман, мешая сосредоточиться на чём-либо кроме здесь и сейчас. Привычное ощущение, неприятное, но желанное. Благо, работе это никак не мешает, и потому на похмелье Артура никто не обращает внимание.       Руки однообразно возят шваброй по полу. Вперёд-назад, вперёд-назад… снять тряпку, выжать в ведре, нацепить обратно. Вперёд-назад. Простой процесс полностью забирает на себя всё внимание, а гул не даёт лишнему проникнуть сквозь пелену. Оно так правильно, только Артур и уборка.       — Привет, меня зовут Эван!       Из-за чужого голоса он едва не уронил свою швабру. Ухватившись в ту как в спасательный круг Артур ответил заученную фразу:       — О, привет Эван? Я — Артур Митчел, первый день тут, буду работать уборщиком.       Он даже не уверен, действительно ли был тут первый день. Не сказать, чтобы Артур антисоциальный тип, или что-то вроде, но вести беседы с непонятно кем у него не было ни малейшего желания. Увы, грубить с его должностью это дело не просто глупое — опасное для жизни, потому он по честному попытался выпрямиться и сфокусировать взгляд на своём собеседнике.       — Что с твоим лицом? Откуда эти синяки?       Дальше — хуже. Этот допрос приносил почти физическую боль. Ну отпраздновал он немного, ну подрался с кем-то, этому какое дело? Тем более что неприятности Артур принципиально не запоминает. Язык без участия головы нес что-то про свадьбу, честь и начальника. Отстали от него только когда допытались до ключа, который у него как-то оказался в кармане. Или не отстали. Вроде, после этого последовали еще какие-то вопросы. Без разницы: в руках лежала надёжная рукоять швабры, а стук шестерней странного механизма под боком гармонично дополняла ослабший гул в голове.

***

      С уборкой в кабинете начальника Артур справился в рекордные сроки. Как только он услышал голос этого человека то понял: ему ни в коем случае нельзя перед ним светиться, если он хочет остаться цел.

***

      Артуру уже доводилось убирать место проведение казни.       Не сказать, что он чётко помнил эти дни — обычно он после этого усерднее налягал на алкоголь. Но вытирать с холодных плит чужую кровь ему доводилось. К счастью, непосредственно во время казни он пытается не присутствовать и вообще об этом не думать. А если и трупы уберут до его прихода, то тогда вообще можно сделать вид, что опять какой-то неряха разлил гранатовый сок. Благо, чувство запаха он себе напрочь убил ещё в школе.       Он не знал, что сегодня будет проводиться казнь. Просто в какой-то момент вокруг него начала собираться толпа и громкоговоритель что-то объявлял про Суперигру. И люди начали прыгать в Измельчитель.       Название машины, до этого момента забытое как имена людей вокруг, резко вспыхнуло в сознании под шум криков, перемалываемых костей. Действительно, измельчает она основательно. Страшно и подумать, что людей от этих зубьев отделяет тонкая перегородка, которую он вчера усердно драил.       Люди разошлись. Стук не прекращался, и теперь он был каким угодно, но не успокаивающим. А гул в голове слишком тихий, чтобы его заглушить. До конца дня Артур ни разу не поднял взгляд со своей швабры.

***

      Парень, чьё имя он не запомнил как и множество других, о чем-то говорил с этой доброй женщиной. Артур его вообще помнить не хочет, но этот голос каким-то образом въелся в подкорку мозга, заставляя вздрагивать, доносясь сквозь стук Измельчителя с другого конца моста. Этот голос не был злым, или даже неприятным, даже наоборот — отвратительно мелодичный.       Он не был уставшим. Артур у всех кого мог вспомнить слышал тяжесть в голосе. В этой стране лишь у самых маленьких нет никакого груза, тянущего за собой в непроглядную мглу. Кто-то носил свой груз с безнадегой, кто-то — с гордостью. Голос же этого будто прилетел с того света и был совершенно чужим.       Сейчас голос играл, будто бы выступал в театре. Артур когда-то работал уборщиком в театре, пока тот не закрыли. Этого парня туда точно взяли бы с распростертыми объятиями. Артур не улавливал суть разговора, но слышал это предвкушение актёра, который вот-вот дойдет до кульминации представления.       Женщина расплакалась. Зачем-то благодарила этого актёра. Куда-то ушла. На следующий день она не вернулась и Артур отстранено надеялся, что с ней всё хорошо. А вечером в очередной раз напился с чётко поставленной целью: забыть её.

***

      Следующим пропал итальянский шкаф. Тот который до этого момента жил в Министерстве, ни разу его не покидая. Артур ещё когда впервые услышал его едва различаемый акцент удивился: что у них в Хельмере забыл итальянец? Впрочем, он привычно отмахнулся от собственных вопросов и попытался того забыть.       В последний раз он видел его в женском обмундировании. Платье, парик, а главное — косметика, всё было доведено до такого уровня, что если бы не обронённое знакомым басом «простите» когда они столкнулись, Артур в жизни того не узнал, даже не будь у него проблем с памятью.       Актёр весь оставшийся день звучал настолько довольным, будто организовал выступление для самого Вождя и произвёл фурор. Ну, а он что? Он продолжил тихо убирать, понимая, что он узрел какой-то настолько безрассудный план, что тот не имел шанса на провал.

***

      Актёр скинул в Измельчитель тележку. Из зубьев донёсся тихий сдавленный всхрип. Артуру показалось. Но вечером он залил в себя на полбутылки водки больше.

***

      Актёр вышел из кабинета начальника. Непривычно растрепанный, с ошалевшим лицом и едва заметными красными пятнами на жилетке. На чей-то осторожный вопрос, всё ли с ним в порядке, тот слишком широко улыбнулся и заявил, что всё просто отлично. Артур пожалел, что не взял с собой бутылку на работу, и что забыть он сможет только вечером. К чёрту. Лучше думать что тот с начальником просто потрахался.

***

      Артур не помнит его имени, но сразу замечает, что Актёр исчез с этажа. В стеклянных кабинках остались исключительно странные неживые люди. Позже оказалось, что того просто перевели на другой этаж. Но заглядывать время от времени к начальнику двенадцатого он не перестал.       И каждый раз когда до ушей Артура доносился этот слишком лёгкий голос, в груди вспыхивала обида, что ему не дают забыть его навсегда.