Подари мне гору с пещерой внутри

Упираясь коленями в основание ограждения из рабицы на «Аэроспейс», Илья глядел на удивлённого и раздосадованного Наполеона Соло и думал, что он показушник и вообще смешон, но не забывал, однако, что он лучший в ЦРУ. В Риме Наполеон ему не нравился. Он от пяток и до макушки был олицетворением всех качеств, которые Илья презирал. И вовсе не из-за разницы менталитетов или политических взглядов. Просто Наполеон был не способен отделить личное от дела. Сидя напротив него в прибрежном кафе Западного Берлина, зло цепляясь пальцами за собственные колени и во многом ориентируясь на холодный голос Олега, удерживающий его на ровном ходу, Илья не хотел даже смотреть на агента Соло. Илья скользил слепым взглядом по растушёванному дождём пейзажу, словно стараясь подменить образ Соло безмятежно-бюргерским видом. Вспомнился Большой пруд в Московском зоопарке, абсолютно такой же был спуск к воде. Соло перед ним кривлялся, по-другому не скажешь. Округлял глаза, вскидывал брови, поджимал губы, хоть пиши с него пособие по психологии лжи. От голоса своего куратора он гримасничал так, что прямо сейчас хотелось отправить его в разведшколу. А её, как понимал Илья, он пропустил. Рванул в своей карьере с места в карьер. Илья прокатывал взгляд по его гладко выбритому лицу, по драматично выплясывающим на нём эмоциям, и снова смотрел в сторону. Сандерс не нравился и Илье. Рожа у него была хитрая, откормленная на казённых харчах и, на первый взгляд, абсолютно взяточная. Но и в нём чувствовалось нечто более глубокое. Как минимум то, что он умел грамотно держать поводок. Илья понимал неприязнь Соло к куратору (который не убрал рук со своего хрена, пока Илья ломал его человеком стены туалетных кабинок), но всё равно осуждал её проявление. В этом выражался первейший признак непрофессионализма. И вот с ним Олег предлагал ему работать? Конечно, Илье и раньше приходилось иметь дела с другими разведками, но вставать в одну связку именно с этим американцем не хотелось. Порой у судьбы бывало поганое чувство юмора. Илья сжал челюсти и снова немигающе уставился на уток. Судьба говорила в его голове голосом Сандерса. Он лучший у нас. Ты лучший у вас. Пройдите оба в правый угол ринга. Самый результативный агент Управления не сводил с него глаз. Илья готовился к худшему, но всё равно не ожидал встретить столько гонора. Подготовиться к Наполеону Соло оказалось невозможно. А ночь из-за него и так выдалась бессонная. Наполеон Соло хмурился, глядя на фотографии Винчигуэрра, морщился при упоминании Муссолини и игнорировал своего куратора. А Илья представлял розовых московских фламинго, скользящих сквозь рябь немецкого пруда. Он только единожды скривился сам. И даже не когда сверху папки с орлом легла фотография фройляйн Шмидт, которую он вчера упустил. Судьба смеялась ему в лицо. Она говорила: я даю тебе ещё один шанс, агент Курякин. А ты не ценишь. Не сиди сейчас американец напротив тебя, твоё задание было бы провалено. Нет, он скривился, когда Олег сказал: — Выбора нет. Придётся работать вместе. На стол опустилась голубая, как конфетная обёртка, бобина, а Олег, словно почувствовав, бросил короткий взгляд на Илью. Розовые фламинго отразили в оперении небо. Олег мог бы сообщить ему и заранее. Илья не понимал, к чему это было: стравить их с Соло в туалете, как двух псов. Дело в Сандерсе, сказал себе Илья, у них свои счёты. Но это не собачьи бои, и кураторы им не хозяева. Однако Илья не злился. Он никогда раньше не оспаривал методы и приказы куратора. И сегодня не собирался. Олега Илья слушался беспрекословно. Сжимал зубы, отводил глаза, но с самого того момента, как Олег назвал американца его напарником, готов был покориться и пойти на треклятое сотрудничество. И Соло сразу смекнул, насколько Илья подчиняется своему куратору. Но действовать решил напрямую. Хотя и не смог промолчать, что польщён, как высоко Илья оценил его «железные яйца». Когда же он начал говорить про его мать, Илья отстранённо отметил, что в ЦРУ попало то его досье, где указан эдипов комплекс. Холодным умом шахматиста Илья понимал, что может переиграть Соло в его же игре: если позволит ему считать так, как будет удобно самому Илье. Только вот тремор не унимался. Но тремор он даже не заметил, пока Соло не обратил внимание на метроном его пальцев. Холодным умом Илья понимал, чего добивается Соло, а потому резко поднялся, перевернул стол и взглянул свысока, одаривая его своей слабостью с широкого плеча. Илья играл, вот только внутри клокотало по-настоящему. А американец ещё успел подхватить со стола свой американо! И смотрел снизу нагло. «Уважение — штука приобретаемая», — подумал Илья. Так завязывалась одна из самых важных историй в его жизни. Коммунист, беглая немка и мошенник-американец. Три безумца под началом опиумного наркомана. Понятно, почему Уэйверли так долго не удавалось выбить разрешение на создание А.Н.К.Л. *** На одной из 40-х улиц, НЙ, апрель, 63 год Штаб-квартира напоминала Наполеону бомбоубежище для светил вычислительной науки — застрельщиков будущего века, как был уверен каждый из них. Но, оглядывая громоздкие, лишённые изящества компьютеры, он в этом сомневался. Если двадцать первому веку суждено царствовать на какой-то новой, неживой и растерявшей элегантность планете, то он рад остаться в двадцатом. Казалось, в типичном многоквартирном браунстоуне с гаражом по левую руку и закрытым заведением «The Masque Club» по правую протекает мирная жизнь сливок нью-йоркского общества, на самом же деле внутри здание агентства скорее походило на фантастический форпост затерянных в космосе пионеров глубокой разведки. Космический век пел в каждом коридоре, кресле, кабинете и даже в лакированных сапожках длинноногих связисток. Шедший рядом Илья держал выправку, сохраняя, как и полагалось, видимость непроницаемого советского покорителя космоса, но исподтишка тоже бросал вокруг любопытные взгляды. Технику он любил. Интересно, он хотел бы зарыться в неё с таким же рвением, с каким Наполеон — в юбки красоток из секретариата? Илья сосредоточенно разглядывал коридор с ответвлениями дверей и переходов — переулков! Они как будто попали в подземный город. Ещё одну сеть сабвэя под Нью-Йорком. Может, неверны сказания о гипербореях, и вместо того чтобы пить вино и петь песни, они на самом деле промышляют разведкой? Илья уже, возможно, рисовал в голове примерный план штаба. Наверняка он и тайные помещения нанёс на него с минимальной погрешностью — от пулемётов под крышей гаража до подземного водного тоннеля, проложенного под зданием ООН до самой Ист-Ривер. Бомбоубежищем штаб и был, и русский агент КГБ, с профессиональным интересом замерший в его чреве, как нельзя лучше олицетворял философию международной шпионской организации. Враг моего врага — мой друг, ведь даже Советы и Штаты объединились перед лицом превосходящего зла. Кстати, по примеру этого самого зла. Наполеон почти неуловимо ухмыльнулся, но Илья заметил. Он контролировал окружающую обстановку куда больше, чем казалось на первый взгляд. Ухмылка превратилась в настоящую улыбку, неширокую, но честную, личную. «Америка в одной лодке с Россией?» — изумлялась Габи, совершая варварский набег на модный бутик Берлина. Бери выше, дорогая! — Что такое? — спросил Илья. Не настороженно, а негромко, едва наклонив к нему лицо, по-дружески интимно. Наполеон понял: Илья ждёт, что с ним поделятся какой-то тайной шуткой, которая невольным сообщничеством отделит их двоих от всей штаб-квартиры. Наполеон сориентировался быстро: — Видел наверху портного? Я слышал, провинившимся агентам ставят внеочередное дежурство в ателье[1]. Глаза Ильи потеплели, похоже, он поверил. Не в саму выдумку, конечно, а в то, что в организации ходит такая байка. *** У Ильи было счастливое детство в номенклатурном доме. Кухарка, няня и личный водитель обеспечивали быт, видные политические деятели и люди околоискусства собирались за ужинами, его мать играла в теннис и шила платья у Ламановой, а отец курил папиросы с джигитом на пачке и дважды в неделю ездил на ближнюю дачу. Откуда дошколёнку было знать, что большинство людей в стране живёт совсем по-другому? Откуда ему было знать, что и его родители просыпались по ночам от шагов и шума лифта в подъезде? Да и никого вокруг него не смущала такая роскошная жизнь. Потом случилась война. Он уже перешагнул первый десятилетний рубеж. Как много он, казалось, повидал, как много знает, сколько теперь всего понимает. Николай ещё успел эвакуировать семью до «московской паники[2]» и ушёл на фронт. Илья запомнил войну невыцветающими от времени кадрами: посеревшие стены Кремля, спрятанные звёзды, баррикады на неузнаваемых улицах, бомбардировки, прожекторы в небе и бомбоубежище. А ещё «чёрный снег» в сентябре сорок первого: эвакуируемое правительство сжигало документы. Именно такой он видел Москву в последний раз. Именно такое воспоминание увёз с собой в эвакуацию. Последний раз отца он видел на оцепленном военными перроне, когда из города вывозили детей до двенадцати лет. Марину Курякину с сыном отдельно — с семьями других видных партийных работников. Уже немолодой, гладковыбритый Николай улыбался им облегчённо и прятал в кармане жены спецпропуск на поезд. В эвакуации Илья быстро научился держать удар уже за одно то, что был балованным «москвачом». Когда же не тронутого в Большой террор отца Ильи забрали с фронта, стало совсем невыносимо. Илье было одиннадцать, и вся его прежняя жизнь в одночасье обернулась довоенным воспоминанием. «Тебе повезло, птенчик, — говорила бабушка, в прошлом, между прочим, гордая революционерка, жена гордого революционера. — Ты прожил старой жизнью достаточно, чтобы успеть осознать её и запомнить». Многие годы он сильно сомневался в том, что это было везение. До сих пор он помнил, как его злило, поражало, приводило в ярость то, как безропотно мама и бабушка приняли произошедшее с отцом и со всей их семьёй. Как не сражались и не пытались отстоять своё, законное, родное. Илье быстро пришлось понять, что ничего «своего» в Стране Советов у них быть не может, а ничего «законного» у Николая Курякина — и подавно. К двадцати двум годам выпускник Бауманки Илья Курякин повидал многое. Инженерные факультеты МГУ и МВТУ считались связанными с обороной, а потому такому неблагонадёжному абитуриенту пришлось очень сильно постараться, чтобы доказать свою преданность стране. Война, суровое школьное отрочество, изменившаяся после ареста отца мать, вечный позор отцовской фамилии, от которой, было и такое, Илья одно время хотел отказаться, потом отчаянное поступление в один из лучших технических вузов страны. Именно то, что он сумел, поступил, пробился, снова почти стал частью системы, и привело его после окончания Бауманки в разведку. Заметили. Дали шанс. «Товарищ Хрущёв закрыл глаза на твоё прошлое. Товарищ Хрущёв совсем не Сталин, он ведёт страну в светлое будущее». Умелая обработка, и вот уже Илья — верный пёс на страже Советов. Тогда же он узнал о том, что Николай Курякин не был жертвой сталинского колеса, и блеск их «прошлой» жизни объяснялся, как ловко ввернул Соло, расхищением партийных средств. Но от других, часто невинно оговорённых, «вредителей» Николая отличало то, что он был виновен. Так Илья оказался сыном вора. Потом, после смерти единственного советского небожителя, когда борьба за власть закончилась окончательной победой обелившего своё имя Хрущёва и стала зарождаться оттепель, Илью это касалось мало. Самому молодому, но уже лучшему агенту специального подразделения КГБ дали выезд, допустили до гостайн, отправляли в капстраны первого уровня и во всей этой суматохе перестановок во власти слишком ослабили его цепь. *** НЙ, июнь, 63 год В спортивный зал они с Соло договорились пойти давно, но добрались до него только спустя три недели после расквартирования в Нью-Йорке. Успели по пути заскочить в Осло, спасти от Т.Р.А.Ш. новенькие норвежские фрегаты и посетить открытие музея Эдварда Мунка. Прямо из зала их и сорвали на новое задание. Личной жизни у них не было по определению. Илью это вполне устраивало. Да и какая у него тут могла быть жизнь? Приударить за девушками из штаба или зарядить рассаду на подоконнике казённой квартиры? И девушки, и растения требовали времени, которого он не мог им дать. Илья бы никогда не приударил за девушкой только для того, чтобы потом уйти в поле на месяцы и разбить ей сердце. Пускай местные секретарши и строили из себя акул мужского мира, он прекрасно знал, что это были нежные создания. Он мог позволить себе близость только иногда во время миссий. С равными: с другой разведчицей или с кем-то из своих завербованных агентов. Принципы оставались единственными константами Ильи Курякина, но даже его принципы были весьма гибкими. Нельзя раз за разом успешно спасать мир и быть моралистом. Личная жизнь Габи тоже не особо клеилась. Общую личную жизнь они с Ильей наладить и не пытались, чем весьма порадовали ковбоя. Тот как-то заметил, на одном из особо щекотливых заданий: — Я бы не стал с вами работать, имей ты на Габи после Рима серьёзные планы. Наполеон не мог так легко простить ей предательство. Илья об этом думал только одно: если бы они с ковбоем не были так увлечены войнушкой друг с другом, ей бы не удалось их провести. За своим русско-американским соперничеством они не видели ничего дальше собственного носа, и их обвела вокруг пальца девчонка из гаража. Вся жизнь Габи теперь сводилась к работе. Она решила освоить шпионское ремесло в совершенстве и стремилась дорасти до их Второго отдела — полевых операций. Ей претила должность младшего агента, она тоже метила в акулы мужского мира. Илья думал, что у Габи может получиться, Соло держал комментарии при себе. Её принципы, кажется, были даже более гибкими, чем они могли себе представить. Зато личная жизнь Наполеона цвела и пахла. Иногда очень даже не метафорически — от ворота его сорочки. Или спортивной майки. — Да ты издеваешься! — возмутился Илья, когда спустя долгие десять минут всё-таки опрокинул Наполеона на мат. Он тренировал его по-своему. «Это особая метода КГБ? — спросил его Наполеон, когда устал бродить вокруг, но так и не смог коснуться Ильи ни разу. — Бесконтактная?» Когда что-то шло не по плану Наполеона, он просто и без сожалений план менял, полагая, что мало что в жизни в действительности стоило того, чтобы за это цепляться. Разумеется, он стал Илью изводить, чтобы тот сорвал свою холодную маску тренера и, как обычно, по-курякински, пошёл у него на поводу. Потому что Наполеон делал выпад вперёд, Курякин — ловко уходил от удара. Поначалу это было весело, остро. Курякин лукаво смотрел из-под бровей, подначивая и как бы спрашивая: это всё, чему тебя научило твоё ЦРУ? Глаза его, окаймлённые густыми ресницами, сверкали влажным блеском азарта, живые до невозможности. Наполеон быстро понял, что сегодня ему не удастся долго маяться дурью, и стал тащить из рукава свои немногочисленные боевые козыри. То, чему его действительно научили в жизни. В основном на улице, а не в Управлении. Это Илья был у них золотым мальчиком КГБ. Наполеона на службу взяли по «блату», и посещать занятия ему не довелось. Ему и на войне-то не досталось особой муштры: он узнал, что такое охота за сокровищами, а потом союзные войска вошли в Берлин — о чём Курякин всегда помнил и к чему апеллировал намеренно, раззадоривая и его, и себя. Но и здесь Илья великолепно блокировал все его удары, раскусывал хитрости и выворачивался, как грёбаная юла. Десять минут неоценённых стараний, и Наполеон сам пошёл у него на поводу, отнесясь к делу серьёзнее. Они друг друга стоили. — Ты когда-нибудь слышал о Гогене, большевик? — спросил Наполеон, намеренно употребляя прозвище. Он встряхнул головой, закинул назад выбивающуюся чёлку и поглядел с лучезарной насмешливостью. Сука, издевается. Илья смотрел в ответ спокойно и не вёлся. — Это кратер на Меркурии? Если ковбою хотелось поиграть в невежественный пролетариат и американского искусствоведа, то Илья резво отвечал ему в масть. Наполеон взглянул недоверчиво и залучился ямочками на щеках. Они друг друга прекрасно поняли. — Нет, мой дорогой комми, — и он вновь предпринял попытку (безуспешную) атаковать. — Это художник. Знаю, ты не любишь импрессионизм. Но постимпрессионисты — это совсем другое. Тебе понравится. — С чего взял, что не люблю? — в глазах Ильи горел интерес. — Догадался. Наполеон попробовал сделать подсечку и почти задел его, но Илья всё же успел отшатнуться. Покачнулся, но виртуозно устоял. На его губах расплылась довольная ухмылка. Наполеон глядел на него с жадностью, в крови там-тамом стучал адреналин. Их боевой танец был похож на прелюдию. — Импрессионистов, а также постимпрессионистов очень любил один немецкий коллекционер, — продолжил Наполеон. — Может быть, ты слышал это имя? Отто Кребс. Илья напрягся, взгляд затвердел. У него была хорошая память на имена, которые проходили по известным ему операциям КГБ. Отто Кребс. Это имя он определённо слышал. Наполеон прекрасно умел читать по его лицу (когда Илья позволял). — В 20-х Отто был успешным немецким предпринимателем. Охмурял красавиц и обожал французскую живопись. В общем, полная противоположность тебе — неудивительно, что ты о нём не знаешь. Илья больше не улыбался. Задет не был, но внутри покалывало: Соло вздумал обсудить операции контрразведки в спортзале? Он хотел было огрызнуться, но не успел: Наполеон в очередной раз кинулся на него и теперь почти достал. Илья немного потерял концентрацию. Наполеон, однако, улыбался так широко, что Илья остыл. — Когда в следующий раз поедешь домой в отпуск, — сказал Наполеон рядом с ним, и Илье почудился шлейф какого-то дивного, но не сочетаемого с ним аромата, — загляни в Эрмитаж или Pushkinskiy. Я не понаслышке знаю, что там ты сможешь взглянуть на коллекцию Отто. Нашёл, чем брать. Илья немного расслабился. Ковбой всего лишь дразнил его сплетнями о трофейном искусстве. Факты общеизвестные, темы безопасные. Да, покидая завоёванные территории, советские войска прихватили несколько трофеев. Не ковбою их судить. — Не понаслышке? — переспросил Илья, выразительно вскинув брови. Глаза Наполеона довольно засверкали. — Как ты думаешь, — он прошёлся пружиня по мату и глядя искоса, — Советы когда-нибудь снова увидят Янтарную комнату? Илья стиснул зубы. Вот же зараза! Но в ответ и сам сделал по мату круг, повёл плечами, распрямил их. Напомнил о своём впечатляющем росте. — А что, ты хочешь позвонить в Москву и помочь наводкой? Наполеон улыбнулся: удовлетворённо, почти томно. — Боже упаси! Начинать реституцию — всё равно что открывать шкатулку Пандоры. Он неожиданно саданул Илью в самом что ни на есть уличном стиле и задел! Задел! Его ликованию не было предела. Особенно учитывая то, как удивлённо Илья распахнул глаза. — Ногу так не выставляй вперёд, ковбой, — посоветовал он. — Мне будет удобно подсечку сделать и повалить тебя. И этого бы мне хватило, чтобы завершить бой. — Я помню. Сложно забыть, как ты обхватывал меня ногами в берлинском туалете. Такой гибкий, просто герой «Олимпии» Рифеншталь. Илья предупреждающе покосился на других мужчин в зале. Этой рассредоточенности вполне хватило Наполеону, чтобы ринуться в атаку, и… да! Блок! Удар! Он достал его, достал. Коснуться горячей кожи Ильи было все равно что проникнуть в прекрасный сейф. То же удовольствие. Кстати, о сейфах. — Будет неловко, если Германия не досчитается нескольких полотен в коллекции Кребса, как думаешь? — Что ты имеешь в виду? — Илья испепелял его взглядом. Прошлое Наполеона Соло было полно загадок, но одна волновала больше других — бывал ли он в Москве. Он знал русский, но то утверждал, что выучил его на войне, то отмахивался тем, что все агенты ЦРУ готовы к работе по этому направлению. Но если этот американский деляга всё-таки бывал в Москве и если он только посмел наложить там на что-то свои загребущие ручки… — Открою тебе секрет. Резиденция Отто находилась в Хольцдорфе. Это недалеко от Веймара, куда, как тебе известно, в сорок пятом вошли союзные войска. Знаешь, в Веймаре такие прекрасные виллы… — голос, может, и прозвучал бы мечтательно или ностальгически, только теперь Илья пошёл в нападение, так что Наполеон трындеть едва успевал, но очень старался. — И такие плохие сейфы[3]. И Илья всё же скрутил его. Ткнулся носом в волосы и зарычал: — Да ты издеваешься! Запах резко ударил ему в ноздри, вмиг вызвав волну раздражения, куда большую, чем от спекуляции фактами. В отличие от этой пустой болтовни, то, что он почувствовал сейчас от его загривка, было чистой правдой. — Весь пропах женскими духами, — Илья оттолкнул его, поднимаясь. — Другого времени не нашёл? — Да ты нюхач, Илюша! — воскликнул Наполеон с деланным восхищением. Он смотрел снизу, взъерошенный и румяный, а потом принял протянутую руку и встал. Поправил майку, прошёлся ребром ладони по шее, в самом деле удивляясь нюху Ильи, и плутовски вскинул подбородок: — Я бы мог даже оскорбиться и заревновать. Запах моих женщин только мой. Илья стряхнул со лба растрепавшиеся волосы, зачесал чёлку пальцами и посмотрел без выражения. — Последнее, что я хочу знать, ковбой. Значит ему всё-таки не показалось. С самого первого близкого контакта, с рукопожатия в коридоре зала, он чувствовал едва уловимый шлейф цветочного аромата. Но отмахнулся. Потом они зашли в мужскую раздевалку, и Илья забыл о нём. До выхода на мат. В окнах под потолком были открыты фрамуги, сквозь рок-н-ролл зала пробивался гром города, а Илья то и дело чувствовал этот легчайший цветочный след. Словно намеренно пытающийся отвлечь его, рассредоточить внимание и сбить координацию. Илья хмуро повертел головой, поглядел на других тренирующихся и сконцентрировался на Наполеоне. А тот делал к нему шаг, и раз — то пахло им, самим Наполеоном, знакомо, сильно, привычно. То на одно неуловимое мгновение — женскими духами. — Сволочь ты бесстыжая, — сообщил ему Илья. Наполеон невинно повёл плечом. — Завидуй молча, — и широко улыбнулся. Никакой совести. От него несло свиданием и торопливыми обжиманиями где-то прямо перед спортзалом. Соло, хитрая империалистическая морда, всегда выкидывал вот такие фортеля: Илья не сомневался, что он использовал дамский запах, чтобы сбить с толка его. — Да горбатого только могила исправит. Наполеону было очень сложно не расхохотаться, глядя на чопорного Курякина, и он стоял на мате, немного помятый, но ухмыляющийся. Илья принял позу для атаки: расставил ноги, наклонил корпус, сжал руки в кулаки. Наполеон лизнул губы и тоже приготовился. Вот теперь начиналась серьёзная игра, и оба они были на адреналиновом пике. — Могу посодействовать в свиданиях и тебе, большевик, — вежливо предложил он, не сводя с Ильи внимательных глаз. Они оба по-звериному пошли кругом, сужая диаметр. — Тебе явно требуется сбросить пар. — Вот именно этим я сейчас и займусь. Только на этом свидании я тебя в рогалик скручу, — хрипло пообещал ему Илья. — С повидлом? — С таком. — Ну-ну, Илюша… — Ещё раз назовёшь меня так, и я за себя не ручаюсь. — …Илюша, нельзя сказать, что ты знаешь город, если не попробовал его женщин. Мы уже третий месяц работаем в Нью-Йорке, а ты до сих пор никого на Бродвей не сводил. Куда это годится? — У меня, знаешь ли, не всё время перед глазами голые элизабет тейлор скачут. — Значит, тебе нравится Элизабет Тейлор… И всё в таком духе. Они наконец вступили в спарринг. Лучшие приёмы рукопашного боя КГБ встретились с безбашенностью Наполеона Соло. Вокруг них вскоре выстроился круг зрителей, весело подбадривающих и дающих ценные советы. И Илья, конечно же, уделал Наполеона. А после снова протянул руку, вздёрнул на ноги, объяснил его ошибки и дал настоящий урок. У Наполеона были широченные плечи и длинные ноги. И каждая мышца казалась стальной и скульптурной. На самом деле, ему только стоило задать вектор. Илья верил в успех своего предприятия, он ещё сделает из ковбоя если не бойца Красной армии, то хотя бы солдата удачи. Хотя, положа руку на сердце, всё равно бы не перестал за ним приглядывать. Голова-то у него дурная да падкая на приключения. Наполеон показал ему класс. Выволок из закромов всё, на что был способен и чему научился за свои щедрые на опасность годы. И хоть он и оказывался раз за разом на мате, всё равно не прекращал азартно улыбаться. Илья, довольно кривя губы, хлопнул его по плечу и похвалил, когда в зал вошёл человек хорошо знакомого им типажа. Ещё держа руку на плече Наполеона, Илья заметил агента и кивнул ему, давая понять, что видит. Внимательный Наполеон быстро сориентировался, бросив взгляд за спину. — Долг зовёт, — сказал он, удовлетворённо расправляя сто раз ушибленню спину. — Пойдём, — ответил ему Илья. — Надо отрабатывать своё жалованье. И они единодушно направились к выходу из зала, где их поджидал коллега. *** В Германии они едва друг друга не убили, и агент Соло с фатальной ироничностью разделил их Берлинской стеной. В Италии они друг друга спасли — во время планового спасения мира и внепланового сожжения рычага силы, способного покончить с равновесием раз и навсегда. В апреле агентство направило их в европеизированный напряжённый Стамбул. Где с куда большей ответственностью, но с таким же усердием, как и в кафе Западного Берлина, им предстояло выискать слабые места и болевые точки друг друга. Для того только, чтобы прикрыть их собой. Они не стали в Стамбуле друзьями, нет, но напарниками — определённо. А кем-то очень близким к друзьям (насколько это вообще возможно) они вернулись из Боливии в июле. В Санта-Крус-де-ла-Сьерра агенты А.Н.К.Л. попали в неприятности — как гласил отчёт — деликатного рода. По экспертному в этом вопросе мнению Наполеона Соло, деликатного там было не много. Просто некий шотландский пэр сперва беззастенчиво высказался о Советском Союзе, отчего курякинские кулаки под столом сжались до занывших трещинок в травмированных костяшках. Потом пэр обратился к западной версии кронштадтского восстания, так что Габи взяла подрагивающую курякинскую руку в свои тёплые ладони и нежно прижалась к ней щекой. После чего увела его прочь. И, наконец, неуёмный шотландец прошёлся по достоинству русских женщин на примере несчастных белых эмигранток, коих было много в Лондоне его детства. Тот вечер после приёма в честь Дня Независимости Боливии ознаменовался тем, что мистер Джек Девони сломал лорду Х, избранному члену палаты лордов Великобритании, нос. Илья ничего ему не сказал, только смотрел и крепко сжимал зубы, давя праведное негодование. Нос шотландской аристократии вполне мог оказаться фасадом всей их миссии. Зато Габи сказала Илье (слишком громко в соседней комнате): — Он твою честь защищал. Иди и поблагодари его. Пока большие руки Ильи бережно баюкали немаленькие его собственные, вытаскивая занозы и обрабатывая ссадины — неудача со сторожевыми псами, от которых пришлось отмахиваться какой-то палкой — Наполеон думал о Габи. О том, что она всегда была рядом с Ильёй, всегда вот так же нежно держалась за него, поглаживала пальцы, обхватывала тугим кольцом ладоней широкие запястья и вообще трогала очень много. Как раз на подобный случай. Если вдруг придётся унимать резкий приступ ярости нежностью. Некоторые выводы об Илье Наполеон сделал ещё в то утро возле берлинского пруда, когда наблюдал за его поведением рядом с куратором. Цепь его ничем не отличалась от цепи Наполеона кроме одного — нисколько ему не натирала. Илье нужен был поводок. Ему заранее нужно было знать, что он всё делает правильно. Это Наполеон приписал к слабостям соперника. Илья нуждался в приказах свыше, они снимали с него ответственность, как с любого солдата. Тогда Илья показался ему рядовым русским гэбистом с нерядовым экстерьером. Прошло почти четыре месяца с того дня, как Уэйверли сказал им на балконе маленькой римской «Плазы»: теперь вы трое работаете вместе. Срок меньший, чем могло занять одно задание с глубоким внедрением. И куда больший, чем требовалось, чтобы узнать друг друга. Вместе они путешествовали из страны в страну, пересекали целые материки, хоронились в самых мёртвых точках планеты, вместе блистали на легендарных вечерах современности. Казалось, ещё немного, и Центр отправит их из Нью-Йорка прямо на Марс. Наполеон опирался на подоконник, Илья сидел перед ним на низкой оттоманке, южный ветер трепал занавески и обдувал его лицо. Вдруг вспомнилась картина Гогена «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идём?». Илья, суровый в своей сосредоточенности, обрабатывал собачий укус на его руке. Наполеон смотрел на него и не мог выбрать роль, которую отдал бы ему безоговорочно: юноши ли с поднятой рукой — беспокойство от постижения мира; или же отчаяние от поиска ответов на вечные вопросы, вынесенные в название полотна, зашифрованные в образ мужчины, накрывшего рукой голову. Даже символ земных бед — собака — мелькнул сегодня в их жизни. О прошлом друг друга они знали многое, но не главное: отношение их самих к произошедшим в их жизнях событиям. Благодаря различным досье и наблюдениям он прочитал биографию Ильи Курякина без приставки «авто». Разведчиком Илья был первоклассным. Но человеком добрым. Как сочетались в нём эти вещи, для Наполеона оставалось загадкой. На операциях Илья выкладывался на полную, метал багажники и мотоциклы, прыгал через минные поля и убивал людей недрогнувшей рукой. Но это был какой-то другой Илья — агент Курякин. Кто-то внутри него, кто родился в ответ на агрессию со стороны мира. Кто-то, кто защищал его и двигал вперёд. И одновременно разрушал, потому что после миссий Илья становился тихим, задумчивым и очень открытым. Всему этому противилась его натура, самая его суть. Наполеон прекрасно знал, что именно он был тем, об кого Илья споткнулся. Тем, кто неожиданно воззвал к Илье и погасил в его сознании агента Курякина. Это именно он сказал: давай уничтожим плёнку. Он сам ринулся ва-банк и, в общем-то, разрушил свою же жизнь, ведь его привязь всё ещё оставалась у ЦРУ (и это было то, что он ненавидел сильнее всего в мире). Но Наполеон частенько шёл на поводу у своих желаний: сначала ввязывался в авантюру, а разбирался после. Он загубил карьеру Ильи не моргнув глазом. Эта плёнка не могла попасть ни к одной из сторон холодной войны. Её нужно было уничтожить. У Ильи возник прекрасный шанс отказаться и вступить с ним в бой. Прекрасный шанс победить — Наполеон сам безрассудно подставился. Но Илья не стал. Он нарушил приказ и этим разорвал свой собственный ошейник. Наполеон наблюдал за ним спокойно и устало, отсутствующе. Медная макушка, уложенная волосок к волоску, сердитый изгиб бровей, добрый взгляд голубых глаз. — Ну не хмурься, Илюша, — выдохнул он с полуулыбкой. — А то тебя в сёстры милосердия не возьмут. Илья очень болезненно вколол ему походный препарат от бешенства и обжёг рассерженным взглядом. Наполеон обиженно поморщился, но улыбаться в глубине глаз не перестал. Они не обсуждали то, что Габи назвала «защитой курякинской чести» (спорный вопрос). Илья правда был зол на ковбоя: за то, что лез на рожон, что не думал о последствиях, подставлялся, не сдержался там, где сдержался сам Илья. И всё-таки — он влез в драку из-за него, Ильи. Наполеон внимательно поглядывал из-под россыпи мелких опилок в тёмных бровях, забавляясь и от нечего делать рассматривая его руки, лицо и движения. Закончив, Илья поёжился, как от сквозняка, нахмурился и скрупулёзно сложил аптечку, размотав неаккуратно скрутившийся бинт и доведя моток до совершенства. Он тщательно вымыл руки и, сосредоточенно кивнув Наполеону, ушёл к себе. Наполеон ещё многое не знал о напарнике, но, даже отдавая дань его опыту, никак не мог даровать ему роль гогеновской женщины в чёрном — души, умиротворённой в знании того, что за земными страданиями следует духовное воздаяние. Мечта Наполеона, то есть избавление от ошейника, для Ильи означала полный крах. *** Илья первым усмирил своё негодование по поводу нового партнёра (а может быть, и Олега), и первым пошёл навстречу тому отважному ростку дружбы, который поднял голову над неплодородной почвой международных интриг. Летом Новая Гамора, также известная как Новый Йорк, раскалялась в постоянном отражении стекла и солнца, плавилась под ногами, стекала за шиворот каплями пота. Только ветер Атлантики немного и спасал. Илья решил позвать ковбоя в самое русское место для налаживания мостов — в баню. Да не куда-нибудь, а на Брайтон-Бич[4]. Он не успел побывать там один и подумал, что его единственный американский друг будет отличной компанией. Не веря, что на Западе можно найти настоящую баню, на знаменитый русский квартал он всё-таки возлагал надежды. Кроме того, в тот день в далёком городе на семи холмах проходил матч по лёгкой атлетике между сборными США и СССР, и какой бы ни оказался результат, один из них вышел бы победителем. Илья даже раздобыл хорошие дубовые веники, жалея, что нельзя растопить баню с хреном — ух бы он показал ковбою, где раки зимуют, чтобы тот выскочил из своей пижонской шелухи, как новорожденный из… не будем вдаваться в подробности. Наполеон-то и не знает, что такое настоящая баня. Можно сказать, Илья в этот день готов был ради него примерить на себя образ православного священника и покрестить его. На несколько ностальгических минут он даже подумал: «Какая баня без чая с лимоном?» — но решил с этим не спешить. В конце концов, если налаживание советско-американских отношений пойдёт хорошо, этого добра в Новой Одессе им нальют по первой же просьбе (а если водку, то и вовсе без просьбы). Таким образом, пока сборная СССР (особенно женская её часть) готовилась порвать американцев, как Тузик грелку, Илья в Нью-Йорке готовил эту самую грелку и прятал у Тузика в конуре топор войны. Он, правда, не знал адреса ковбоя, но на случай необходимости у него был номер его телефона (кстати, исключительно потому что Уэйверли настоял). Но вот уже и хрен был почти добыт, и атлантический ветер запутался где-то в тупиках небоскребов, и даже советские атлетки обогнали американок на целых сорок семь побед, а Наполеон так и не снял трубку. В баню Илья пошёл один. И вместо дружелюбного туриста Брайтон-Бич узрел хмурого кагэбэшника, одиноко сидевшего на самой верхней полке, прямо под боком печки, и мрачно созерцавшего, как интеллектуалы из Майами прямо тут и распивали бутылку «Курвуазье». Наполеон же, в отличие от Ильи, не стал тратить на Нью-Йорк свой короткий, между двумя миссиями, отпуск и отправился как раз-таки в Майами. Де-юре, загореть и посмотреть конкурс красоты мисс США (ох, сколько новых лиц для вербовки!), де-факто — выполнить прибыльный заказ. Работая под крылом Сандерса, он, как Сандерс выражался, не упускал возможности поймать рыбку в мутной воде. И, перейдя под крыло Уэйверли, прощупывал границы.