Подари мне гору с пещерой внутри

Полукружие синяка на мягкой коже выволокло чувства из Ильи за шкирку. Вкрапление лопнувших сосудов в желтоватом ореоле, проступающее под порослью волос. Фиолетовые разводы, синие отпечатки. Илья коснулся его ребёр и смотрел на следы собственной несдержанности распахнутым взглядом. Руки чувственно обрисовали бок и стали искать другие отметины. — Что это ты делаешь? — поинтересовался Наполеон. Илья тронул синяк губами, провёл по рёбрам носом и положил ухо на поджимающийся от щекотки живот. — Я наставил тебе синяков. — Видел. — Извини за это. — Я не женщина, большевик. На грубость не обижусь. Как и ты сам. И они только что это друг другу продемонстрировали. Илья скакал на его члене, как казак на верном коне, а потом опрокинул Наполеона на лопатки и до изнеможения вбивался сам. За что он тут извиняется? Илья хмыкнул, не отвечая, и поцеловал дурманно пахнувший Наполеоном пупок. Так-то оно так, вот только раньше Илья не замечал этого… а кожу ковбоя расцветили пьяные отпечатки его рук. Следы его силы, которую рядом с ковбоем он совсем не сдерживал, — расслаблялся. — Поставь засос, Илья, и можешь смело считать, что пометил меня. Илья фыркнул. Пометишь его, как же. До первой юбки. — Поздно не оставлять на мне следы. Илья нахмурился и посмотрел на него. Он вовсе не хотел причинять ковбою боль. Наполеон прекрасно читал мысли по его глазам и коснулся большим пальцем губ. Лежащий в его постели, голый, посткоитальный Илья дал бы фору многим женщинам. Наполеон смотрел на него и ухмылялся. Его правильный советский мальчик. Идеальные черты лица. Идеальное тело. Неидеальная идеология. Кто был тем первым, об кого ты запнулся, Илья? Наполеон водил пальцами по его спине и плечам, чертил маршруты от шрама к шраму. Внешность Ильи зачаровывала. Ленивая послеоргазменная нежность соблазняла ощущением власти. Илья смотрел на него снизу, любовался мужественным подбородком и точёными скулами. Хотел обхватить ладонями податливую глину и вылепить такое же совершенное волевое лицо. Наполеон подхватил его идею, улыбнулся, выбираясь из постели и сказал: лежи. Обнаженный, длинный Илья в морской пене взбитых простыней. Рождение Венеры его сердца. Наполеон взял фотокамеру Ильи и принёс её в спальню. — Net. Не вздумай меня снимать голым, — Илья тут же натянул на пах подушку и воззрился строго. — Ты красивый. Ты ведь знаешь об этом, Илья? — Наполеон навёл камеру и смотрел в видоискатель. Ноги Ильи занимали почти весь кадр. Стройные. Умопомрачительные. — Ковбой. Ты спятил. Положи камеру сейчас же. — За кого ты меня принимаешь, большевик? Никаких пошлостей, только искусство. Прикройся и позволь мне запечатлеть тебя в моей постели. — Положи. Камеру. Наполеон улыбнулся, догадавшись. Поглядел на него поверх фотоаппарата. — Смущаешься. Напряжённый Илья зверем смотрел с кровати и растопыривал пальцы на ногах. Наполеон с полуулыбкой коснулся холодной ступни и погладил. — Пожалуйста, Илья. Я не буду пошлить. Илья нервно поправил волосы. А вот портить образ было нельзя. Наполеону пришлось оседлать его — поверх подушки. Прижать собой и припечатать взглядом. Илья глядел пристально. Ладони тут же легли на бока Наполеона. — Не трогай волосы, — уверенная рука провела по светлой макушке, встрёпывая обратно и коснулась большим пальцем шрама на виске. — Дай мне запомнить этот момент навсегда. — Запоминай, — Илья фыркнул, глядя в глаза. — Камера тебе для этого не нужна. — Не нужна. Но мне очень хочется. Такой красивый и мой. Наполеон говорил с подкупающим спокойствием. Сам такой красавец, что у Ильи сердце замирало. Но как же было приятно, что этот совершенный черноволосый Нарцисс считает красивым его. Вслух он, конечно, сказал другое: — Бессовестный ты, Соло. Людей по одёжке встречаешь. — С первым не поспорю, — он ослепительно улыбнулся и блеснул знанием русского фольклора. — Зато провожаю по уму. А внешность не ценят только слепцы и дурнушки. Ты, Курякин, ни то и ни другое. — Horosho, — согласился Илья. — Но тебе не поздоровится, если снимешь лишнее. — Ну что ты, Илья. Мне бы потом пришлось убить за эти фотографии, — рассмеявшись, он поднялся вверх на сильных ногах. Выпрямился в коленях, наставляя на него зеркало камеры, как дуло пистолета. Илья посмотрел в своё опрокинутое отражение и скинул смущение. Они столько лет примеряли на себя разнообразные личины, что давно научились раскрепощаться. К тому же после секса у него не осталось ни единого поднятого барьера. Он откинулся на спинку кровати и улыбнулся в камеру. Наполеон на мгновение опустил её, глядя на него поверх пристальным взглядом. Улыбка Ильи, вот такая — явно наигранная, как для объекта, но от этого не менее красивая, пленяла. Гладковыбритый, улыбчивый, голый, в смятых простынях. За эту фотографию действительно можно было убить. Никто никогда её не увидит, большевик. — Тебе идёт, — сказал Наполеон, стоя над ним на коленях. — Что идёт? Секс с тобой? Коснувшись его ляжки, Наполеон медленно повёл вверх костяшками пальцев к колену. Илья дёрнулся, втянул воздух и впился распахнутым взглядом. То, что нужно! Наполеон нажал на затвор. — Соло. — Прости. На самом деле, люблю, когда ты смущаешься. — Вали давай с моих колен. — Ну, — улыбаясь невинно-виновато, Наполеон надул губы, — не обижайся, большевик. Нахальная рука продолжала наглаживать бедро. Стервец. Но какой бесподобный. Илья любовался им, рассевшимся на его коленях, и очень хорошо мог понять, почему Наполеону захотелось его сфотографировать. Волосы лежали тёмными влажными кольцами — послеоргазменная рассосредоточенность бриолиновой строгости. На щеках цвёл здоровый румянец. Губы припухли. Кожу покрывали засосы, словно марки на заграничном письме. — Всё-таки природа над тобой потрудилась, — выдохнул Илья, внимательно глядя в обольстительные глаза. Он поднял руку и коснулся его щеки. — Даже глаза уникальные. — Боже, сколько раз я это слышал. Илья стушевался от сравнения со всеми прочими. Предыдущими любовниками, предыдущими пассиями. Но вслух сказал: — От этого они не становятся менее удивительными. Наполеон благодарно прижался к его руке щекой. Илья кожей почувствовал, как дрогнул уголок губ. — Мне приятно. Глаза смотрели сверху с этой невыносимой, но такой ласковой барственностью. Илья опустил руку и хлопнул его по бедру. Наполеон слишком разошёлся, и он сам решил тоже немного пофорсить. — Вот так хорошо! Наполеон слез с его колен, давая пространство для манёвра, и смотрел через камеру, как Илья позирует. А позировал тот, как прирождённая модель. И ещё делал тут вид, что смущается! Мятые простыни обратились в эротично скинутую тогу, а Илья — в мечту Вильгельма фон Глёдена. О чём Наполеон не упустил возможности «припизднуть», как выражался Илья. И получил неожиданный ответ: — Ещё одно такое сравнение, и на этом закончится твоя карьера фотографа. — Не думал, что ты знаешь, кто это. Наполеон глянул из-за камеры, облизал губы и встал на кровати, едва не задевая потолок. — Если будешь надеяться, что собеседник просто не сможет тебе возразить, далеко не уедешь. — Уф, — Наполеон сделал вид, что Илья его ужалил. — Откуда же ты знаком с творчеством барона, Илья? Расскажи мне. Мои догадки одна хуже другой! — Уж на этот счёт я не сомневаюсь. Илья мотнул головой, поправил волосы и посмотрел из простыней мужественным Адонисом. Если Наполеона часто сравнивали с Дионисом, то Илья несомненно был его Адонисом — тем, кто покорил прекрасного бога. — И чем же тебе не угодило сравнение с античными моделями? — Я, как минимум, совершеннолетний. — Да-а, недостаток. — Ты же меня намеренно бесишь. — В любом случае, я говорил совсем про другие твои достоинства… — Я так понимаю, это достоинство ты оценил как раз в Италии? Илья неожиданно оказался сведущим в вопросе, и Наполеона это интриговало дико. Фотограф гомоэротической направленности — и Илья Курякин! Наполеон в жизни не поверит, что этому его тоже учили в разведшколе. — Это достоинство я оценил совсем недавно. — И как тебе? — Илья… — Наполеон заулыбался. — Джентльмен не будет говорить о таких вещах вслух. — Джентльмен не будет. А вот такой любитель pripizdnut’… — Хамишь, детка… Он фотографировал Илью под неотъемлемое гудение Нью-Йорка за окном и вновь не мог отринуть мысли о том, как тот гармонично прижился не только в его городе, но и в квартире. Квартира Наполеона была последней закрытой страной. Правда, которую не знал Илья, заключалась в том, что эта классическая живопись на стенах, эти многочисленные безделушки, автографы, даже некоторые пластинки — всё было ложью. В этой квартире Наполеона было столько же, сколько и не было. В гостиной висела одна из многочисленных и прекрасных Мадонн с младенцем. Но вовсе не для того, чтобы ублажать взор Наполеона и приводить в порядок его мысли. Нет, лишь чтобы у неожиданного гостя сложилось о Наполеоне совсем неверное впечатление. Что он совсем не тот человек, коим является на самом деле. Поиск утраченной матери и вечная невинная жертва. Каждый раз, будучи у него в гостях, Илья поглядывал на Мадонну молча. Полностью исключить себя из своей же квартиры Наполеон не мог. Но, по крайней мере, половина предметов интерьера и личных вещей служила здесь одной единственной цели — обманывать. Зачем, если он никого сюда не приводит? Право, глупый вопрос. Курякин же пришёл, хотя его и не звали. — Кто бы мог подумать, что ты такой фотогеничный, — сказал Наполеон, отнимая от лица камеру. — Первое впечатление бывает обманчиво. — Соглашусь с тобой, Илья. Моё первое впечатление о тебе было катастрофой. — Взаимно. Илья соскользнул с постели и щёлкнул зажигалкой, между его зацелованных до красноты губ возникла толстая сигарета. Любуясь, Наполеон замешкался всего на мгновение, но Илья им воспользовался: — Так что же именно ты подумал? — Вблизи я увидел тебя только из «Трабанта», до этого вёл издалека. И, Илья, ты оторвал багажник! Илья спрятал улыбку за сигаретой, слыша восхищение Наполеона, но для вида фыркнул. — Это же запорожец, чего там рвать-то. — Когда ты выскочил на дорогу, я подумал: это же настоящий робот. В Советах всё-таки вывели идеальную машину для убийства. Было так упоительно обыграть тебя, увести фройляйн Шмидт прямо из-под твоего носа, — Наполеон чарующе улыбнулся. — Я даже выстрелить не смог. — Робота пожалел? Он проделал в шторах небольшую щель и открыл окно, чтобы не дымить в комнату, на постель упала сумрачная полоска света. Хотя тогда, в Восточном Берлине, Илья и хотел свернуть ему шею голыми руками, сейчас он чувствовал стыдную гордость за себя. Он восхитил Соло. — Не могу стрелять в произведение искусства. Профдеформация. Ещё до ЦРУ получил. — Неуч. Робот — произведение науки и промышленности, куда там твоему искусству. За хорошего инженера понимающие в противостоянии систем люди голову откусят, а художникам твоим цена в базарный день — рубль кучка, в кучке три штучки. — Это ты коминформу расскажи и конгрессу за свободу культуры. Где была бы ваша пропаганда без искусства? — Конгресс вспомнил! — Илья даже глаза закатил. — Да вам лишь бы мир против нас настраивать. Разговор принимал опасный оборот, а Наполеон, которому на самом деле, было глубоко плевать как на коммунизм, так и на капитализм, улыбнулся живой реакции своего запальчивого напарника. — Ну, а сам ты, Илья, что обо мне подумал? — спросил он, весело сверкая глазами. Илья, успокаиваясь, сделал затяжку, и смотрел на него недолго сквозь дым сигареты. Потом сказал: — Ты совсем не был похож на агента. — А на кого же был? — На жиголо. Или киноартиста. Я такого, как ты, в детстве, ты только не обижайся, в цирке видел. — В цирке! И говорит не обижаться! — Ну ты же не видел. Это было невероятно. Выхваченный из темноты зала лучом прожектора на арене стоял атлет. Изображал красноармеейца, раздлелывающегося с мировой буржуазией. — В самом деле? Я — на красноармейца? — И вот сначала он стоял в шинели и budyonovke, а потом снял их, чтобы приняться за дело… — Это что у вас там за цирк такой? Скажу я тебе, мой друг, это по-другому называется. Илья выпустил в окно струйку дыма, такую же серую, как и небо над Нью-Йорком, и покачал головой. — Всё бы тебе зубоскалить. Знаешь, какие он гири тягал? А под шинелью на нём было трико. — Ну я же говорю. В белье на сцене. — В трико, ковбой. Цирковом. Атлетическом. Хотя… дай тебе волю, ты бы и в белье выступал. И без. Да только кто тебе позволит. Наполеон сидел на постели, такой же голый, как и Илья, между ног лежала камера. Он улыбнулся. — И что ты почувствовал? — Восторг. Хотел стать похожим на него. Занимался атлетикой какое-то время. Гиревой спорт, штанга. Но силы прибывало, а рельефов таких, — он цокнул языком. Улыбка Наполеона сделалась совсем уж довольной, и Илья снова спрятал свою, поглядывая на него насмешливо. — Нет. Когда меня увидел? Илья выкинул окурок и встал к нему лицом: — Что ты просто дилетант. Выражение лица Наполеона было неповторимо, и Илья еле сдержался, чтобы не запрыгнуть в постель сию минуту. Он махнул шторой, разгоняя остатки дыма, и подошёл к нему. Наполеон, стоит отдать ему должное, удар снёс и не обижался. Он провёл костяшками пальцев по загорелому бедру и поднял голову. — Ну вот ты меня и дождался. А потом, когда Илья вытащил камеру из его рук и сфотографировал его самого в изножье разворошенной постели (откровенная выразительность, светотени, тьма за краем кровати в духе Караваджо), они долго целовались, превращая складки простыни в валы Айвазовского. *** — Давай сходим куда-нибудь, Илья, — предложил Наполеон, собираясь на работу. Он укладывал волосы перед зеркалом, добиваясь от косого пробора идеального соблюдения государственных границ, и глядел на одевавшегося Илью в отражении. Картина была лишена любой искусственности (Илья хмуро оглядывал пол в поисках второго носка), но всё равно полна такого гомоэротизма, что художник в Наполеоне испытывал невероятное вдохновение. — Куда-нибудь? — Илья удивился. И даже губы дрогнули как будто бы смущённо. — Это куда? На Бродвей что ли? — А ты правда хочешь на Бродвей? — засмеялся Наполеон. — Я скорее думал про хоккей. Хочешь на НХЛ? Посмотреть на Нью-Йорк Рейнджерс? Глаза Ильи загорелись. — Хочу, ковбой. Это отличная мысль! Он встал, натягивая брюки, нашёл в кармане оставшуюся после Вены таблетку барбамила, который использовал для улучшения восприимчивости речи, когда они с ковбоем следили за объектом и жульничали, соревнуясь в чтении по губам, хмыкнул и посмотрел на него. — Я позвоню из конторы, узнаю про билеты. — Не сомневаюсь в твоей сети, Илья, но позволь билетами всё-таки заняться мне. Наполеон поманил его из комнаты, и Илья поспешил следом за ним, уже вовсю представляя себе арену Мэдисон-сквер-гарден, азартного Наполеона в шарфе нью-йоркцев и, может, далеко не самую выдающуюся (американцы? хоккей? я вас умоляю), но всё же увлекательную игру. *** А на следующий день, рано утром, Илью вызвали в советское посольство. Заработали жернова системы, и почва под его ногами снова показалась паркетом старой московской квартиры, куда они с мамой вселились после эвакуации — когда вся прошлая жизнь обернулась пылью. Его преданность стране прощупывали. Наполеон увёл его из штаба без лишних слов и неуместных улыбок. И уютная ещё два дня назад квартира с колоссальной коллекцией произведений искусства казалась чем-то нереальным. — Они знают про нас? — спросил Наполеон. Ответ на этот вопрос решал всё. — Нет, — бросил Илья, глядя за тем, как солнце отражается в окнах соседней высотки. — Если бы знали, я бы тут уже не сидел. — Возможно, хотят использовать. — Я знаю, как они работают. Всё нормально, ковбой. Про нас с тобой в Москве пока не узнали. Хотели бы использовать, уже бы использовали. А мне пока не предложили шантажировать тебя. — Отрадно слышать, — хмыкнул Наполеон, следивший за Ильёй краем глаза. — Не говори «пока», Илья. Они не узнают. — Ладно. Наполеон всё косился на него, но, кажется, впервые не решался ни опекать, ни допекать. Илья считал, что Комитет бы не промолчал. И не думал малодушно о том, чтобы с Наполеоном порвать. Строго говоря, ему сейчас было вообще не до Наполеона. Но его крепкое плечо он ценил, хоть и отвечал давящим молчанием. Мысли путались. Илья пытался выстроить цепь событий, но почти беспрерывно думал только о том, что восстановил честь отцовской фамилии лишь для того, чтобы вымазать её в грязи самостоятельно. Сын вора связался с вором, кто бы мог подумать. *** В ноябре в Нью-Йорке совсем не было снега. Только на «Фабрике» из-под потолка, как снежинки, сыпались белоснежные, пушистые конфетти, укладываясь в пышные прически Суперзвёзд Энди Уорхола. Илья глядел на Наполеона, который смеялся буйно, во все белые зубы, а глаза его светились. Наполеон всегда цеплял Илью тем, что на любой, даже самой новаторской вечеринке оставался собой. Вокруг бесновались натурщицы в одних подтяжках и даже несколько чернокожих парней, а он в своём костюме-тройке стоял элегантным львом и вписывался в окружение как нельзя лучше. Ему всегда это удавалось. Илья же вырядился, как на парад, и уже успел собрать коллекцию комплиментов в адрес своего гусарского мундира, который здесь называли венгеркой. Именно тогда, на «Фабрике» Энди, глядя на счастливого Наполеона, Илья спросил: — Почему ты до сих пор не сбежал, ковбой? Наполеон посмотрел так удивлённо, словно безнадёжный Илья наконец-то выкинул что-то стоящее. За его спиной пирамидой стояли стеклянные бутылки «Кока-Колы», как на другой вечеринке могли бы стоять бокалы шампанского. Оммаж произведению Энди, которое само является насмешкой над культурой потребления. — Почему? — переспросил он с улыбкой. — Я ведь адреналиновый маньяк, Илья, — вечеринка буффонила вокруг них, а Наполеон зажигательно смотрел ему в глаза. — Какая ещё профессия даст мне столько адреналина? Он окинул лофт взглядом, как бы спрашивая: какая? Среди серебристого[1] пространства, словно поглощающего каждый предмет, среди толпы «лунатиков» (может быть, именно так должна выглядеть жизнь на Луне?) стоял один красивый и спокойный Наполеон Соло и держался так царственно и уверенно, что на мгновение «выпал» из картинки. Не своим пижонски-галерейным видом, а осанкой. Илья облизал губы и тоже осмотрелся. Профессионально. Собранно. Считывая детали. Стряхнул с волос конфетти. Профессия вора могла бы. Он поднял глаза на Наполеона, зная, что тот легко читает его мысли. Наполеон смотрел исподлобья и усмехался — без горечи или иронии, свысока. Илья брал «отгул», чтобы выполнить советское задание, и теперь вливался в новое дело А.Н.К.Л. На «Фабрике», кстати, бывал и Мик Джаггер, но нет — им не поручили найти подход для последующей вербовки представителей богемы. Всё было куда прозаичнее, и взрыв фольгированного сумасшествия вокруг оказался лишь временной декорацией. Здесь они ждали встречи с тем, кому завтра предстоит подставить спины. На следующем задании у них будет напарник. Стрелка часов миновала тонкую талию златоволосой Нико, стоящей в левом углу комнаты, скользнула мимо фиолетового цвета Ультрафиолет[2], проскочила человека под сложным термином «трансгендер» и достигла полуночи. — Он не придёт, — сквозь зубы сказал Илья, у которого эти самые зубы уже сводило от всего происходящего. Самым нормальным человеком, при всей своей экстраординарности, на этой вечеринке был сам Энди Уорхол. У него оказались неожиданные политические взгляды, и Илья долго с ним беседовал. Наполеон же, глядя на них с Энди, думал, что Илья обладал несравненным талантом[3] — таинственным образом зачаровывать самых необыкновенных знаменитостей. То, для чего Наполеон старался, у него выходило само-собой. Но распространялся этот талант только на настоящих «чудиков». — Не придёт, — согласился Наполеон, вырываясь из объятий тощих манекенщиц и подхватывая Илью под локоть. Пришлось отвести его в сторонку — Илья закипал. Светоотражатели на стенах освещали его красивое лицо, и Наполеон устало вздохнул. Илья не говорил вслух, но его мысли были почти материальны: Берлин, Москва, теперь сорванная встреча. Неприятности давили на них и хотелось раздвинуть их руками, как границы сознания. Кстати… Илья заметил, что зрачки Наполеона были расширены, и вдруг схватил его за подбородок, заглядывая в глаза сердитым отцом. Наполеон удивлённо заморгал. — Ты что, принял барбитураты, ковбой? — Большевик, — Наполеон с терпением убрал его руку и отстранился. — Если ты не умеешь получать удовольствие от обстоятельств, это ещё не означает, что я погружаюсь в них полностью. Будь добр не хватать меня так больше, это ломает мою легенду. Рассердился. Илья глядел исподлобья и злился сам. Больше, конечно, на проклятые обстоятельства, которые сгущались над ними, словно по воле безжалостных греческих мойр. Наполеон попал под горячую руку, а это неправильно, напарник такого обращения не заслуживал. Стресс последних дней натянул нервы до предела. К тому же неявка агента не могла означать ничего хорошего. Илья сурово свёл брови, на корню пресекая поползновения всех новых подруг ковбоя. — Небезопасно, — сказал он. — Нам лучше уйти. Наполеон посмотрел на него пристально, потом обернулся, взглянул на хихикающих манекенщиц. Илья стиснул зубы. — Пойдём, — коротко согласился Наполеон. — А мундир тебе чудо как идёт. Он подмигнул Илье и, рассыпая на своём пути французские комплименты, продефилировал мимо. Илье ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, точно московская сторожевая. Музыка на «Фабрике» играла странная, скрипучая, совсем не музыкальная даже — такими звуками могли сопровождаться скорее строительные работы. Всё давило Илье на нервы. Они вышли на широкую подъездную лестницу и по пути вниз Наполеон заговорил: — Если не сбросишь стресс, у тебя сорвёт чеку, и ты кого-нибудь покалечишь. Дай Бог, не меня. — Да ты прямо Фрейд, ковбой, — огрызнулся Илья. — Столько психиатров не знали, как мне помочь, а тут ты со своими советами прямо как манна небесная! Наполеон удостоил его взглядом через плечо. Позёрствовал, как всегда: притормозил даже, чтобы взгляд выглядел красноречивее, а брови! Изломили столь мучительную складку, будто Илья плюнул ему прямо в душу. Но всё равно Илье стало стыдно. Срывается на напарнике, хотя тот в самом деле хочет помочь. Илья открыл было рот, но Наполеон, не утруждая его больше своим вниманием, продолжил спуск вниз, иногда улыбаясь кому-то чужому, мелькавшему на этой лестнице и в их жизни, как буйки в море. Обидел ни в чём не виноватого Наполеона. Сам вскипел, сам приревновал, сам вызверился. К тому моменту, как они преодолели шесть этажей, Илья чуть не съел себя заживо и на улице глядел на игнорировавшего его со скучающим видом Наполеона виновато. — Извини, ковбой. Наполеон повернул голову и снова вскинул брови — как будто удивлённо. — Я на тебя сорвался, — продолжил виниться Илья. — Я серьёзно. Когда у тебя был последний припадок? Илья нехотя стал вспоминать. После Рима получалось всего раз (в Боливии с шотландским пэром до этого не дошло) — когда в Ливане всё вышло из-под контроля и его до ручки довели выкрутасы ковбоя. Потом… в его мире наступил штиль. Жизнь в Нью-Йорке полнилась константами, рядом шутил ковбой, о них заботилась Габи, казалось, ничто теперь не могло вывести Илью из себя настолько, чтобы он сорвался. — Вот видишь, — не дождавшись ответа, продолжил Наполеон. — Я на тебя хорошо влияю. Илья тяжело втянул воздух и фыркнул. — Ну вот как ты пришёл к такому выводу? Наполеон прикрыл глаза. Илья отвернулся, осматривая скудное убранство улицы: ни одного деревца, только бетон-бетон-стекло. И не скажешь, что днём это малоприметное место превращается в одну из самых дорогих улиц мира, которую венчает небоскрёб бриллиантовой биржи. Сзади, с шестого этажа «Фабрики», гремела музыка. Вокруг деловито шатались пьяные художники, музыканты, поэты и прочие потенциальные члены агентурной сети. А они с ковбоем стояли, раздражённые и такие же ненормальные: один в сшитом на заказ костюме, другой в апельсиновом доломане. Но Илья в самом деле полгода поддерживал баланс. — Если ты сам не можешь с этим справиться, — сказал Наполеон, — то доверься мне. У меня есть парочка идей, как мы можем дать выход твоим эмоциям. Его губы змеились улыбкой. — Знаю я твои идеи. — И что, у тебя есть возражения? У Ильи не нашлось ни одного. *** Через телефон-автомат они сообщили в Центр, что встреча не состоялась, и направились к Наполеону. Илья полностью отдал своё психологическое состояние в руки напарника. — Расслабляться, так с музыкой, — сказал тот. — Ну или с бутылочкой кубинского рома. Бери всё, что предлагает тебе жизнь. Он, конечно, имел в виду, что не упустил возможности привезти с Кубы стандартный набор туриста в виде рома и сигар, подобные вещи всегда нужны в джентельменском наборе вербовщика. В этом был весь Наполеон: от фразы «Я на тебя хорошо влияю» до её полного опровержения за пару километров. Они расположились на диване в его гостиной, и, как только Илья вновь начал говорить о работе, Наполеон его поцеловал. Смёл все остатки этого дня и вовсе — недели. Илья замычал, озадаченный, не ожидавший, но быстро расслабился, и вот уже целовал Наполеона в ответ, держа его под голову изгибом локтя. Целовать ковбоя… этого несносного, мужественного, одуряюще пахнущего, улыбчивого, чрезмерного — словом, восхитительного, Илья полюбил. Он взялся за темноволосый затылок и протолкнул в его рот свой язык, врываясь и немедля натыкаясь на возбуждающее сопротивление — Наполеон как всегда не уступал. Нью-Йорк плыл в ночной дымке, едва подглядывая за ними в крошечную щель меж задёрнутых штор. Но Нью-Йорку на них было абсолютно плевать, и очень бы хотелось, чтобы и всему остальному миру стало тоже. — Ты великолепно умеешь вписываться в обстановку, Илья, — ворковал Наполеон через четверть часа, когда они на треть опустошили бутылку. Рука его была закинута на спинку дивана за плечом Ильи. Нога элегантно заброшена на ногу. В руке — бокал. — Меняешь внешность, как пальто. Голос, акцент… снимаю шляпу. — А ты наоборот, — ответил Илья. — Всегда остаёшься собой. — Наши методы сильно разнятся, — Наполеон повёл плечом. — Надеюсь, Габи возьмёт от нас лучшее. Илья кивнул и поставил бокал на столик. — Должен признать, ковбой, что был неправ. — Большевик, да сегодня день твоих извинений? — Будешь ёрничать, он закончится, не начавшись. Наполеон примирительно поднял ладони, и Илья продолжил увереннее: — Агент ты ужасный… — Странные у тебя извинения, Илья. — Помолчи хоть минутку. Не знаю, как ты так умудряешься, но при всех своих явных недостатках ты профессионал. И мне не следовало в этом сомневаться. Наполеон хмыкнул, как от забавы, и отпил немного рома. Было время, он и сам считал Курякина ужасным шпионом. — Без обид, Илья. А потом он покосился на него из-под ресниц и сказал, удерживая взгляд: — Иди сюда. — Куда? — моргнул Илья. — На колени. — Нет, ковбой, и откуда столько гонора? Илья возвёл очи горе. — Это не гонор, Илья. Я просто прямо говорю о своих желаниях. Или ты хочешь, чтобы я расположился на твоих коленях? Илья глядел на него пару мгновений и явно вёл с собой внутренний диалог. Наполеон мог озвучить его по ролям: Курякин и Илюша. Потом сел ровнее, расставил ноги и указал на колени. Победил Курякин. Вот он — комплекс мужика в действии. — Располагайся. Что Наполеон и сделал. Большие руки сразу обхватили его за бока, а выражение на лице из довольного стало мягким. Колени Наполеона упирались в диван по бокам от бёдер Ильи. Вдвоём они занимали его полностью. Оба крупные, широкоплечие, высокие, длинноногие. — Сомневался, что я сяду? — Ни секунды не сомневался. Илья потянулся к нему и вот уже целовал. Его апельсиновая венгерка… Наполеон не мог выкинуть её из головы и косился вниз. Шнуры, эполеты, сутаж… как же Илье шёл мундир. Внутри вскипало возбуждение. Наполеон сидел на его коленях, терзал рот поцелуями, тело — руками, а сам думал о военной выправке, дисциплине и тому подобных вещах. Когда ещё добрые десять минут спустя пальцы Ильи потянулись к венгерке, чтобы расстегнуть латунные пуговицы, Наполеон сказал: — Оставь, пожалуйста. Она мне нравится. Илья поглядел из-под ресниц удивлённо, но сделал, как тот хотел. Почти выветрившийся с кожи одеколон щекотал вкусовые рецепторы, и хотелось облизать шею ковбоя. Жар его ног, крепких бёдер, паха будоражил тело. А Наполеон продолжил: — Ты в ней такой сексуальный. И поцеловал его, укусив за нижнюю губу. Илья в отместку сжал в кулаке его волосы, оттягивая назад, чтобы заглянуть в глаза. — Хочу тебя прямо сейчас, — сообщил Наполеон, не отрывая взгляда. — Прямо в этом мундире. В брюках стало совсем тесно, и всё, на что Илья был сейчас способен, это согласиться: — Что, и водолазку не снимать? — И водолазку. И штаны просто приспусти. Вот у этого стола, давай… Пьяный от желания, но не от рома, Илья покосился на стол и нашёл единственный аргумент: — Запарюсь же. Наполеон глядел потемневшими разноцветными глазами. — Не уверен, что ради меня ты снова наденешь мундир после того, как разденешься. — Ну почему, — руки Ильи прошлись по пуговицам его жилета (который заводил Илью не меньше, но жилет он решил отложить на следующий раз, если сегодня Наполеон уже хочет оставить в сексе один элемент одежды) и расстегнули рубашку. Он приник губами к шее, целуя ее, вдыхая, оставляя почти-засосы. — Разве я не могу порадовать напарника? Не знал, кстати, что тебя заводит военная форма. — Хочешь поставить засос, но вновь не решаешься? — с нахальной ухмылкой выдохнул Наполеон. — Я тоже не знал, что она тебе очень и очень идёт… Хотя, — Илья целовал его грудь, вбирал запах, прихватывал зубами кожу, и Наполеон тяжело дышал и облизывал губы, — следовало догадаться. — Не хочу, чтобы следы тебя подставили. — Я всегда могу сказать, что это страстная любовница… — О, не сомневаюсь! Как в Рейкьявике! — А что было в Рейкьявике? — Что?.. — Илья чуть воздухом от возмущения не подавился. — Да ты в церкви щеголял такими засосами, что я думал, нас анафеме предадут! Наполеон улыбался. Рейкьявик был три месяца назад. — Ревновал? — спросил он, и голос наполнился вкрадчиво-сытыми интонациями. — Работал. С губ Наполеона не сходила улыбка, он тронул бахрому галуна и поднялся на ноги. Илья отпустил неохотно, но Наполеон уже тянул его к себе. Руки гладили жадно. Расстегнули брюки и пробрались под ткань. Стиснули в ладонях ягодицы. Наполеон ловко выпотрошил Илью из штанов и подтолкнул назад. Илья шёл не глядя. В его голове взорвалось и звенело возбуждение, тело жаждало сплетения каждым мускулом. Стол подпёр ягодицы неожиданно. Илья замер и покосился на него через плечо. Наполеон приник к нему, как срастаются в единое целое деревья. Они целовались и пили этот момент из губ друг друга. Потом Наполеон сказал: — Можно попросить тебя? Приласкай себя, пока я схожу за смазкой. Вот так просто! Илья смотрел на него распахнутым взглядом. Подрочить? Не наедине с самим собой, а прямо при ком-то? При нём, Наполеоне? И просит, как само собой разумеющееся. Хочу тебя в мундире. Приласкай себя. Илья прочистил горло. Наполеон прекрасно видел его смущение, но думал, что Илья большой мальчик, справится. Он поцеловал Илью в уголок губ и отправился в спальню. — Chyort, Solo… — прошептал Илья, провожая его взглядом. Кожа горела, словно на ней всё ещё были фантомные руки ковбоя. А в комнате сразу сделалось душно и светло. Она показалась очень большой. Илья окинул её вороватым взглядом и опустил ладонь на свой член. Развернулся лицом к столу, ища хотя бы мнимого уединения. Сердце нервно колотилось о грудную клетку, а член под рукой пульсировал, словно призывая отринуть все условности и дать уже себе волю. Илья облизал пересохшие губы и стал дрочить. С поверхности стола на него взглянуло распалённое отражение, и пульс ударил по ушам. Было жарко. — Чёрт, Соло! — повторил он уже на английском и скинул доломан, стянул через голову водолазку, взъерошивая волосы, и отшвырнул её в сторону. Гусарский мундир лежал на лакированном столе из английского красного дуба и строго блестел пуговицами. Илья с рычанием подхватил его и… на плечи его надели уже руки Наполеона. — Спасибо, — низко пророкотал его голос, а нос ткнулся в затылок. — Я думал об этом с самой «Фабрики». Наполеон что-то положил на стол, но Илья не смотрел, он глянул через плечо в другую сторону, на Наполеона, прижимаясь к нему спиной. — Долго ты. — Прошу прощения. Раньше мне нужно было иметь под рукой только презервативы. Теперь — ещё и смазку. Хрипотца в голосе мешалась с весельем, а сзади пристроился твёрдый горячий член. Илья провёл по нему оголённым задом. — Как непредусмотрительно с твоей стороны. — Моя первая и последняя ошибка. Наполеон усмехнулся, и влажные пальцы проторенным маршрутом проникли внутрь. Илья легко удерживал его вес, он подался вперёд, наклонился, едва морщась, развёл ноги. Такой длиннющий. Ноги бесконечные, стройные. Наполеон ухмылялся ему на ухо и покусывал мочку. Одна его рука гладила член Ильи, вторая — дразнила, обещая. Пальцы пробрались глубоко, шевельнулись, и по телу пронёсся разряд возбуждения. Илья застонал и запрокинул голову. Руки с края переместились на поверхность стола. Растопырились ладони. Реальность сомкнулась с отражением. — Илья, — низко сказал Наполеон спустя несколько прекрасных мгновений. — Могу я тебя шлёпнуть? Удовольствие замигало, как заевшая буква на неоновой вывеске. — Что? Наполеон с улыбкой укусил его в шею. — Я принёс кое-что. Идеально сочетается с твоим mundirom, — хрипло и старательно выговорил он. — Покажи. — Ох, Илья. Мои пальцы глубоко в тебе, а ты по-прежнему торгуешься, — Наполеон крепко сжал его член. — В эту игру играют не так. Но, тонко чувствуя границы, он убрал руку, и в поле зрения появился чёрный конкурный стек. Илья повернул голову, жадно оглядел кожаный переплетённый ремешок с хлыстиком на конце, и сердце забилось у него в горле. — Ты хочешь? — спросил он, не сводя с этой штуковины взгляда. — Да. Наполеон погладил его ягодицу большим пальцем. Он улыбался там, позади, когда добавил: — Ты в этой венгерке так сексуален. Просто расслабься. Илью прошибло потом. Он не сводил глаз со стека, и по его лицу, которое Наполеон видел в профиль, ничего нельзя было понять. Но Наполеон знал, что Илья сказал Габи тогда, в Риме. «Не заставляй меня перегибать тебя через колено и шлепать». Илья тоже нашёл не все его жучки. — Извращенец ты, Соло, — наконец выдал он. — Ладно. И твёрдо расставив ноги, приготовился к удару, как к дисциплинарному взысканию. Наполеон выдохнул, только сейчас осознав, что задерживал дыхание. «Наверное, вот так ты стоишь, когда тебя вызывают «на ковёр» в КГБ, Курякин?» Он поцеловал его в позвонок, выглядывающий над воротом мундира, и прикрыл глаза. Хлёсткого шлепка не последовало. Наполеон убрал руку от его ягодиц и провёл кожаным гладким хлыстиком между ног. Илья весь натянулся, напрягся. Наполеон наблюдал за ним и улыбался. Курякин ждал от него экзекуции? Наполеон заскользил стеком по внутренней стороне бедра — нервируя, играя. Сильная, крепкая нога в поросли золотистых волос, красно-оранжевый военный мундир, голые подтянутые ягодицы и чёрная строгая стрела конкурного стека. От этого яйца сладко поджимались, а внутри словно зарождалась шаровая молния. — Илья… ты совершенство, — сказал он, не переставая другой рукой ласкать — меняя силу нажатия, ритм — его член. Илья с ума сходил от возбуждения. От мысли, что они делают что-то из раздела «особые методы медового шпионажа». От осознания, что он стоит вот такой — открытый, откровенный — перед Наполеоном. И что Наполеон решает, что с ним сделать. — Где ты такие агитки видел? — спросил он неожиданной надтреснутым голосом. Стек — щекотно, безболезненно, едва и вместе с тем очень ощутимо, — касался его между ног. Заставлял гадать, когда же последует удар. Ожидать его? Предвкушать? Прикосновение прохладного хлыстика бросало в голову хмель, распаляло, взбаламучивало чувства и ощущения. — Я их рисовал. Тебе нравится? — поинтересовался Наполеон, обжигая ухо горячим дыханием. У Илья мурашки вгрызлись в кожу, вцарапались, скрутили его. Почему он спрашивает? Он зарычал, мотнул головой. У Наполеона внутри свернулся шар из плотной похоти и твёрдой осторожности. Илья весь был в его руках, и обращаться с ним стоило с умом, как бы ни хотелось повалить на стол и пустить в ход стек на полную. Наполеон во многом был без тормозов. Но не в том, что касалось контроля в постели — иначе он бы никогда не заслужил строчки «профессиональный соблазнитель» в досье. — Илья, — мягко заговорил он. — Я бы хотел, чтобы ты сказал мне, если тебе не нравится. — Ох, чтоб тебя, Соло! — разозлился Илья. Покрасневший до самой шеи Илья. Иногда такой, казалось бы, наивный, простой, хороший Илья. — Продолжай, раз начал! С ним будет сложно. Но это же Илья, когда с ним бывало просто? Двухметровый, широкоплечий атлет. Античный герой: могучий, справедливый, с долей романтичности. Великолепный агент Страны Большевиков. Наполеон погладил его по заду и втянул запах от соблазнительно-маленького участка оголённой шеи. — Очаровательный стыд, — сообщил он, и Илья зарычал, сгорая от него, стыда, сильнее. Он чувствовал себя не просто обнажённым — голым, как ободранная[4] сталинка. Каждый мускул, казалось, напрягся в ожидании. Каждая клеточка тела стала нервным окончанием и внимала воле Наполеона. Тот улыбнулся и куснул его за челюсть, обхватил рукой за подбородок, вжимая переплетённую рукоятку стека в щеку, и крепко поцеловал. Членом он прижался к мягкой попе, выжал из Ильи тихий довольный стон, движение навстречу — тот подался к нему, потёрся мучительно-призывно, ухмыльнулся — и, слабо занеся руку, шлёпнул по напряжённой ягодице. Илья удивлённо втянул воздух и вздрогнул. — Тс-с, — Наполеон укусил за мочку уха и улыбнулся. Илья кожей чувствовал эту улыбку. Наполеон облизал его губы, словно сцеловал. Шлепок вышел болезненным. Эффект ожога от него растянулся ещё на несколько мгновений. А стек уже оглаживал вторую ягодицу, заставляя нервозно поджиматься — ударит? Нечто любопытное, дикое в этой игре действительно было. Только от Наполеона зависело шлёпнуть его или пощадить. Илья никак не мог контролировать ситуацию, пришлось полностью отдаться в его руки. Как, бывало, он отдавал ему контроль на миссии или в жизни, когда сам не мог справиться со жгучей злостью. — Что, ковбой, нравится? — Нравится, — спокойно ответили ему и пережали набухший член у основания, вызывая шипящий стон. Наполеон цокнул языком и провёл стеком по его яйцам. Илья замер, затаил дыхание и изумлённо втянул воздух. Стек погладил поджавшийся живот, разделил вертикально линию рёбер, коснулся хлыстиком подбородка и исчез. Илья смотрел вниз. На стол, свой толстый член в его пальцах, их ноги на паркете: босые его, в ботинках — Наполеона. Сердце колотилось в грудь, яйца поджимались от возбуждения. Ему нравилось — Наполеон видел это по нему. Он прижался носом к его щеке и погладил стеком между ягодиц. Илья не боялся пробовать новое. Такой красивый… Наполеон ошалело потёрся своим насмерть стоящим членом о его бедро и тихо застонал. До одури хотелось внутрь, взять его, трахнуть. Он тяжело дышал и заворожённо глядел, как чёрный хлыстик касается загорелой кожи. Как обводит старые шрамы и оставляет новые красные отметки. Он шлёпнул его всего несколько раз — всё-таки не рисковал, приручая аккуратно. Вседозволенность уже и так пьянила. Стек, мундир и их сочетание — похоть била по мозгам. Илья отзывался потрясающе. Шипел и ни разу не засопротивлялся. Ни он, ни Наполеон боли не боялись. — Илья, — застонал Наполеон, кусая его в солоноватую шею почти до судороги. Он отбросил хлыст на стол и смазал свой член, приставил его к ягодицам Ильи. Тот наклонился ещё немного сам, и воодушевлённый Наполеон надавил ему на плечо, заставляя прогнуться, лечь на стол грудью, открыться. Илья засмеялся! Хриплый, негромкий, пьяный от эмоций смех вынул из Наполеона душу. Но он тоже улыбнулся и протолкнулся в него, выбив из обоих приглушённый протяжный стон. Он трахал Илью посреди своей гостиной, любуясь военным мундиром на нём и наслаждаясь его подчинением. Он делал это жарко, быстро, грубо, и стресс выходил из Ильи вместе с потом. Он только приспустил собственные брюки, и вбивался в него, не сдерживаясь. Наполеон довёл Илью до оргазма, не жалея лакированный стол, и кончил сам. Застонал, обмякая на его спине, глубоко в нём. Опёрся на руки по бокам от соблазнительной венгерки. Переводил дыхание и слушал, как дышит Илья. — Хорошо… — выдохнул он, глядя на растрёпанную светловолосую макушку. Илья отозвался удовлетворённым глубоким звуком. Наполеон неспешно вытащил из него член, огладил соблазнительную ягодицу, завязал презерватив, почти панически оглядываясь, куда же его деть, чтобы не отходить далеко от Ильи. Пришлось пожертвовать остатком рома в стакане. Он взглянул на эту картину, находя в ней пошлую красоту, и вернулся ровно в тот момент, когда Илья разворачивался. Он смотрел на Наполеона расфокусировано. Щёки ещё румяные (от возбуждения? Стыда? Скорее, всё же первое), чёлка взмыленная, губы припухшие. Наполеон улыбнулся и сказал капризно: — Поцелуй меня, — и сам сел на стол, разведя ноги, чтобы Илья встал между ними. Илья вздохнул и согласился на рокировку. Взял его рукой за подбородок и приник к губам ласковым поцелуем, чувствуя, как между ними сейчас необходима нежность, но не понимая, что необходима она отнюдь не Наполеону. Профессиональный соблазнитель и неплохой стратег переиграл русского шахматиста. — Даже не разделся, — наконец хрипло выдал Илья, оглядывая его из-под ресниц с затаившейся на губах улыбкой. Он покачал головой. — Можешь это исправить. Наполеон лениво улыбался. Руки его сошлись на оголённой пояснице Ильи, глаза жадно оглядели грудь и красный сутаж. Наполеон Соло в его руках был таким сытым, Илья глядел с восхищением и испытывал гордое удовольствие. Он был его жизнью в Нью-Йорке. Здесь, сейчас, в эту минуту. Илья поцеловал его ещё раз, грубо пропихнув в рот язык (Наполеон поддался), и окончательно освободил от сорочки и жилета. Мягкий член откровенно выглядывал из распотрошённой ширинки. Наполеон даже не подумал его спрятать. Он слез со стола и сказал, отбросив со лба влажную бриолиновую прядь: — Мне нужен новый бокал. Илья посмотрел на его прежний, полупустой, где в остатках рома лежал презерватив, и рассмеялся, ткнувшись Наполеону в плечо.