Подари мне гору с пещерой внутри

Куба, Гавана, октябрь, 63-й год Наполеон всегда учил её: в этой работе, Габи, нужно доверять своему инстинкту. Нужно его слушаться. Быть начеку. Никогда не отмахиваться от интуиции. Инстинкт Габи спас им жизни. Дождь смыл разбросанные накануне студенческие листовки, кусками папье-маше набив их вдоль обочины. Габи тревожно смотрела в окно, пока их десятилетний «Додж», покачиваясь от порывов ветра, спешил по набережной Малекон. Атлантика за прочными стенами набережной была беспокойна. Пенистые брызги то и дело взлетали над пучиной, белым туманом застилая обзор. Габи изо всех сил вцепилась в ручку над дверцей автомобиля, словно таким образом собиралась удержать его на месте в случае чего. Её глаза жадно и беспокойно следили за неистово кренящимися пальмами и спешащими укрыться от ненастья людьми. — Боже, безумный! — вскричала она, заметив, как какой-то рыбачок шёл себе в синтетическом дождевике по пирсу, не обращая внимания на ветрище, так и норовивший его оттуда скинуть. Наполеон удивлённо тронул её за руку. — Ты боишься? Радио барахлило, то и дело шипело помехами. Илья беззаботно дремал на переднем сиденье. Ему, как и тому рыбаку, всё было нипочём. Он сегодня летал в Сан-Хуан, где тоже дождило, и его вымотало атмосферное давление. Габи отстранилась от окна и глянула на Наполеона влажно блестевшими глазами. — Это просто дождь, — улыбнулся он. — Правда ведь, Симон? Взгляд молодого шофёра мелькнул в зеркале заднего вида. Под светлыми с рыжиной усами появилась смущённая улыбка. — Нечего волноваться, это просто шторм. Они тут постоянно. — Вот видишь. Бояться нечего. — Я вовсе не боюсь, — огрызнулась Габи и снова отвернулась к погодным неприятностям. «Слава Богу», — подумала она, когда автомобиль наконец свернул с набережной и очутился на широком президентском проспекте. С каждым толчком в сторону у неё создавалось впечатление, что ну вот сейчас-то молодой шофёр точно не удержит управление и просто скинет их в воду. Симон не слишком профессионально (не для шофёра — для агента) поинтересовался: — Вы разве не из Сан-Франциско? Я думал, там тоже часто штормит. Все трое его проигнорировали. Габи зацепила взглядом промелькнувшее пятно поваленного дерева в просвете припылённо-разноцветных домов. Её терзала тревога, хотя она и уговаривала себя, что это всего лишь гроза. Где-то грохотало. Непроницаемое небо укрывало город, а дождь залил дорогу уже на несколько сантиметров. Люди сновали по улицам, сопротивлялись порывам ветра. Зонты выворачивало и рвало из рук. Но кое-где мелькали ещё островки безрассудства: кто-то упрямо продолжал сидеть в кафе, кто-то притулился под козырьком и ждал момента перебежать в другое, такое же ненадёжное укрытие. Она даже увидела пару, которая целовалась, обнявшись прямо под всем этим ненастьем. Жизнь вокруг шла своим чередом. Габи было неуютно от собственной тревоги. Ну в самом деле, она что, гроз никогда не видела? Тут прямо по их лобовому стеклу словно с размаху ударило чьим-то унесённым зонтом. Она вздрогнула, распахнув глаза и вцепившись в подголовник переднего сиденья, где вскинулся и Илья. Наполеон тоже напрягся, вглядываясь в чудом оставшееся целым стекло, а после обернулся, словно чтобы посмотреть, куда унесло поломанный зонт. — Однажды в Испании, в 56-м… — начал он, явно чтобы успокоить испугавшихся товарищей, но Габи громко заявила: — Тормози! Наполеон замолк и поглядел на неё озадаченно. — Останови машину! — потребовала она сердито. — В чём дело? — Симон даже попытался обернуться. Это только утвердило её в мысли, что с этим мальчишкой за рулём они непременно разобьются. — Габи… — начал Илья, но она ни на кого не обращала внимания. — Давай на обочину! Я сяду за руль! — Не говорите глупостей, — вполне себе сердито запротестовал Симон, но Габи не унималась. Голос её звучал очень твёрдо, так что никто не смог бы заявить, будто у неё начиналась истерика. — Думаю, агент Ричардс, — сказал Наполеон, хмуро наблюдавший за перепалкой, — лучше вам сделать так, как она просит. — Что такое, Габи? — Илья тоже обернулся. Он подумал, что чего-то не знает, и был готов довериться напарникам. Рукой он поглаживал жёсткую кожу дверного подлокотника, находя в этом успокоение. Наполеон был старшим агентом, поэтому, хоть и с явным недовольством, но Симон остановился (подальше от щитов, деревьев и автобусных остановок) и поменялся с Габи местами. — Ты же промокнешь. . . — бормотал Илья. — Она же промокнет! Но Габи уже провернула рокировку, нравилось это остальным или нет. — С Уппсалы такой дороги не видела, — сообщила она. Пересев на водительское место, Габи сразу переменилась, расслабилась и наполнилась уверенностью. Руки твёрдо поправили зеркала и легли на руль. Малышка Габи словно стала продолжением голубого «Доджа». — Ну знаешь, — фыркнул Илья. Сравнила тоже: взрывы на шоссе и грозу. — Дьявольская погодка, — почти азартно сказала она, и машина тронулась. Илья поглядел в зеркало заднего вида на ковбоя, надеясь выяснить, что такого он проспал. Но ковбой в ответ не смотрел. Его лицо расписывал чёрно-серый витраж от капель на стекле. *** Попади они в аварию, может, она бы их и не убила. Но внимание бы привлекла. Упади на них дерево или столкнись они с другим автомобилем, началась бы сутолока, и их бы раскрыли. После долгих пыток Т.Р.А.Ш. убила бы Габи первой — из жестокой показательности. У них на глазах. А вот между ними двоими выбрать было бы сложнее. Пока Наполеон не перетянул бы одеяло на себя, желая защитить этого бестолкового русского и в то же время надеясь дать тому время на действия. Илья был гением разведки и уже не раз спасал их из самых беспросветных ситуаций. Так что агент Т.Р.А.Ш. бы понял: лидер у них американец. Значит, русский тоже умрёт у него на глазах. Но всего этого не случилось. Роковая случайность обошла их стороной. Габи доверилась словам Наполеона и своей интуиции. А дождь всё не переставал, и, когда они добрались до своего жилища, у Ильи страшно болела голова. Габи принесла ему жопку лимона на чайном блюдечке и увидела, что её напарники, словно бы безмолвно общаясь, уставились друг на друга. Потом они так же синхронно перевели взгляд на неё, и Габи сказала: — Понятия не имею, что вы хотите. Но вот тебе лимон, — она протянула блюдце Илье. — Натри виски. Это поможет от боли. Илья послушался, а Наполеон выклянчил остаток лимона и под гримасы напарников с удовольствием умял его, будто сладкое яблочко. От лимонного сока виски Ильи защипало, но боль отступила. — Что бы мы без тебя делали, golubushka, — возликовал он, откинув голову. Илья вытянул ноги, но те упирались в кресло, а воспитанный русский не мог позволить себе закинуть их в обуви на мебель. — Сидели бы, один в Москве, другой в Нью-Йорке. Надеюсь, хотя бы я была бы в Лондоне. Не знаю, кому из нас повезло больше. Наполеон усмехнулся и с высоты своего роста видел, что Илья тоже расслаблен. Это была правда. Их история началась вовсе не с Рима. Она началась с того, как они с Ильёй одновременно вышли на фройляйн Шмидт в Берлине. А теперь агентство А.Н.К.Л. отправило их на Кубу. Пожалуй, нельзя было служить в разведке в их время и не побывать в гостях у дьявола из Гаваны. Но здесь снова всему виной была Т.Р.А.Ш. — Поэтому я останусь вам крайне признателен, если вы будете вести себя тихо, — напутствовал Уэйверли на инструктаже. — Особенно вы двое, Советы и Штаты. Давайте в этот раз без первой полосы в «Нойес Дойчланд». Так что, пока американцы пытались отравить ботинки Че, чтобы у него выпала борода (и тогда конец его репутации), а русские подливали масла в огонь революции, вербуя младшего Кастро, трём агентам А.Н.К.Л. вновь предстояло разобраться с замыслами Т.Р.А.Ш. За десять лет в разведке Наполеон повидал и кое-что похуже. По дребезжащему от ветра окну хлестал дождь, и он с ироничной усмешкой наблюдал за переходами свинца в облаках. «Век живи, век учись, Наполеон», — говорил он себе. — Помни, Габи, — произнёс он вслух. — Разведчик хорош ровно до тех пор, пока не решит, что узнал всё в своей профессии. По аналогии с водителями! — он вскинулся, придумав, как ловко объяснить ей мысль на понятном языке. — Почему молодые водители реже попадают в серьёзные аварии? Габи нахмурилась, подумала и предположила: — Потому что внимательны от неопытности. Наполеон кивнул, как довольный преподаватель. Краем глаза он видел, что и Илья заинтересованно наблюдает с дивана. — Твоя карьера будет кончена в тот момент, когда ты самоуверенно подумаешь, что ты профи. Илья слушал не перебивая. Они работали вместе недолго, но в их профессии дни шли за годы, и друг друга они знали так, как люди не узнают за сорок лет брака. Бок о бок они прошли, как говорят русские, огонь, воду и медные трубы. И порой Наполеон отчётливо видел на лице Ильи выражение, которое нельзя было назвать иначе, чем внимающим. Он привык исполнять приказы. И тогда Наполеон задавался вопросом: чей приказ он выполняет сейчас? Для него самого работа на А.Н.К.Л. отличалась от работы на ЦРУ разве что компанией. С каким напутствием сюда перевели Илью догадаться было несложно. Наполеон не мог понять всего одну вещь: уживчивость Ильи. Неужели он такой всегда? Не только с ним, Наполеоном, не только с Олегом — это отдельная песня, — но и с другими своими случайными партнёрами? Над крышами картонных домиков раздался раскат грома, Габи посмотрела в окно и нахмурилась. Он отвлёкся, улыбаясь в ответ на её страх перед грозой. — Как вы смотрите на то, чтобы выпить чаю? — предложил он расслабленно. — Чай, — обрадовался Илья. *** Электричество выбило через три часа после ухода Наполеона. Илья спустился вниз, посмотрел, что там со щитком, но света не было видно ни в одном из тесно стоящих домов на всей улице. — Один человек говорил мне, что в первую весеннюю грозу нужно полежать на полу, — поделился он, чтобы развеселить тоскливо взирающую на непогоду Габи. Она повернулась, скользнула по нему пустым взглядом и заметила: — Сейчас осень. — Осень, — согласился Илья. — Не так я представляла себе поездку на Кубу. — В Сан-Хуане тоже лило. Тут проходит какой-то фронт. Габи кивнула расстроено, и Илье захотелось подойти, коснуться её, взбодрить. Когда она вот так тревожно смотрела вдаль, куда-то, куда он посмотреть не мог, потому что она не пускала его в свои мысли, Илью захватывало чувство вины. — Ты когда-нибудь бывала на океане в шторм? — спросил он. — Когда дождь уймётся, можем сходить. Только нужно будет раздобыть тёплые вещи. Они в самом деле не рассчитывали на такой приём от Кубы и взяли с собой только летнюю одежду. Габи уже надела своё самое тёплое платье — апельсиново-фиолетовую трапецию с длинным рукавом. Хотя вот у ковбоя наверняка что-нибудь нашлось бы, он в вопросе гардероба меры вообще не знал. Потом с половины балконов безумным порывом ветра посрывало верёвки для белья. Оконная рама громыхнула, и Габи испуганно отпрянула. А что-то очень массивное и звенящее шарахнулось совсем неподалёку. Габи было попыталась выглянуть, рассмотреть: кажется, с одной из крыш ветром сорвало телевизионную антенну, и она с грохотом рухнула на соседний балкон, разворотов горшки с орхидеями. Но Илья твёрдо скомандовал: — Не подходи к окнам. Чёрное небо разрывали всплески иссиня-белых молний. Даже будь дома свет, им бы не стоило включать электроприборы. Снаружи шумело так, словно они оказались внутри пылесоса. На город опустились преждевременные сумерки, казалось, Гавана погрузилась в подземное царство Эреб. В слабом сумеречном свете было видно, как ветер носит мимо листья и мелкий мусор. Но порой, судя по звукам, в дом врезалось и что-то большое. Погода явно ухудшалась, и в обозримом будущем гроза должна была стать только пуще. — И где Наполеона носит? — Габи кусала губы, нервно расхаживая по тёмной комнате. Илью и самого очень волновал этот вопрос. Соло был таким Соло, что умудрился отправиться чёрт знает куда в настоящую бурю! Она снова что-то швырнула в их окно, зазвенела стёклами где-то поблизости. Даже в комнате шелестел ветер, но иногда из-за стены слышались беспокойные голоса соседей. Где-то там, под этим шквальным ветром, шатался неприкаянный Наполеон. Он не взял автомобиль — ключи одиноко лежали на комоде в прихожей. Взял ли он хотя бы зонт? И куда вообще направился? С него станется пойти смотреть Капитолий. Даже такой ливень не стал бы помехой, если бы Наполеону вздумалось взглянуть на архитектурный памятник новой античности! Илья беззастенчиво обшарил его личные вещи, чтобы найти хотя бы одну зацепку. Для них это не было чем-то бесчестным: они же подсовывали друг другу жучки. На последние, к сожалению, полагаться не приходилось. Из-за атмосферного электричества сигнала совсем не было. Илья надолго зарылся в свою аппаратуру, позаимствовал кое-что у Наполеона, но тщетно. Сигнальный маячок на экране слабо блеснул один раз и затих, окончательно сожранный помехами. По крайней мере, ботинки Наполеона находились в районе Ведадо, и Илья надеялся, что всё остальное — тоже. — Я найду его, — решительно заявил он, вернувшись в комнату. — Ты пойдёшь на улицу? — Габи распахнула глаза. Илья мог бы продолжить, углубиться в платы и транзисторы, пока не поймал бы чёткий радиосигнал, но что-то в нём накалилось, нервировало. Он чувствовал, что не стоит тратить время. — Он же непутёвый. И дождь не любит, сразу становится рассеянным. Габи выпрямилась перед ним и смотрела пристально и серьёзно. Наполеону, возможно, требовалась помощь. Илья тронул её плечо и сказал: — Это часть моей работы — вытаскивать людей из экстремальных ситуаций. Не переживай, Габи, я не пропаду. И этого балбеса притащу. И, подумав, добавил: — Если скоро не вернёмся, значит, решили переждать грозу. *** До Ведадо было рукой подать. Ещё днём он доехал бы туда за десять минут, но теперь… город было не узнать. Да и что узнавать-то, когда не видно ни зги. Гавана, какой она представлялась не столько пылкому, сколько повидавшему виды воображению агентов, с её разноцветными домишками, американскими кабриолетами, грузовиками, кабины которых заменяли местным жителям автобусы, обратилась в туман. Илья промчался мимо Наполеоновского музея, раскидывая вокруг потоки воды и не надеясь, что Наполеон мог найти укрытие под портретом тёзки. На перекрёстке «л21» (проспекты назывались по номерам, улицы — по буквам) дерево продавило крышу автобусной остановки, и Илья хмуро качнул головой. С испанского «vedado» переводится как «запретный». Когда-то район был линией обороны от пиратов: запрещалась застройка всей его территории, чтобы не мешать обзору Карибского моря, откуда совершались набеги. Но из морских пучин приходила и другая напасть. Илья принял сигнал жучка в ботинке Наполеона именно из этой точки – 1107, улица Сан-Мигель. Что ему могло здесь понадобиться? Не музей же, в самом деле. Из зацепок, выловленных в вещах Наполеона, следовало несколько вариантов. Через пару улиц в сторону набережной располагалась засветившаяся в их деле редакция газеты «Ньюс», и некое предчувствие направило его туда. Он бросил взгляд на часы: шесть. А темень вокруг стояла на все десять. Автомобиль покачивало. За пеленой дождя, плотно укрывавшей ветровое стекло, совсем ничего не было видно, и он опасался кого-нибудь сбить. Со всех сторон грохотало и шелестело, но Илья мало обращал внимания на погоду. У него была цель, а цель может провести человека и через горные хребты, и через океанские глубины. Вспомнился Брюсов, и Илья мысленно продекламировал его, чтобы унять тревогу, неотступно напоминавшую о себе с каждым вывернутым деревом или разбитой витриной: Но, отважный, со стихией После бьешься с грудью грудь, Чтоб ещё над новой выей Петлю рабства захлестнуть. Верю, дерзкий! ты поставишь По Земле ряды ветрил. Ты своей рукой направишь Бег планеты меж светил… Нет ничего, с чем бы он не мог справиться. Помнится, были герои, которые спускались в подземное царство и выбирались оттуда живыми — как Геракл в своём двенадцатом подвиге. Илья, и так крепко сжимавший руль, чтобы удерживать раскачивавшийся от порывов ветра автомобиль, вцепился в него намертво. Сердился на ковбоя, тревожился за него, как ни за кого до этого в одинокой своей жизни. Проклятая стихия стала для него такой неожиданностью, что он готов был взвыть. Погони, плен, пытки, угрозы — всё это давно сделалось привычным. Они знали, на что шли, и умели с этим справляться. Но стихия! Илья не мог её контролировать, она насмешливо разверзлась поперёк всех его планов. Что-то намного более неуправляемое, чем работа разведчика или Т.Р.А.Ш., нависло над жизнью Наполеона. Илья выбрал для автомобиля самое безопасное место и бросился бегом по пересечённой местности, ещё утром бывшей захолустной улочкой Гаваны. От здания, в котором базировалась газета, уже отодрало старую вывеску и теперь опасно раскачивало флагштоки. Сопротивляясь ревущему в лицо ветру, Илья на всякий случай держался руками, за что мог. Люди ему встречались изредка, все благоразумно предпочли убраться с улиц. Он вымок до нитки и продрог. Но всё-таки уверенно вбежал по скользким ступеням и едва успел поймать подхваченную порывом ветра дверь, с силой потянув её на себя, чтобы закрыть. Электричества в редакции не было. Только сумеречный свет падал через окно в конце коридора, слабо освещая путь. Но внутри всё стояло на своих местах. Бардак здесь объяснялся разве что профессиональными особенностями журналистской братии, но никак не бурей. А вот за её грохотом снаружи сложно было понять звуки внутри. — Соло! — крикнул Илья, но его голос поглотил раскат грома. Что-то скрежетало по внешней стене здания. Он миновал мрачный коридор и вошёл в более ясное пространство офиса. Здесь было четыре окна, и одно из них заклеивал скотчем Наполеон. — Ковбой! От неожиданности Наполеон резко обернулся, воззрившись в ответ изумлённо. В одной руке он держал отмотанную ленту скотча, в другой — сам моток. Знал, как обезопасить себя от града осколков, если стёкла вдруг выбьет. — Илья? А Илья замер на месте и смотрел на него через заставленную рабочими столами комнату. Не охватывал взглядом фигуру, считывая возможные травмы, а просто глядел в упор. Так, словно не надеялся уже увидеть его целёхоньким. Опомнившись, он решительно направился к нему, расталкивая стулья и коробки, полные бумаг и газетных страниц. — Ну уж не Пушкин! — злился он, ведомый, должно быть, тем же самым порывом, который подсказал ему: ищи ковбоя в редакции. — Чтоб тебя, Соло! Наполеон — мятый, кудрявый Наполеон — смотрел на него растерянно, на лице появилось печальное от усталости выражение. Илья в мгновение ока преодолел разделявшее их расстояние и, захваченный этим дурацким ранимым выражением и своей собственной тревогой, бесцеремонно тронул за подбородок, отвернул его голову и сердито посмотрел на солидную ссадину на челюсти Наполеона. — Большевик? — Покажи, — прорычал Илья. — Кто тебя так? Инстинкт велел ему защищать своё. Укрытие редакции уже не казалось таким безопасным, но врага — олицетворённого, живого — Илья сейчас почти желал. Он был бы понятен! Он не был бы неподвластной стихией. — Да никто, — выдохнул Наполеон без возмущения. Досадливо. Он дёрнул головой, отнимая лицо, и отлепил от рук скотч, смятый этим медведем. — Меня ветром сшибло. Вот тут Илья опомнился от морока, шагнул в сторону и заворчал: — Какого чёрта тебя понесло куда-то? Он глядел на этого вымокшего, растрёпанного, усталого Наполеона. На растерявшие укладку, высохшие кудрями волосы, на мятый щёгольский костюм. На сбитый подбородок — и внутри всё сжималось от злости. — Не видел, что на улице творится?! А Наполеона словно вовсе не задевало, что Илья выговаривал ему тут, как мальчишке. Он улыбнулся: — Как ты меня нашёл? — Интуиция привела, — фыркнул Илья. — И немного помог жучок в твоём каблуке. *** Наполеон, конечно, небеспричинно высунулся из дома в кубинское ненастье. У него была встреча с агентом, не отменять же её из-за дождя. Это много позже над Атлантикой пронесётся быстрая дробь морзянки, которая заставит сердца радистов испуганно сжаться: ненастье получит имя и классификацию — ураган. Если бы только сердце Габи в тот день сжималось, предчувствуя эту же самую беду… но всё произошедшее дальше было для них пока неведомо, лишь беспокоило предчувствием. Сейчас пространство вокруг защищали, как они надеялись, крепкие стены редакционного здания, и Наполеон сказал: — Давай найдём склад. Он наверняка находится в подвале, и там можно укрыться в рулонах бумаги. Илья представил себе комичную картину, в которой Наполеон завернётся в бумагу, как хулиган — в рулон обоев в новом фильме Гайдая[1], и хмыкнул себе под нос. Ветер за окном бушевал так, что их бы снесло по пути к машине. Подтверждение тому расцветало синяком на подбородке Наполеона. Им стоило переждать грозу здесь. — Давай, ковбой, — твёрдо кивнул Илья и осмотрел редакцию. Еда, вода и одеяло им бы не помешали. В ящиках из сменной одежды лежали только галстуки всех мастей и расцветок, но на чьём-то столе обнаружилась пара яблок. Он забрал их по заветам коммунизма. А потом Илья обернулся и увидел, что Наполеон стоит на одном колене возле двери главного редактора и копается отмычкой в замочной скважине. — Ну и что ты делаешь? — Не будем же мы ждать ещё одной идеальной возможности, — не отрываясь, сказал Наполеон. Потом замок, очевидно, поддался, и Наполеон удовлетворенно хмыкнул. — Лассен продался Т.Р.А.Ш., проверим его стол и сейф. В полутьме было видно лишь силуэт Наполеона на фоне матового стекла, отделявшего кабинет редактора Лассена от остального офиса. По стеклу метались тени бушующей снаружи листвы. Илья кивнул серьёзно. — Давай. Я посмотрю сотрудников. Какие столы? — Начни с Пинчера, Уолтера и Гарби, — ответил Наполеон, постукивая забарахлившим фонариком по ребру ладони. Он скрылся в стеклянном офисе, и только тусклый луч фонаря мелькал внутри. Илья отыскал в творческом хаосе на столах металлические таблички с фамилиями и принялся аккуратно просматривать бумаги и личные вещи корреспондентов. Непогода отступила на второй план. У них появилась работа.