Подари мне гору с пещерой внутри

На следующий день они обедали в квартире Ильи. На ночь у Наполеона он снова не остался (да и не звали), зато понял всю несправедливость того, что ни разу не приглашал его к себе. Делать у Ильи было особо нечего, но одна идея ему в голову пришла. — Чтобы я приготовила обед? Они с Габи разговаривали по телефону. — Для Наполеона. Думаю, он заслужил, чтобы мы его накормили. Я, конечно, тоже тебе помогу. Габи несколько мгновений помолчала и хмыкнула, Илья представил, как она задумчиво смотрит в сторону, опустив длинные ресницы. — Что, borsh’ приготовишь? — Могу и борщ. Я подумаю. Они с Габи договорились вместе сходить на рынок, который показал ему Наполеон после одного из тех внезапных открытий, что после длительной миссии у него нет продуктов и им нечего есть. Илья позвонил Наполеону, чтобы пригласить к себе к четырём часам дня. Не рассказывая о сюрпризе, но предупредив, что с ними будет Габи. Илья только попросил его напоследок: — Алкоголь не приноси. Мы и так пили вчера, ковбой. — Илья. Мог бы и не утруждать себя такими просьбами, я ведь очень хорошо тебя знаю. Илья улыбнулся. Когда он положил трубку, на душе у него было легкомысленно хорошо для человека в его положении. *** Наполеон пришёл в четыре тридцать — с опозданием, — как Илья и ожидал от человека его склада характера. Обед уже был готов, сервирован, и Габи посягала на закуску. — Подожди! — строго велел ей Илья и прошёл через свою маленькую квартирку открывать дверь. Наполеон улыбался и прекрасно выглядел. Это было первое, что заметил Илья, и, по правде, последнее, что имело значение. Потому что Илье он нравился вовсе не за внешность. Илья недоумённо уставился на тонкие плоские ленты, которые он держал за спиной и которые возвышались над его головой. — Что это? — Ты ведь сказал, чтобы я не приносил алкоголь. Но и с пустыми руками я прийти не мог. Наполеон зашёл в квартиру и запустил в неё охапку золотистых стиляжных шаров. Илья фыркнул и покачал головой. — Ты неподражаем. Наполеон глядел на Илью Курякина в этой казённой нью-йоркской квартире и думал, что его улыбка — вот такая, искренняя, восхищенная — стоила любых трат. Глаза Наполеона сияли. «Илья, — подумал он, — это же просто шары. Я могу украсть для тебя картину из любого музея мира, если только ты захочешь». — Габи! — позвал Илья, и она появилась из-за угла, что-то дожёвывая. Габи облизала пальцы и вопросительно вскинула брови. — Соло, ты что, детский сад ограбил? — Почти. Это тебе. Вместо цветов. — Боже мой, ты ненормальный… — Габи подошла и забрала у него охапку блестящих лент. В глазах её светился восторг. — Здесь принято ходить в тапках? — спросил Наполеон, глядя на стройные ножки Габи в подозрительно маленьких и симпатичных тапочках. Точно не Илья выбирал. — Да. Я был бы тебе благодарен. Наполеон сразу заметил, что остроносые туфли Габи аккуратно стояли в углу. Непривычно аккуратно для неё, так и бросавшей вещи где придётся, сколько бы Наполеон ни говорил ей, что этим она выдаёт в себе девчонку из гаража. И теперь сам он со вздохом принял из рук Ильи большие уродливые клетчатые тапки. Вот эти он точно выбирал сам. — До этого разуваться меня просили только перед постелью и в одном модном японском ресторане в Сохо[1]. Интересно, почему в «Русской чайной[2]» посетителям не выдают тапки? — Теперь, ковбой, — перед постелью, в модном ресторане в Сохо и у меня. — Вот я бы точно не пошла в ресторан, где мужчин заставляют разуваться, — фыркнула Габи и потащила шары в комнату. Илья направился было за ней, но Наполеон остановил его. — Тебе я тоже кое-что принёс. — Мне? — Илья удивился, словно не ожидал, что ковбой может сделать подарок и ему. — Тебе. Ты ведь хотел её? И он с самым честным и добродушным видом извлёк из одного из потайных карманов пальто биографию Родена. — О, спасибо, ковбой. Илья смеясь протянул руку за книгой, и Наполеон, как самый настоящий пройдоха-фокусник, вместо неё вложил ему в ладонь два билета на игру в Мэдисон-сквер-гарден. — Хоккей? — улыбнулся Илья, сразу находя дату матча. — Ты достал их. — Я ведь сам тебя пригласил. Было бы странно с моей стороны не достать билеты, — он смотрел ему в глаза мягко и уверенно. Илья очень хорошо знал этот взгляд. Так Наполеон смотрел на женщин, когда делал им фривольное предложение, подкупавшее именно вот этим твёрдым и самоуверенным видом. Женщиной, готовой упасть в его объятия, Илья не был, но испытать именно эту категорию внимания на себе оказалось приятно. — Сколько я тебе должен? — честно спросил он. — Угроза, — выдохнул Наполеон, проходя мимо. — Не оскорбляй меня. Это подарок. — Спасибо, ковбой. Но в следующий раз я веду тебя куда-нибудь. — Договорились, Илья. В следующий раз. На кухне вовсю кипела жизнь. На плите доходил бефстроганов, на столе красовалась сервировка, не по случаю нарядно одетая в жёлтое Габи хитро ухмылялась. Наполеон обернулся к нему и взглянул с такой ошеломлённой улыбкой, что Илья подумал то же самое: за эту улыбку… — Не ожидал. — Знаю, ковбой, — хмыкнул Илья, гордо вскинув подбородок. Габи подхватила: — Мы задолжали тебе один обед, — и, проходя мимо, она погладила его по пояснице. Наполеон — вот же стервец! — поднял бровь: — Что, сегодня суп без маникюра? — Соло, — она закатила глаза. — Ты будешь шутить так вечно? Это случилось всего один раз и только потому, что ты не предупредил меня, что наточил ножи. — Мне и одного раза хватило, — Наполеон мягко рассмеялся и, поймав её, насупленную, маленькую, чмокнул в висок. — Что у вас тут? По радио пела Этта Джеймс. Через пожарную лестницу прошмыгнул рыжий кот. Наполеон Соло стоял на его кухне в костюме и тапочках. Он ошибался, думая, что Илья не умеет ценить момент. Может быть, дела в последнее время и шли не очень, но ведь у него были ковбой и Габи. Кажется, именно в тот вечер он впервые подумал о том, что они стали для него семьёй. Беглая немка и американский вор. Шары на этой и без того крохотной кухоньке занимали слишком много места, поэтому, пока Наполеон пробовал шоколадный мусс, а Габи воевала с ним за секретные ингредиенты (конечно, только пришёл и сразу давай командовать), Илья грузом привязал к лентам пакет сахара и расположил шары на подоконнике. Он наблюдал за напарниками оттуда, зажатый между золотистыми воздушными шарами и светлой стеной. За его спиной шумел Нью-Йорк. Совсем не тот, что открывался из квартиры Наполеона, но не менее узнаваемый. Второй этаж «чугунных» домов. Наполеон смеялся. Габи делала страшные глаза и фыркала, но не могла дотянуться до баночки содовой, которой он вскинул вверх. Илья тоже улыбнулся и открыл окно, впуская немного свежего, прохладного воздуха. Наполеон повернул голову и взглянул на него совсем, как тогда, на Кубе. Вспомнилось кубинское дискарго в «Эль Тропика». Великолепный напарник обхаживает красивых местных женщин, ведёт счастливую Габи в танце, а сам смотрит на него, Илью. Сейчас он глядел на Наполеона в ответ через эту маленькую казённую кухню, и ему казалось, что вот этот момент — лишь начало. Он ещё не стал воспоминанием, но в голове уже звучал голос: ох, Илья, а помнишь свою первую квартиру в Нью-Йорке… Он строго свёл брови, напоминая себе, что разведчик не живёт завтрашним днём. Наполеону захотелось потрепать его по дурной головушке. Ну что у него там опять за внутренняя беседа? — Илья, — сказал он, завладевая его вниманием полностью. — Я сгораю от нетерпения и любопытства. Поведай мне сегодняшнее меню. Илья фыркнул и пошёл рассказывать: винегрет, осетрина, бефстроганов и десерт от Габи — выпечку Илья ни разу в жизни не готовил. Наполеон вскидывал свои невозможные брови, задавал вопросы и улыбался. А под вечер они выбрались посидеть с чаем на пожарную лестницу. На Габи было короткое жёлтое платье, почти сахарное, как советские карамельки-лимончики, и такой же пиджак. Она высунула острые коленки в белых колготах в окно и куталась в пальто Наполеона. Тонкие смуглые пальцы обхватывали чашку, погружая её в ощущение тепла и уюта, которое могла дать только вот такая чашка горячего напитка на улице осенью. Нью-Йорк стелился под ногами. Дальше по дороге в доме напротив кто-то точно так же сидел на пожарной лестнице и поигрывал на укулеле, но до них музыка не долетала, теряясь в приглушённом гомоне мегаполиса. Наполеон повернул голову, взглянул странно, словно решаясь, и сказал: — Встреча с агентом состоится завтра. На хоккейном матче. И я думаю, что нам не стоит светить сейчас Габи. Использовать в качестве легенды правду о Габи было дерзким ходом. Логичным, но очень опасным. Габи лично слышала, как Виктория Винчигуэрра сообщила по телефону начальству Т.Р.А.Ш.: к нам примкнула дочка профессора Теллера. Дальше — ситуация накалялась по экспоненте и едва ли Виктория успела передать в Центр, что Теллер их предала. С этим планом они шли ва-банк и стоило всё очень хорошо проверить, собрать разведданные и запустить в сеть противника дезу. Они об этом ещё подумают. Но связь Габи с А.Н.К.Л. или с ними двоими уже стоило похоронить поглубже. Илья смотрел на ковбоя молча. Назначить явку на матч — изящно. Народу полно, затеряться проще простого, отследить — практически невозможно. Наполеон встретился с ним взглядом и прикрыл глаза, как бы извиняясь за то, что мешает их свидание с работой. Илья кивнул ему. Вся их жизнь была работой. — Я и не собираюсь светиться, — сказала Габи. Она чувствовала себя не в своей тарелке от того, что их ждало в Берлине. Смешно, ведь ей предстояло играть собственную жизнь. Илья погладил её по руке, глядя раненым зверем. Ему тоже становилось не по себе от мысли, что они вновь запустят её приманкой в лапы Т.Р.А.Ш. — Я буду рядом, — пообещал он. Габи посмотрела на Илью с какой-то материнской нежностью и фыркнула. — Мы будем страховать, — твёрдо сказал Наполеон. Габи взяла за руки их обоих. — Мы это сделаем, — сказала она. *** Наполеон держал в руках старую, бережно хранимую фотокарточку и глядел на неё в инсайте. Надпись на русском с обратной стороны: «Марина, 1939 г.» Это его мама? Снимок был подсунут за зеркальную раму в спальне Ильи. Открыто. Необдуманно. Неосторожно. Ну, Угроза… Все секреты наружу. Молодая, миниатюрная женщина. Крохотный носик, широкая плоская переносица. Густые брови, темнее завивающихся, быть может, каштановых или русых волос. Распахнутый взгляд светлых глаз. Равно растерянных и глядящих свысока. Небольшие и аккуратные, чуть капризно надутые губы. Хорошенькая ладная головка и идеальная тень скул на ровной коже. Наполеон не мог оторвать от неё глаз, а внутри его сжимало озарение. Худые плечики, мальчишеская фигура. Мать Ильи была вылитая Габи. Наполеон облизал пересохшие губы и сунул фотокарточку обратно. Посмотрел на себя в зеркало и качнул головой. Илья-Илья. Он одёрнул себя: это Габи была очень похожа на мать Ильи. Марина. Он произнёс имя по слогам, приметил русское ударение, попробовал разную жёсткость произношения. Взял фотокамеру и вернулся к напарникам. Габи накинула на плечи доломан Ильи и плясала на ковре. Волосы распустились упругими подвижным кудрями. Тонкие руки были вскинуты вверх. Кукольное платье крутилось вокруг ног. Наполеон замер изумлённо. Мозг взорвался ассоциациями, начинающимися подрагивающей от её движений бахромой на эполетах и заканчивающимися тонким чёрным стеком на бледных бёдрах. И стройным ногам Габи в них мелькать не следовало. Но Илья расслаблено сидел на диване — колени широко разведены, рука на спинке — и смеялся, наблюдая за ней из-под ресниц. Она говорила с ним по-русски. — Один в один Лариса Голубкина[3], — ворковал он. — Я найду тебе её фотографию. Наполеон ощутил укол… ревности? Пожалуй. Но кроме ревности чего-то ещё, и этому чему-то названия было не подобрать. Оно старой фотографией висело на зеркале и медицинской строчкой компрометировало Илью в его досье. Он подумал, что в следующий раз все свои трофеи будет забирать себе. — Ковбой. Голос раздался громко, но мягко. Ещё до того, как Наполеон опустил на него глаза, он знал, что вокруг глаз Ильи собрались морщинки. — Тебе идёт, Габи, — он продефилировал мимо и сел на диван, отдавая камеру Илье. — Так и не знаю, откуда большевик достал этот мундир. — Секрет фирмы, — Илья ему только что язык не показал. Габи закинула руки за голову и прогнулась в спине. Маленькая, а пленительная, как танцующая менада. Наполеон смотрел на неё внимательно, но выражение на его лице было совершенно непроницаемым. Илья же навёл фотокамеру, взглянул в неё и поднялся в поисках лучшего ракурса. Наполеон наблюдал за ним тем же взглядом. Илья фотографировал завораживающе счастливую Габи в своей первой нью-йоркской квартире, потому что не мог сфотографировать их троих вместе. У них было негласное правило не попадать в кадр одновременно, чтобы не создавать компромат. Он коснулся руки Наполеона неожиданно. Тот вскинул глаза и столкнулся с таким взглядом Ильи — мягким, честным, преданным, — словно у того напрочь сгорел предохранитель, и он не боялся, что Габи всё поймёт. Посмурневший Наполеон посмотрел в ответ и тихо фыркнул. — Ладно, — сказал он, элегантно поднимаясь с дивана. — Что бы вы без меня делали? Габи была хороша. Солистка берлинского балета. Но антураж его напарники совершенно запороли. Он мягко прошёл по комнате, приглушил свет, отвернул лампу, создавая загадочную иллюминацию, и покрутил радио, пока не нашёл нечто более подходящее случаю. — Надо тебе купить проигрыватель, Илья. — Да незачем. Я же тут почти не живу. Он стоял за спиной юркой танцовщицы, широкоплечий, мужественный, домашний, и Илья даже несколько мгновений любовался вовсе не шоу на ковре своей гостиной. *** Наполеон ждал его возле парковки, по которой дети разбросали фантики от конфет «Джипси дримс». Илья увидел его издали. Красивый Наполеон в привычном голубом костюме среди разноцветных автомобилей с верхами и без. Как обычно, даже на игру одет с иголочки. Илья мысленно хмыкнул и усмехнулся. За спиной ковбоя сновали люди в джинсах и шарфах «Нью-Йоркс Рейнджерс», а он стоял, высокий, роскошный, и ждал. Спокойно смотрел за тем, как Илья подходит к нему, лавируя через предвкушающую толпу. — Ковбой, — Илья пожал его руку. — Ты раньше меня? Как это возможно? Ты что, часы потерял? Наполеон опустил ресницы, а плутовские глаза заволокло улыбкой. — Вообще-то, это я должен спросить: что задержало тебя, большевик? Илью задержал его агент. После Берлина они подняли на уши свои сети, и вот сегодня он кое-что выловил. Илья ещё раз окинул напарника взглядом и встал рядом, чтобы они шли к арене плечом к плечу. Поглядывая по сторонам, он коротко поведал ему новые детали. Через парковку к арене стекался народ — словно отовсюду собирались паломники, уставшие, преодолевшие многие трудности, прошедшие множество дней, но счастливые наконец достигнуть своей цели. Ожидание творилось и в душе Ильи. — Что такое, большевик? — лукаво спросил Наполеон, замечая его взгляды. — Ты очень хорошо выглядишь. Наполеон улыбнулся, не отрывая от него глаз. Передатчик А.Н.К.Л. ожил, когда они уже подходили к зданию. Наполеон тяжело вздохнул, чувствуя эту раздражающую мягкую вибрацию. Они переглянулись и направились к телефону-автомату. Говорил Наполеон. Илья стоял с ним в тесной телефонной кабинке, слушал и бросал грозные взгляды на проходящих мимо людей. Слышно не было ни черта, поэтому, когда Наполеон повесил трубку, он посмотрел на него молчаливо и вопросительно. — Встреча отменилась. — Опять. В этом не было ничего хорошего, но Наполеон внезапно широко улыбнулся. — Есть и плюсы, Илья. Значит этот матч только наш. Илья глядел на него мгновение без выражения, а потом коротко рассмеялся и прикрыл глаза. — Есть и плюсы. Люблю, что ты оптимист. Наполеон смотрел сквозь крошечное расстояние внутри вакуума телефонной будки ему в глаза и медленно моргал. Хоккей Илье понравился. Американцы играли лучше, чем он ожидал, а твёрдое и тёплое бедро Наполеона прижималось к нему весь матч. Они съели по плохому хот-догу, а после матча радостный, почти экстатический Наполеон (он был прекрасен) повёл Илью в какой-то ужасно помпезный ресторан, в который их пустили (Илья был в кепи и куртке) только благодаря звонку Наполеона владельцу заведения. Этого безумца несло, но он выглядел таким счастливым, что Илья плыл по его течению, ловко отбивая препятствия. Потом они целовались прямо в переулке. И, может быть, это глупо — так думать, но Наполеон выглядел влюблённым, и, глядя на него, Илья тоже испытывал совершенный внутренний восторг. В квартире Наполеона они долго целовались на постели. Медленно раздевали друг друга, прикасались неспешно, почти нерешительно, словно снова впервые. Без безумства и пьяной торопливости. Уверенные в своих желаниях и в партнёре. Секс был медленным, долгим. Отчего смеётся Илья Наполеон так точно и не понял, но его смех завораживал. Вроде как — просто от удовольствия. Когда Илье хорошо, когда он расслабляется вот так сильно — он может рассмеяться. Шало, искренне, красиво. Он казался очень молодым, и Наполеон либо сцеловывал его смех, либо глядел, как зачарованный. Спать они остались вместе. Оставалось два дня до убийства президента Кеннеди, которое обострит Холодную войну и полностью изменит Соединённые Штаты Америки, а вместе с ними и весь мир.

Конец