Немного грешник

      Я не верю тебе, Ренгоку. Но пока ты ведёшь — я иду. А когда поверишь, что я слабая — я ударю.       Они шли молча. Фуджи держалась на два шага позади — робкая тень за широкой спиной в чёрной форме.       Клинок на поясе. Что ему стоит полоснуть и меня? Я слабая. Один удар — и всё.       Сбежать. Надо сбежать. Он слишком сильный, он может поймать меня. Но если он не врёт… если он действительно тот, о ком говорит… тогда я одна не убегу. И лес полон голодных зверей и, может быть, тех тварей. А у меня только нож и булыжник.       Он был почти круглым, гладким, как обкатанный водой. Черноволосая подняла его у кумирни. Он лежал в ладони тяжело и уютно, девушка сжимала его при каждом шаге, и это придавало ей сил. Она должна попасть домой, встретиться с Рюноске. Душу грела мысль, что как только она вернётся к нему, все эти проблемы исчезнут. Он всё объяснит, и этот кошмар закончится.       Утро поднялось серое, влажное, как несвежая повязка. Дорога петляла меж полей, где уже давно собрали урожай, и голая стерня торчала щетиной. Где-то отзывалась трещотка, отпугивая птиц. Вдалеке виднелась гряда холмов, за которой, как сказал Кёджуро, лежало Мито.       Они отошли достаточно далеко от этой неизвестной деревни, так что даже запах пепла из печей не доходил до них. И Фуджи была бы рада больше никогда сюда не возвращаться.       Проклятые вы люди… могли просто напоить, накормить, дать работу… Как я теперь такая покажусь на глаза Рюноске?       Боль отрезвляет. Фуджи замечает, как от сильного напряжения терзает ногтями свои и без того раненные ладони. Нащупав неровный край засохшей корочки на ладони, поковыряла — и отдёрнула пальцы, когда под ногтем выступила кровь.       Чтобы отвлечься, девушка принялась рассматривать своего спутника в очередной раз. Взгляд то и дело падал на странные волосы, затылок. Один удар. Если бы камень был потяжелее…       Обманывай себя. Дома ждут тёплые руки. Если он вообще дождётся… если он вообще…       Лес зашептал. Фуджи услышала в этом шёпоте голос демона: Я слышу, как стучат ваши сердца…       Она зажала уши руками.       И её сердце теперь стучало в ритм его словам.       Будь настороже. Не верь.       Внезапно Ренгоку оглядывается, поправляя меч. Но взгляд его не на ней — он скользит выше, по кронам деревьев, будто он что-то услышал. Фуджи вздрагивает, как ошпаренная.       — Устала?       Голос мягкий, а пальцы уже проверяют хватку на рукояти — машинально, как привычка.       — Нет, — отвечает она. — Я могу идти.       Он кивает и отворачивается.       Внутри ей хотелось упасть. Хотелось, чтобы её обняли. Хотелось, чтобы кто-то сказал: «Ты в безопасности. Теперь ты в безопасности».       — Фуджи-сан, — вдруг снова раздался его голос.       Она чуть не споткнулась, инстинктивно сильнее вжав шею в плечи.       — Что?       — Я заметил кое-что.       Он остановился так внезапно, что Фуджи едва не врезалась ему в спину. Рывок — и она замерла, камень в кармане обжёг ладонь.       Ренгоку не обернулся. Стоял, глядя вперёд, и говорил будто самому себе:       — Ты не задаёшь вопросов, Фуджи-сан.       Он замолчал, ветер шевелил его длинные волосы.       — Каких вопросов? — голос сел.       В глазах — ни намёка на улыбку.       — О демонах, — продолжил он всё так же, не оборачиваясь. Он медленно повернулся. В его золотистых глазах не было угрозы — только внимательное, почти научное любопытство. — Той ночью ты видела, как охотник бился с демоном. И молчишь. Обычный человек на твоём месте задаётся вопросами. Как много ты знаешь о них?       Фуджи застыла. По спине пробежал холодок. Мужчина перед ней что-то хотел, но она не понимала, что именно, и это пугало сильнее, чем его внезапные движения.       — Я… я не знаю, — ответила она запинаясь. — Я ничего не знаю о демонах. Я просто не хочу о них думать. Я хочу домой.       — Ты испугана, — мягко. Он сделал шаг к ней — не угрожающий, а будто проверяющий, как близко можно подойти. — Но не удивлена, — настоял он. — Ты приняла их существование как данность. Такое бывает либо у тех, кто уже сталкивался с ними раньше, либо у тех, кто знает о мире больше, чем показывает.       — Я служанка! — вырвалось у неё с горечью. — Я ничего не знаю о чудовищах. Я знаю, как чистить рис и как ставить заплаты. И я хочу домой, к тому, кто меня ждёт.       Ренгоку помолчал. Он смотрел на неё в упор, и Фуджи почувствовала, как под этим взглядом у неё начало зудеть под лопатками — будто он видел не только её лицо, но и все её страхи, спрятанные глубоко внутри.       — Хорошо, — наконец сказал он. — Тогда позволь мне рассказать.       Он отвернулся и сделал несколько шагов вперёд, но не продолжил путь, а остановился у края тропы, наклонился и сорвал травинку. Зажал её в зубах, задумчиво пожевал.       — Демоны, — начал он, глядя куда-то вдаль, — это существа, которые питаются людьми. Они не звери и не духи. Они — те монстры, что бродят в ночи и боятся солнца. Мой долг — уничтожать их.       Он выплюнул травинку и обернулся к ней. Лёгким движением руки он освободил клинок — не угрожающе, а скорее демонстрируя, как тот отдаёт блики на солнце, прежде чем убрать обратно в ножны.       — Я охотник на демонов. Мы используем особое оружие и техники дыхания, чтобы усилить своё тело.       — Дыхания? — переспросила она невольно.       Кёджуро улыбнулся. Улыбка вышла тёплая, но Фуджи заметила, что глаза его остались серьёзными.       — Да. Это способ наполнять лёгкие особым образом. Тогда движения становятся быстрее, а удар — чище. — Он сделал паузу и добавил, чуть наклонив голову: — Однако ты и те люди оказались в лесу, потому что пришли в него сами. И не похоже, что ты ушла по своей воле.       Фуджи насторожилась.       Те люди? Значит ли это, что он не связан с похищением?       Фуджи совсем запуталась. Он говорит правду? Или проверяет её реакцию? Демон напал на повозку, а её украли. Кому она могла помешать? Или нужна для чего-то. Господин приказал доставить. Что этот возница имел в виду?       — Я совершенно не понимаю, к чему вы клоните, — отрезала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.       Я вернусь. Он здесь только для того, чтобы помочь мне добраться домой.       Девушка собрала в себе всю смелость, чтобы встать прямо и взглянуть ему в глаза. Однако лицо Ренгоку даже не дрогнуло, его глаза оставались всё такими же блестящими и смотрели прямо в её, отчего Фуджи чувствовала себя мухой в паутине.       Он не выглядел так, будто услышал дерзость, а что-то забавное и дорогое.       Фуджи ощущала, как внутри закипает раздражение. Почему он не злится? Почему не набрасывается в ответ? Я же почти плюнула ему в лицо, а он…       Она не понимала этого человека. И это бесило больше, чем если бы он ударил.       — Как скажешь, Фуджи-сан, — сказал он. — Идём.       Он отвернулся и продолжил путь. А Фуджи замерла на миг — это молчание отозвалось в ней эхом.       Она ожидала чего угодно: что он нахмурится, съязвит или даже решит бросить помогать ей, но этого не происходило.       Человек впереди медленно расставил руки в стороны, уставившись вдаль — широко, как большая птица, расправляющая крылья перед взлётом. Хаори заколыхалось, ловя ветер. Со спины он и правда походил на птицу.       Только у птиц не бывает меча за поясом.       — Идём, — позвал её Ренгоку. — До Мито ещё далеко.       Фуджи несмело продолжила шаг. Она понимала, что поступает неправильно, но что сейчас вообще для неё правильно?       Меня выволокли практически из кровати, я встретилась с тем, чего не должно существовать, выживала в лесу много дней, и меня чуть не убили деревенщины. Потом появляется этот герой… этот защитник. Не просто так. Ничего не бывает просто так, и ты не заслужишь ни капли моего расположения, Кёджуро Ренгоку. Пусть лучше считает меня дерзкой, чем покорной жертвой.       Однако Фуджи хотелось поговорить. Её раздирало множество вопросов, назойливых, как комариный писк, на которые она не знала ответов.       Они прошли через колючие кустарники, перебрались через сухой ручей, где камни были выщерблены водой. Фуджи уставилась на протянутую ладонь, как баран на новые ворота. Принимать помощь не хотелось: всё же она и в состоянии перебраться по камням сама, пусть и сырым.       Дорога поднималась вверх. С каждым шагом ветер становился злее — он трепал подол её новой куртки, задувал под воротник, выстужал спину.       На перевале открылся вид: поля, лес, небо — низкое и тяжёлое, как крышка гроба.       Красиво же тут, — промелькнули извечные мысли. — Если бы меня не везли на убой, я бы даже залюбовалась. Утром бамбук гнётся — К вечеру выпрямится. Так и человек.       Фуджи считала шаги, чтобы не думать о том, как саднит спина под грубой тканью.       Если зажмуриться, можно представить, что она просто идёт на рынок за рисом. Что за спиной — не шрамы, а усталость после долгого дня. Что дома ждёт Тэцуо и его сухой кашель.       Но Тэцуо больше нет.       Сто тридцать шесть. Сто тридцать семь.       Она снова прикинула расстояние до кустов. Шагов десять — и она скроется в подлеске. А потом что? Он уже находил её; найдёт по следам снова, по запаху, по тому, как дрожит воздух там, где она прошла. Бежать отсюда — бежать в никуда.       Он, кажется, даже младше меня. Сколько же в нём силы? Люди так не воюют. Что он?       А может, он правда хороший? — зашептал предательский голос. — Может, Тэцуо послал его? Тэцуо знал таких людей? Тэцуо, который учил тебя дышать, а сам молчал до самой смерти…       Она с силой сомкнула зубы. Нет. Тэцуо мёртв. Мёртвые не посылают никого. Я одна.       Она оборвала эту мысль. Верить слишком легко и так же легко быть преданной.       На привале, когда они присели за старой криптомерией, дающей тень, он протянул Фуджи рисовый колобок, завёрнутый в лист периллы.       — Ешь.       Фуджи взяла. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Она села напротив и откусила маленький кусочек. Рис был пресным, но тёплым, и это тепло медленно растекалось внутри, успокаивая дрожь.       Ренгоку жевал свой колобок. Солнце, выглянувшее из-за туч, запуталось в его волосах, и они вспыхнули, как будто облитые маслом.       Было тихо, только ветер шелестел редкие травинки вокруг, укачивая Фуджи, сыто расслабившейся на прохладной земле.       Кёджуро словно уснул сидя, а выглянувшее из-под облаков солнце играло в его волосах. Фуджи старалась всегда держать его в поле зрения. Она замечала всё: как он всматривался в горизонт, втягивал носом запах поля и как пытался делать вид, что не замечает взвинченную девчонку.       — Фуджи-сан, — вдруг позвал он, косясь на её левую руку, которая лежала в кармане. — Что у тебя там?       Она замерла и попыталась изобразить спокойствие.       — Ничего.       — Врёшь.       — Проверьте сами, если не верите, — резко сказала она с вызовом, вытянув пустую правую ладонь. — Смотрите, пусто.       Кёджуро усмехнулся уголком губ. Он не стал смотреть на её правую руку — он смотрел на её лицо, на то, как дёрнулись её ресницы.       — Я говорю про левую, — он указал подбородком, даже не глядя в её сторону. — Которая всё время в кармане.       Кёджуро подбросил на ладони рисовый шарик, поймал, откусил половину. Прожевал. И только потом добавил:       — Ты носишь там что-то с самого утра. Я заметил по походке: левое плечо уходит вперёд, будто ты прикрываешь детёныша.       Краска вмиг стала заливать щёки. Её раскрыли.       — Это… просто камень, — буркнула она и, словно оправдываясь, будто бы не сегодняшним утром подбирала удачный угол, как бы кинуть его Ренгоку в голову, вытащила его на свет, сдаваясь. Сероватый кусок породы лежал на её ладони, как живой. — Он ничего не значит.       — Он греет тебе руку, — заметил Кёджуро. — И ты сжимаешь его, когда боишься. Когда я спросил о демонах — ты сжала его. Сейчас — тоже. Он твой якорь?       Фуджи смутилась. Она хотела спрятать камень обратно, но вместо этого почувствовала странное желание защитить его от его взгляда. Она укрыла его в кулаке, будто пряча от чужих глаз.       — Просто камень, — повторила она упрямо.       Кёджуро усмехнулся, но не обидно, а будто вспомнил что-то своё, далёкое.       — Я не буду его отбирать, — сказал он. — У меня в детстве тоже была такая вещь. Лента. Я носил её, когда боялся. Потом потерял в бою — и понял, что она больше не нужна. Страх пришлось победить без неё.       Он помолчал, глядя на неё.       Фуджи не знала, что сказать. Этот человек — странный, опасный, непонятный — только что рассказал ей о своей детской слабости.       Зачем? Чтобы я поверила ему? Или чтобы я раскрылась в ответ?       Кёджуро вдруг медленно повернулся к ней спиной. Он сидел, расслабленно опершись на руки, и теперь его спина — прямая, сильная, с перекатывающимися под чёрной тканью мышцами — была открыта и уязвима.       — Видишь? — сказал он спокойно. — Я не боюсь поворачиваться к тебе спиной. Потому что я верю тебе. Ты не ударишь меня ножом в спину, пока я смотрю в другую сторону.       Фуджи старалась не смотреть на его спину так открыто. У неё перехватило горло.       — Вы слишком доверчивы, — сказала она хрипло.       — А ты слишком подозрительна, — ответил он, не оборачиваясь. — Но это нормально. Ты пережила то, что пережила. Доверие — как поле. Если не возделывать, оно зарастает бурьяном. Но если начать — снова даст урожай.       Он повернулся к ней. В глазах его не было ни капли насмешки — только уверенность.       — Я не прошу верить мне сразу. Просто попробуй не ждать удара в спину каждую секунду. Ради разнообразия.       Фуджи стиснула край куртки. Она всё ещё пахла чужой жизнью — деревней, мылом, заботой, которую она не просила и которой не заслужила. Он купил их ей на свои деньги. На свои последние деньги? Она не знала. Ей хотелось верить, что нет. Но она считала, что нюх на ложь у неё был острый, а от него пахло не ложью — железом, дымом и ещё чем-то смолистым и терпким, как ладан возле покойника.       Он был слишком добр. Слишком ласков.       — Вы странный, — сказала она тихо. — Все, кто меня встречали, хотели что-то забрать. Вы же отдаёте.       — Потому что я охотник на демонов, — снова просто ответил он. — А наша работа — не отбирать, а защищать.       Фуджи опустила голову. Камень в руке казался уже не просто камнем. После слов этого человека со странными волосами булыжник казался её точкой опоры, равновесием.       Быть может, эта тяжесть в кармане будет с ней, даже когда она встретится с Рюноске и расскажет, что с ней всё это время творилось.       Его слова были тёплыми, но она заставила себя не верить. Один рассказ — не причина доверять.       Они поднялись и продолжили путь, обогнув Мито. До деревни Ямамото оставалось совсем немного — когда дорога пошла под уклон, показались первые крыши деревни, утопающие в зелени.       Фуджи почти бежала. Она обогнала Кёджуро — оставив страх открыть спину — и он не стал её останавливать. Только ускорил шаг, держась в паре метров позади.       Пусть бежит. Всё равно уже близко.       Поля — знакомые, каждый стебель. Вон то крыльцо, где она любила сидеть в обед. Вон кривая сосна, где Тэцуо учил её отличать съедобные грибы от поганок.       — Я дома, — выдохнула она.       Очертания резиденции вырисовывались вдалеке. Сердце колотилось где-то в горле.       Но когда они приблизились, она увидела нечто, от чего ноги подкосились. Крыша главного дома почернела и провалилась, стены были опалены. У ворот валялся обгоревший брус.       И она побежала вперёд.       «Пламя не щадит ни бедный, ни богатый дом», — упрекающе говорил ей Тэцуо, когда Фуджи засыпала перед очагом.

***

      Ноги несли её сами, будто тело знало дорогу лучше, чем голова. Она даже не слышала за спиной шаги Кёджуро — но знала, что он не отставал, но и не обгонял. Дышал ровно. Как будто бег был для него всё равно что ходьба.       Она влетела во двор и остановилась.       Пепел. Везде пепел. Он хрустел под ногами, оседал на ресницах. Главный дом — та самая комната, где Юко разбила вазу и поставила её на место, словно так и должно быть, — почернел и провалился внутрь. От половины крыши остались только обугленные балки, торчащие в небо.       — Нет… — прошептала она.       Тишина. Только ветер шелестел пеплом.       Фуджи обернулась. Кёджуро стоял в трёх шагах — неподвижно, не приближаясь. Он не смотрел на неё. Он смотрел на дом, и лицо его было спокойным, но Фуджи вдруг показалось, что в этом спокойствии есть что-то тяжёлое. Будто он видел такие дома не раз.       — Вы знали, — сказала она. Голос сорвался, но она не дала ему дрожать. — Вы знали?       — Знал, что он горел, — ответил Кёджуро тихо. — Но не знал, как тебе сказать.       — Знали — и молчали! — Фуджи шагнула к нему. Кулаки сжались сами собой. — Вы обращаетесь со мной, как с вещью! Я думала, я домой иду! Я думала…       Горло перехватило. Она не могла говорить. Комок стоял поперёк дыхания.       Какая же она глупая. Конечно, всё не могло быть так просто. Просто отвести домой… Дома нет. Ей больше некуда идти. Он знал, что произошло, но всё равно обманул. Зря доверилась.       Кёджуро не отступил. Он выдержал её взгляд — и медленно опустился на корточки прямо перед ней. Так, чтобы быть ниже. Чтобы не нависать. Он провёл ладонью по пеплу и поднял голову.       — Нас направили в ваш район с другими охотниками. Мы нашли дом уже горящим, когда его начали тушить.       Фуджи смотрела на него сверху вниз. Он говорил — и голос его был ровным, без тени вины или оправдания.       — Хана, твоя подруга, — она сказала мне, что тебя похитили. Умоляла найти. Она дала мне твоё описание и сказала, в какую сторону ты ушла.       Фуджи моргнула. Хана.       — По пути на караван напал демон. Я убил его, — продолжил Кёджуро. — Но один из моих напарников погиб. Второй тяжело ранен. Я отвёл его для помощи и сразу пошёл искать тебя.       Он помолчал. Провёл пальцами по пеплу, будто рисовал что-то.       — Я искал тебя три дня. Ты оказалась быстрее, чем я думал. Я уже боялся, что опоздал. Что и ты умерла.       Фуджи молчала. Внутри всё кипело и остывало одновременно.       — Вы… — начала она. Осеклась. Сжала камень в кармане до боли. — Вы хоть понимаете…       — Понимаю, — перебил он мягко. — Ты злишься. Ты имеешь право злиться. Но я не знал, как сказать тебе правду. Я думал, ты должна увидеть сама, чтобы поверить.       Он поднялся, отряхнул ладони.       — Если бы я сказал тебе в дороге — ты бы не пошла. Или пошла бы, но ненавидя меня ещё сильнее. Я выбрал худший путь, Фуджи-сан. Может быть. Но я выбрал его, потому что думал, что так будет легче.       Фуджи отвернулась. Смотреть на него было невыносимо. Смотреть на пепел было невыносимо. Она смотрела в небо — серое, тяжёлое, набухшее дождём.       — Вы могли просто сказать, — прошептала она.       — Мог, — согласился Кёджуро. — Прости.       Это было первое «прости» между ними за всё время.

***

      Они обогнули главный дом. С тыльной стороны сохранился небольшой флигель — крыша почернела, но стены уцелели. Дым всё ещё тянулся из щелей, но пламени не было.       У входа стоял мужчина. Тощий, с морщинистым лицом, в серо-жёлтом хаори. Он курил трубку, и дым смешивался с запахом гари.       Привратник. Осаму.       Фуджи узнала его по голосу раньше, чем разглядела лицо.       — А, это ты, девка, — сказал он, выпуская струю дыма. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. — Живая, значит. А мы уж думали — сгинула.       Фуджи остановилась. Осаму никогда не любил её. Именно от него пошло «полевая крыса» — в тот самый злополучный день, когда Фуджи просила за себя, за Тэцуо, о работе в доме Ямамото. Он считал, что она слишком много о себе думает для служанки. Что она слишком дерзкая, слишком быстрая, слишком заметная. Дело было даже не в словах, а в том, как он на неё смотрел — как на загноившуюся рану, которую пора отсечь.       — Я жива, — коротко сказала она.       Осаму перевёл взгляд на Кёджуро, задержался на мече.       — Это кто?       — Меня зовут Ренгоку Кёджуро, — представился тот ровно. — Я доставил Фуджи-сан домой.       — Домой? — Осаму усмехнулся. Трубка качнулась в зубах. — Дом сгорел. Хозяин мёртв. Вот и весь сказ.       Фуджи почувствовала, как земля уходит из-под ног.       — …что? Осаму посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на усталость.       — Господин Ямамото задохнулся. В ту же ночь, как всё... — Он взмахнул рукой на обугленные стены, затянулся, выпустил дым. — Мы нашли его утром, когда дым успокоился.       Фуджи покачнулась. Кёджуро шагнул к ней, но она выставила руку — не надо. Сама.       — Где… — голос сел. — Где госпожа? Где Тиё-сама? А Юко-сама?       — В гостевом доме, — Осаму мотнул головой в сторону флигеля. — Сидят. Не едят. Не спят. — Он помолчал. — Иди, если хочешь. Только не знаю, обрадуются ли они тебе.       Фуджи не ответила. Она шагнула вперёд, обогнув его, и толкнула дверь, ведущую в уцелевшее крыло.       Крыло было тесным. Коридор завален обгоревшими вещами — кто-то выносил их из огня, но не успел убрать. В углах стояли сундуки, перемотанные верёвками. Пахло гарью и старой тканью.       Кёджуро шёл следом. Он держался рядом — не навязывался, но не отпускал.       — Фуджи-сан.       Она остановилась. Не обернулась.       — Я не знаю, что стало причиной пожара, — сказал Кёджуро. — Но то, что тебя похитили именно в эту ночь, — не совпадение.       Фуджи молчала. Она и сама не знала ответов. Или не хотела знать — слишком страшно было признать, что это мог быть кто-то из своих.       — Кому ты могла помешать? Кому ты могла понадобиться? — голос Кёджуро был ровным, без давления. — Служанка. Что в тебе такого ценного?       — Ничего, — ответила она глухо.       — Я не верю в «ничего». Таких, как ты, не ищут три дня просто так.       Он помолчал. А потом добавил — и это прозвучало почти небрежно, как случайная мысль:       — Тот, к кому ты стремишься, в курсе, что тебя похитили?       Фуджи замерла. Обернулась рывком. — Не смейте, — сказала она. Голос дрожал. — Не смейте говорить про него.       — Я не говорю. Я спрашиваю. — Ренгоку поднял руки и прикрыл глаза. Этот жест был похож на то, как отмахиваются от только что сказанной глупости, не желая признавать ошибку.       Фуджи это не нравилось. Ей не нравилось, что он так легко относился ко всему происходящему, словно каждый день вытаскивал девушек из беды, ласково улыбался и кормил рисом. Будто бы его ничего не удивляет и он не понимает, что у неё на душе.       — Это не ваше дело.       — Может быть, — согласился Кёджуро спокойно. — Но если он вообще не знает, что тебя нет, — значит, он либо не ищет, либо ему всё равно.       Фуджи шагнула к нему. Кулаки сжались.       — Вы ничего не знаете о нём. Вы вообще ничего не знаете.       — Знаю, — тихо сказал Кёджуро. — И то, что ты носишь имя на губах, как молитву. Я верю, что ты знаешь, что делаешь, Фуджи-сан.       Он не стал ждать ответа. Просто отступил на шаг и указал на дверь в конце коридора.       — Там тебя, наверное, ждут. Идите, Фуджи-сан.       Черноволосая смотрела на него. Хотелось ударить. Хотелось закричать. Но вместо этого она развернулась и пошла к двери, не оглядываясь.       За ней была небольшая комната — ширмы, на которых болтались чужие кимоно, циновки, запах лекарственных трав.       Фуджи остановилась на пороге.       Она хотела обернуться. Сказать хоть что-то. «Спасибо». «Прощай». «Идите лесом».       Но она не обернулась.       Она шагнула внутрь и закрыла за собой дверь.       Комната пахла смолой и сыростью. На циновке сидела женщина — бледная, в белом кимоно, с собранными внизу волосами. Перед ней стоял белоснежный чайник с остывшим чаем и сладкими персиковыми лепестками.       Тиё.       Госпожа Ямамото.       Когда Фуджи вошла, она подняла голову. Её глаза были пустыми — не красными от слёз, а именно пустыми, как у человека, который всё потерял и просто смотрит сквозь.       — Фуджи, — сказала она. Голос был тихий, ровный. На секунду её фарфоровое лицо дёрнулось в удивлении. — Живая.       Черноволосая опешила. В голове была клейкая каша, она не знала, что сказать. На удивление за всю дорогу она ни разу не допускала даже мысли представить первый разговор таким. Фуджи казалось, что беда приключилась только с ней, но сейчас, встретившись лицом к лицу с женщиной, потерявшей мужа, дом… она растерялась.       Вместо убитой горем вдовы девушка видела ту же спокойную сухую маску наставницы, те же отточенные жесты.       — Госпожа… — Она осталась стоять на пороге, держась здоровыми пальцами за подол одежд, как утопающий за деревяшку. — Я… мне так жаль.       Тиё не ответила. Она смотрела на Фуджи — долго, пристально, как будто видела её впервые. От этого подкашивались ноги.       Как же стыдно… Госпожа не должна была видеть меня такой. Только не так.       Фуджи прикрыла глаза, сосредоточившись на смолистом аромате, раскатывая его на языке. Торчащие во все стороны волосы придавали ей вид мальчугана, что заигрался в своих уличных приключениях, но не как утончённой помощницы единственной дочери помещика.       — Я спала, когда меня… — Фуджи казалось, что всё это не по-настоящему, что последние четыре дня ей приснились и это плоды её воображения. Какая она глупая, что так просто вернулась. Ей даже не поверят, если она расскажет. Ещё хуже — если обвинят во всём. — …когда меня похитили. Я не видела, кто это сделал. Не видела, что случилось с господином.       Тиё молчала. Потом медленно кивнула.       — Проходи. Ты, должно быть, устала.       Голос ровный, как поверхность пруда. Она ставит чашку и поправляет рукав кимоно. Никаких лишних движений, ни расспросов. Только взгляд, который скользит по обрезанным волосам, по ссадинам на лице, по чужой мужской куртке на плечах.       Никаких «где ты была», «кто это сделал», «ты в порядке». Тиё слишком умна, чтобы задавать вопросы, на которые не хочет слышать ответ.       Фуджи переступает порог. Ноги ватные.       Она ждёт, что Тиё заговорит о том, о чём молчат все — о пожаре, о смерти Ямамото, о ночи, когда рухнул дом. Но Тиё молчит. Она берёт со стола гребень — тот самый, которым расчёсывала Фуджи во время уроков, — и протягивает его.       — Приведи себя в порядок. Ты не в том виде, чтобы с кем-то разговаривать.       Фуджи берёт гребень, и пальцы у неё ледяные.       — Тиё-сама… что здесь произошло?       Тиё смотрит на неё долгим взглядом. Потом переводит глаза на стену, где висит пустая рамка — там раньше были рисунки цапель.       — То, что должно было произойти. Мужчины приносят лишь разрушения. Ты ещё молода, чтобы понять.       Она делает паузу. И добавляет, не глядя на Фуджи:       — Твой друг ушёл?       Это прозвучало странно. Странные вопросы от той, кто сидела в комнате с окнами на север и юг, а дверью на восток.       Она знала, что я приду не одна? Или знала, что провожатый уйдёт?       Фуджи запомнила этот холодок и убрала его в уголок памяти — на потом.       — Да. Он… проводил меня.       — Хорошо. Посторонние здесь не нужны.       Несказанные слова царапали горло. Она хотела спросить о Рюноске — но не могла произнести его имя. Это слишком личное, слишком опасное. В доме Тиё у стен есть уши, и даже воздух пропитан её властью.       Вместо этого она выдавила:       — Юко-сама… она в порядке?       Тиё улыбается — одними губами.       — Спит. Она очень устала за эти дни. Ты навестишь её позже.       Это звучит как приказ, а не как приглашение.       — Останешься с нами, пока будут отстраивать здание. — Женщина взяла чашу в руки. Фуджи всматривалась в блестящее отражение глади, вспоминая сияние клинка. — Ты знаешь работу. Ты нужна в доме.       — Да, госпожа.       — Я выделю тебе место в задней комнате. Будешь помогать по хозяйству, как раньше.       Фуджи поклонилась.       — Благодарю.       Тиё перевела взгляд на чашку с чаем и больше не смотрела на неё.       — Ступай.

***

      Фуджи поселилась в маленьком шкафу с раздвижной дверью, это был коридор на втором этаже гостевого дома — ведущем в спальню Юко. Она наспех расчистила его и постелила циновку. Окна выходили в задний двор, где Миё развешивала травы и гоняла кур.       Каждое утро начиналось с одного и того же: тянуло гарью — тонкой, как нить, которая связывала её с той ночью, звук шагов Чичико под дверью, сухой стук костяшек и голос без интонаций:       — Ты опять прохлаждаешься. Госпожа ждёт завтрак через час.       Фуджи встаёт, умывается ледяной водой из колодца, натягивает ту же одежду, что купил охотник, — другой у неё нет. Свои вещи сгорели вместе с главным домом. Тиё не предлагала новое кимоно, а просить Фуджи не смела.       За столом они сидят вместе — и слуги, и хозяева. Это было необычно, но понятно в нынешней ситуации: места было мало, на улице слишком холодно. Скорее всего, господа это понимали, как и то, что всё это временно, сохраняя честь и расположение помощников.       Юко осунулась, под глазами тени, улыбка натянутая, как струна. Она пытается улыбаться Фуджи, но каждый раз перехватывает взгляд матери и опускает ресницы.       Тиё ест молча, маленькими кусочками, и Фуджи кажется, что она следит. Всегда следит. За тем, как черноволосая держит палочки, как долго жуёт, как смотрит в окно, задержалась ли рука над чашкой на секунду дольше положенного.       Фуджи почти не видит их вместе. Уже несколько раз Юко старалась не оставаться с матерью наедине. Когда Тиё входила, Юко находила повод выйти. Это не оставалось без внимания слуг, но не обсуждалось. К сожалению, и сама Фуджи не могла найти возможность поговорить с девушкой: та закрылась от всего мира — холодная, тихая, одинокая.       Фуджи чувствовала себя под стеклянным колпаком.       Её не гонят работать, не заставляют чистить полы, как раньше. Резиденция застыла в ожидании, что всё вернётся на круги своя. Нет жёстких упрёков и вечной стирки. Вместо этого она слышит холодный тон, что не отогревается горячим чаем:       — Вы теперь практически не служанки, девушки. Вы мои гостьи. Отдыхайте, набирайтесь сил.       Но «гостьи» в этом доме — странная роль. У Фуджи мало обязанностей, но нет и свободы. Она не может выйти за ворота одна, потому что Чичико замечает: «Знаешь, сейчас неспокойно. Устроивший поджог может бродить вокруг. Лучше оставаться на территории». Она не может помогать по хозяйству, потому что Осаму верно подметил: от дома остались одни головёшки. А где нужна чистота — там уже всё перетёрто.       Фуджи оказывается в пустоте — без дела, без цели, без права выбора.       Она начинает бродить по сгоревшему дому, который уже наполовину разобран, заглядывать в углы, вглядываться в трещины на стенах. Дом хранит следы пожара — кое-где потолок закопчён, кое-где не хватает дверей, и ветер гуляет по коридорам, задувая холод.       Больнее всего было видеть обугленные книги и исписанную бумагу, которые оставили валяться в грязных лужах. Раньше не раз Фуджи заглядывалась на богатство Ямамото, не раз пряталась среди полок, вчитываясь в описания лугов и полей далёкого Хоккайдо или хайку неизвестных ей творцов.       Она идёт к восточному крылу — там когда-то был кабинет Ямамото. Дверь заперта. Замок новый, блестящий, чужой.       — Госпожа велела не пускать туда, знаешь ли, — раздаётся голос за спиной.       Фуджи оборачивается. Чичико. Стоит с корзиной белья, смотрит немигающим взглядом.       — Я просто шла мимо, — говорит Фуджи.       Чичико тоже стало слишком много: та стала появляться буквально из ниоткуда, преграждая путь, где бы Фуджи ни была.       Чичико — глаза и уши Тиё-сама с самого начала, как я пришла работать.       — Просто шла, — эхом повторяет Чичико и уходит, не оглядываясь.       Фуджи нащупала в кармане камешек — тот самый, почти круглый, гладкий и греющий.       Хана объявилась на следующий день после возвращения Фуджи. Та сидела на заднем крыльце, чистя картофель, когда Фуджи прошла мимо, сначала не заметив девушку.       — Фуджи-чан!       Она поднимает голову — и в следующую секунду Хана падает рядом на колени, обхватывает её за шею и заходится звучным плачем.       — Я видела, как тебя уволакивали… У них были ножи…       Фуджи замирает на миг, а потом её руки сами расцветают, обнимая девочку в ответ. Хана вся дрожит, пахнет потом и горькими травами, и её волосы растрёпаны и сбиты — она, кажется, ломанулась сразу, держа в руках грязный корнеплод.       — Тише, тише… Я здесь, я жива, — шепчет Фуджи, чувствуя, как у самой к горлу подкатывает ком. — Всё хорошо.       — Ничего не хорошо! — Хана отстраняется, растирая на удивление сухие глаза ладонями. — Ты видела дом? Всё сгорело! Нам сказали, что разбойники напали, но я знаю! Я знаю, что это он!       Фуджи замирает.       — Кто — он?       Хана оглядывается — проверяет, нет ли кого рядом. Понижает голос до шёпота:       — Этот купец… Я всегда знала, что он плохой человек. Ты не видела, какой у него был взгляд, когда он на тебя смотрел — как на вещь, которую хочет забрать.       Фуджи чувствует, как холодеют пальцы.       — Не говори так, Хана. Судьбу не гневи — может, ошиблась ты.       — Да. Я слышала. Я говорила тебе, но ты меня не слушаешь.       У Фуджи перехватывает дыхание.       — Ты точно слышала?       — Да! — глаза Ханы горят отчаянием и гневом. — Ты думаешь, ты ему нравишься, а он тебя продать хотел! Как скотину! А когда хозяин отказался — он же ведь мог и сам её забрать, да?       Фуджи не отвечает.       Она тоже помнит: Рюноске никогда не говорил о деньгах. Никогда. Но он был связан с ростовщиками, Ямамото брал в долг у кого-то. Его работа — считать людей. Глупо, как же это глупо звучит. Какую бы сумму ни должен был покойный господин, Фуджи не имела к этому дела, и даже её жизнь не покрыла бы долги, о которых трясся Ямамото.       — А ты… Ты не знаешь, что было после того, как… — Фуджи подбирала правильные слова, но ни одно из них не казалось правильным. — …я исчезла?       Хана качает головой.       — Не знаю. Я словно уснула, когда увидела ИХ, — яростно шептала она. — Мне страшно стало. А потом… Этот пожар, я очнулась за оградой на руках… красивого мужчины. — Голос Ханы внезапно стал тонким, как будто у неё заканчивался воздух.       На душе у Фуджи скребнула догадка: конечно же, она знала, о ком речь.       Проклятый спаситель. Ещё бы, я знала, что он ни одной юбки не пропускает.       Она сжимает руку Ханы, вытягивая у той картофель:       — Ты в порядке, правда? Не ранена?       Хана замирает на миг, смотрит на свои руки, напрягаясь всем телом, а затем разверзается плачем. Картофель всё ещё зажат в их руках, так и не очищенный. Камешек греет карман.       — Не-ет, — воет она тихо. — Не ранена-а…       Хана выдыхает, прижимается к ней, как маленький зверёк, нашедший тепло.       Но внутри Фуджи заседает тревога: Рюноске действительно украл её?       Она больше не знает, чему верить.       — Ты страшная, — успокаивается Хана, разглядывая «иголки» Фуджи.       — Я знаю, — усмехается «ежиха». — Я ждала тебя. Поможешь с этим?

***

      В темноте комнатушки было слышно, как ветер шелестит по щелям в стене, как Юко в очередной раз перекатывается на постели, мучаясь от бессонницы. Фуджи лежала на циновке, натянув покрывало с курткой до подбородка. Всё время пахло гарью, но если закрыть глаза и вспомнить другой запах — тот, что оставался на одежде и коже, — можно было почти поверить, что она вернулась в тот чудесный октябрь, когда двое любовались звёздами.       Она представила его ладони — длинные пальцы, с порезами от бумаг, с тёплой кожей. Как он поправлял её волосы, когда думал, что она не видит. Как смеялся — редко, но так, что у неё сжималось сердце.       Скоро, — шепнула она себе. — Я разберусь с этим кошмаром, и мы уедем. Подальше от пожаров, от господ, от всего.       Она проваливалась в сон, не выпуская из памяти эту картину. Но почему-то во сне её мучал жар.       Ей снилось, что она стоит посреди выжженного поля. Вокруг — ни дома, ни деревьев, только пепел, и он хрустит под ногами, как снег. Вдалеке горел человек.       Фуджи знала, что это он, хотя лица не видела — пламя съело черты, оставив только силуэт, дрожащий в жарком воздухе.       Человек протягивал к ней руки — длинные, тонкие, как ветки ивы. В руках он держал горсть риса. Но рис был чёрным, обугленным, и когда он сыпался сквозь пальцы, на земле оставались не зёрна, а человеческие зубы.       — Ешь , — сказал голос. Голос был знакомым. Тёплым. И чужим одновременно.       Фуджи попятилась, но ноги увязали в пепле по щиколотку.       Небо над ней разверзлось, и вместо звёзд на неё посыпались осколки стекла — острые, холодные, они резали щёки, плечи, ладони.       Она зажмурилась.       А когда открыла глаза — стояла над своим телом, спящим на циновке, и кто-то белый, безликий, сидел у неё в ногах и считал её вдохи.