Немного грешник

      Она очнулась от холода.       Не того, что пробирает до костей зимней ночью, — нет. Это был холод осознания: её больше нет в тёплой комнате, нет на циновке рядом с Ханой. Холод дерева под щекой. Холод сырости, въевшейся в лёгкие.       Фуджи не открывала глаз. Лежала неподвижно, заставляя тело казаться мёртвым, пока память собирала осколки: ночь, тени, тряпка с дурманом, грубые руки.       Я в плену. Меня похитили.       Боль в запястьях — до онемения, пальцы потеряли чувствительность. Воздух застыл. Повозка стояла. Где-то спереди, на козлах, было тихо. Даже сверчки молчали — будто лес задержал дыхание.       Как под водой. Только журчание. Размеренно, неспешно — словно меня пытались разбудить, а она считала секунды жизни.       Фуджи медленно, едва заметно пошевелила пальцами. Попытка пошевелиться отозвалась вспышкой боли в спине — её просто бросили на дно, как мешок с картошкой. Руки связаны за спиной — верёвка сухая, острая, врезалась в запястья. Ноги тоже связаны, но не туго: икрами она чувствовала скользящий узел. На язык набежал привкус желчи и дурмана — горький, чужой.       Она приоткрыла глаз — щель, не больше. Сквозь ресницы — рассеянный ночной свет. Доски пола, песок по углам, тряпки. С неба свисала полная луна и её подруги — звёзды. Их желтоватый свет дрожал в глазах.       Никого.       Фуджи выдохнула — коротко, облегчённо. Но расслабляться нельзя.       Считай. Дыши. Думай.       Она начала перебирать варианты. Если бы её хотели убить — убили бы сразу. Значит, она кому-то нужна живой. Ямамото? Нет, он слишком труслив для прямого похищения: он предпочёл бы сфабриковать долг и забрать её в рабство через суд, а не рисковать репутацией. Чичико? Слишком мелко. У той злобы хватило бы на донос, но не на организацию похищения.       Оставался один вариант. Тот, в который ей отчаянно не хотелось верить.       Рюноске.       Мысль ударила под дых, и Фуджи почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она зажмурилась, прогоняя видение его глаз, его улыбки, его губ, коснувшихся её губ всего день назад.       Не может быть. Он обещал. Он клялся.       Но где-то в самой тёмной глубине души, там, где жила та самая девочка, учившая иероглифы на мёрзлой земле, зазвенел голос Тэцуо: «Не верь красивым словам, Фуджи. Особенно от тех, кому нечего терять».       Он не мог… он обещал забрать меня. Он говорил, что спасёт… Это не он… я не верю.       Фуджи зажмурилась, считая про себя, чтобы успокоиться: Раз… два… три… пока я жива — я вернусь.       И вдруг — человеческий вопль.       Счёт прервали внезапно ставшие отчётливыми крики. Они доносились откуда-то спереди, со стороны возницы. Такие, какие может издать только тот, кто видит своё сердце лежащим на земле перед собой. Вопль оборвался мокрым хрипом.       А потом из земли пошёл гул.       Он не был слышен ушами. Он проходил сквозь доски, сквозь её скулы, сквозь зубы, которые сжались до хруста. Фуджи почувствовала, как вибрация прокатилась по позвоночнику — и в нос ударил запах. Сырое мясо. Металл. Пот.       — Ч-что это?! — закричал кто-то снаружи. — Он повсюду!       — Не шевелись — он слышит… он слышит, как стучат ваши сердца…       — Г… Господин приказал доставить её жив…       Последнее слово захлебнулось бульканьем. Фуджи услышала, как что-то тяжёлое рухнуло на землю. И ещё один звук — влажный. Всасывающий.       Она выглянула.       И пожалела об этом.       Там было не так. Неправильная анатомия. Руки — слишком длинные, локти вывернуты внутрь, так что они напоминали суставы паука. И кожи… не было. Только розовое, влажное мясо, пульсирующее в лунном свете, и белые полоски рёбер, торчащие наружу, как сломанные музыкальные инструменты.       Лицо… Она не могла назвать это лицом. Там, где должен быть рот, зияла пропасть — чёрная, безгубая, уходящая внутрь, как колодец, полный перемолотых костей.       Монстр поднял голову.       И уставился прямо на неё.       Фуджи перестала дышать.       Всё её тело закричало: ЗАМРИ. НЕ ДЫШИ. ОН ВИДИТ СЕРДЦЕБИЕНИЕ.       Гул усилился. Теперь он шёл не из земли — он шёл изнутри её собственной головы. Фуджи почувствовала, как глаза начинают слезиться, как лёгкие сжимает спазм, а кончики пальцев немеют. Она слышала свою кровь. Слышала, как она бежит по жилам — и это было громче любого крика.       Чудовище сделало шаг. Он не сгибал суставы — он переламывал. Ямы от его ступней напоминали кратеры — будто на луну наступил гигант, оставив отпечаток копыта.       — Одна… — прошелестело оно. Голос шёл не изо рта, а из всего тела, вибрируя, как струна на могиле. — Одна маленькая птичка проснулась… я слышу, как поёт её кровь…       Фуджи вжалась в доски. В глазах заплясали искры. Она чувствовала, как гул вытягивает из неё волю, как мысли становятся вязкими, тёплыми, как воск.       Не слушай. НЕ СЛУШАЙ.       — Какая сладкая… — промурлыкал монстр, принюхиваясь. — Молодая. Пугливая. Твой страх пахнет так, что у меня слюни текут…       В глазах потемнело всего на секунду, как тяжело заскрипела вся повозка. Фуджи показалось, что само небо упало куда-то вниз за горизонт. Она и сама не поняла, что произошло, пока не очутилась на земле, придавленная тяжеленным корпусом повозки. В ногах и спине отозвалась боль. Она была будто оглушена на несколько минут, смотрела на свои ноги, вдавленные в песок, и разорванную по бедро ткань ночных штанов, из которых кусками торчали волокна досок, смешанные с её собственной кровью.       Фуджи дёрнулась — и ударилась затылком об злосчастные доски.       И тут, сквозь гул, она услышала голос — человеческий, звонкий, злой:       — ЭЙ! ТВАРЬ!       Вспышка.       С обратной стороны раздались крики — уже несколько голосов. Последняя фраза оборвалась булькающим хрипом.       Фуджи попыталась подвинуться, чтобы выглянуть из-за борта. Тело было ватным, но страх придавал сил. Она закусила рукав, чтобы не выдать себя дрожью, и приподняла голову.       Лунный свет пробивался сквозь ветки. Она увидела тени — несколько человек. Те самые, что похитили её. И тень, огромную — как три человека, поставленных друг на друга.       Они стояли рядом, и оно… двигалось так, как больше ничего не могло.       То, что было у неё перед глазами, она не могла осмыслить.       Алый клинок разрубил ночь.       Он нёсся к твари. Фуджи видела это как серию застывших картинок: блеск — пауза — брызги — пауза — хрип. Её глаза не успевали за скоростью, и картинка рассыпалась на осколки.       Монстр отшатнулся.       Человек в белом хаори двигался быстрее, чем должна двигаться плоть. Его меч горел — будто не просто отсвечивал, а горел, рассыпая искры, оставляя в воздухе росчерки.       Мясной монстр взревел. В его позвоночнике что-то клацнуло — и из спины вырвались… нет, не руки. Ветви. Костяные, заточенные под иглы, покрытые слизью. Они ударили одновременно — и один из «чёрных», тот, что стоял ближе всех, был прошит насквозь мгновенно. Три костяных копья вышли из его живота с влажным чваком. Он ещё успел посмотреть вниз, прежде чем демон дёрнул «ветвью» — и тело развалилось на две половины.       Кровь ударила фонтаном. Фуджи почувствовала её на лице — тёплую, липкую, чужую.       Рвотный позыв ударил в горло. Она стиснула зубы, вцепилась в борт повозки — но взгляд не мог оторваться.       Мясо двигалось. Не как человек. Его туша складывалась в сочленениях, где их быть не должно. Он ступал локтями по земле, подтягиваясь, как насекомое, а из «лица» вывалился язык — длинный, сизый, с раздвоенным концом.       — Вы пришли за мной, псы людей? — Голос монстра теперь звучал не как скрежет — он звучал как смех, многоголосый, будто говорила целая стая ртов. — Ваши кости так звонко стучат в унисон. Я слышу, как в них течёт страх. Лучше бегите, пока я не напился вашими жизнями до дна.       Чёрный мечник в белом хаори заслонил собой повозку.       — ЧЕЛОВЕК У ПОВОЗКИ! ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ! Я ОХОТНИК НА ДЕМОНОВ!       Фуджи смотрела на его спину. Он будто бы горел. И он был Чёрным. Он был одним из них.       Она наконец смогла рассмотреть, что происходит на этой проклятой дороге. Разбросанные внутренние органы, куски конечностей, мужские тела — куча крови. Несколько человек на ногах с мечами. И это…       Человек с мечом… был тем самым с площади. Тот самый Чёрный с дикими глазами. Он будто горит огнём. Люди так не горят.       — Я не враг вам! — крикнул он через плечо.       Она не поверила.       Верёвка на запястьях не поддавалась. Она попробовала вытянуть ноги из-под телеги — тянула так сильно, что оставляла ещё больше борозд на себе. Зубами разрывала путы, где могла достать — ткань скользила, пахла кровью.       «На месте»? Он прикончит меня, как и всех. Он сам как тот монстр… Нет, я не дождусь, пока он и меня изрубит.       Времени обращать внимание на боль не было — демон рванул вперёд, Чёрный ушёл в сторону, и в то же мгновение из земли взметнулись град камней и костей. Брызнуло крошевом — и Фуджи поняла: сейчас или никогда.       Она рванулась от телеги. В костяшках стоп что-то опасно хрустнуло, но это не помешало ей неуверенно встать на ноги, покачиваясь от дисбаланса связанных рук.       Монстр… Демон? — взмахнул деревянно-костяной рукой. Чёрный самурай ушёл далеко в сторону, другие Чёрные оставались на местах — но путь к повозке оказался отрезан.       Казалось, теперь эта тварь была абсолютно не заинтересована скачущей. рядом мелочью в её лице. Он отдавал все свои ветви-кости на растерзание не менее жутким мечникам — и Фуджи молилась, чтобы ни тот, ни другие не оказались рядом.       Рядом шевельнулся корень — или духи знают что — тело среагировало на опасность само. Она сиганула вперёд всем телом, перекатилась через борт повозки и, неуклюже приземлившись на плечо, вскочила. Ноги подкашивались, руки были связаны — но она побежала.       — СТОЙ! — закричал человек сзади. — ТАМ ЗВЕРИ! ЯМЫ! ТЫ ПОГИБНЕШЬ!       Она не обернулась. Под ногами не было земли — только страх и надежда оказаться как можно дальше.       Фуджи не колебалась. Прыгнула.       И тьма леса сомкнулась за ней, как глотка.

***

      Фуджи прыгнула в лес, как прыгают в колодец.       Ветки ударяли по лицу, разодрали щёку, вырвали клок волос. Она не чувствовала — только переставляла ноги, пока лёгкие не начали рваться, а в боку не закололо так, что пришлось согнуться пополам. Она упала на колени, вдохнула — и воздух кончился. Пришлось вдыхать снова, со всхлипом, со слюной, с грязью, попавшей в рот.       — Надо… надо бежать… — шептала она в перерывах между хрипами. — Надо… он идёт…       Но за спиной было тихо.       Фуджи оглянулась. Там — тьма. Ни огня, ни голосов, ни хруста веток. Только деревья — огромные, чёрные, с корнями как вены. Они обступали её со всех сторон, и она вдруг поняла: она не знает, куда бежать. Она не знает, где север, где юг, где дорога. Есть только лес. Бесконечный, мокрый, живой.       — Я в плену… я в плену… — забормотала она, вцепившись пальцами в траву. — Нет, я убежала. Я свободна. Я…       Она зажала рот рукой и почувствовала, как зубы начинают стучать в такт сердцу.       Тихо. Уже давно рассвело. Если будешь шуметь — он услышит. Он всегда слышит.       Фуджи встала, пошатываясь. Руки всё ещё были связаны за спиной — верёвка прилипла к коже, пульсировала болью. Она побрела вперёд, наугад, натыкаясь плечом на стволы, проваливаясь ногами в ямы, сдирая кожу о коряги.       Через час — или через минуту? — она наткнулась на ручей. Опустилась на колени, вдохнула сырой запах воды — и вдруг поняла, что ей хочется плакать. Не от страха — от жалости к себе. Вокруг никого, кто мог бы её утешить. Даже звёзд не видно — только кровавое небо в прорехах ветвей.       — Рюноске… — выдохнула она в воду. — Ты знаешь, где я? Ты ищешь меня?       Ответа не было. Только журчание. Оно звучало почти как брр, брр, брр — как повозка, как шаги, как…       Она замотала головой.       Не думай. Не слушай.       Напилась, давясь, вытирая лицо грязным рукавом. Вода отдавала тиной и железом. Фуджи посмотрела на руки — верёвка уже коричневая, отрывалась от свежих ран и присыхала снова. Рваные края выглядели страшно. Ей показалось, что это уже не её руки. Чужие. Мёртвые.       Надо снять. Иначе точно подхвачу заразу.       Она нашла камень — острый, как расколотая кость. Села на землю, пристроила верёвку между зубцами и начала тереть. Со стороны это выглядело как молитва: раскачиваясь вперёд-назад, она тёрла, тёрла, тёрла — пока пальцы не онемели, а камень не стал скользким от крови.       — Раз… два… три… — считала она шёпотом. — Пока я жива… я вернусь… Раз… два…       Верёвка лопнула.       Фуджи уставилась на свои освобождённые запястья — полосы мяса, белые кости, чёрные сгустки.       Её вырвало. Прямо в ручей. Жёлчью, воздухом, пустотой.       Она долго сидела, глядя на это. А потом засмеялась — тихо, безрадостно.       — Я сделала это… я… свободна…       И заплакала, уткнувшись лбом в колени.       Уже было не важно, насколько взлохмачены её волосы, насколько светла кожа и как красиво она ступает босыми ногами на колючие ветки.       Чем я вообще занималась всё это время?       Утро встречало не светом — серостью. Туман лежал на земле, как одеяло из пепла. Фуджи поднялась, не разгибая спины — мышцы свело судорогой. Во рту было горько, язык распух.       Она попыталась вспомнить уроки Тэцуо: мох с севера, ветки длиннее с юга. Но лес был перепутанным, кривым — мох рос везде, на каждом стволе, с любой стороны. Даже солнце находилось непонятно где за этими ветвями. Фуджи не рискнула залезть на дерево — не смогла бы. Она пошла на юг. Или на север. Она не знала.       Весь день она брела, проваливаясь в грязь, цепляясь за ветки. Желудок урчал, потом затих, потом начал болеть — тупой, тянущей болью, от которой темнело в глазах. Она нашла куст с красными ягодами — рука потянулась и замерла.       Она смотрела на них, сглатывая слюну, и в голове стучало: сдохнешь от голода — сдохнешь от яда — выбирай. Но она не могла выбрать. Так и стояла, пока рука не опустилась сама.       — Я не сдохну здесь, — прошептала она. — Я дойду. Ради него.       Был ли Рюноске жертвой, как и я, или сообщником, или провидцем? Почему он был уверен, что меня съедят заживо в Мито? Он что-то знал или действительно был виновником моих мучений?       Куда исчезают люди? И буду ли я среди этих исчезнувших?       «Самоубийцы полосу поперёк живота пускают. А тут — будто кто-то хотел достать сердце. Не по-людски». — Могла ли Чичико говорить об этой твари?       В диафрагме затянуло, у Фуджи перехватило воздух в горле.       За мной следят.       Она осмотрелась, прижала руки к дрожащему сердцу, пытаясь затушить тревогу.       Эта тварь где-то там, но сколько их в этом лесу? Как оно заставляло корни двигаться?       Она сорвала кору с молодого дерева, отодрала полоску — жёсткую, горькую, пахнущую смолой. Засунула в рот, начала жевать. Кора царапала нёбо, во рту стало солоно от крови. Она глотала, давясь, давясь, пока не заболело горло.       Это не еда. Это обман. Но на вкус — как дерево, а не чьё-то мясное тело.       Желудок замолчал. Ненадолго.       К вечеру она натёрла ноги. Ступни превратились в сплошную рану. Фуджи села на землю, сняла то, что осталось от штанины, и перевязала обе ноги тряпками. Она делала это спокойно, будто не чувствовала боли, — и только когда затянула последний узел, увидела, что пальцы дрожат. Мелко, непрерывно.       — Я не умру здесь, — повторила она. — Я не… не…       Слова застряли в горле. Она не могла вспомнить, зачем идёт. Просто идёт. Просто ставит ногу. Просто терпит.       Внутри, в самой глубине, кто-то ехидный прошептал:       А если это он? Если он продал тебя?       Фуджи зажмурилась. Сильно, до искр.       — Заткнись, — сказала она вслух. — Заткнись!       Лес молчал.       На вторую ночь луна поднялась белая, мёртвая — размером с монету на глаз мертвеца. Фуджи устроилась в ложбине между двумя валунами, чтобы укрыться от ветра и от внимания деревьев, свернулась калачиком, пытаясь согреть остывающее тело.       Сон не шёл.       Каждый шорох звучал шагом. Каждая тень — убийцей. Она прижималась спиной к холодному камню и вглядывалась в темноту до тех пор, пока из тьмы на неё не начинали смотреть глаза. Много глаз. Жёлтых.       — Это просто ветер, — шептала она. — Просто ветер. Ты одна. Никого нет.       Но ветер не умел дышать хрипло. И не умел приближаться — медленно, шаг за шагом, вжимая лапы в мох.       Фуджи открыла глаза и увидела волка.       Он стоял в трёх шагах. Худой, с торчащими рёбрами, слюна с клыков капала на землю. Он смотрел на неё как на еду — спокойно, деловито. За ним из тени выступили ещё два силуэта.       Кости замерли. Внутри всё похолодело — так, что страх отступил. Осталась только концентрация: глаза в глаза. Дыши, вдох — выдох. Тэцуо не глупый, он не зря говорил: «Проживёшь дольше».       — Звери боятся больше, чем я… — прошептала она слова, которые где-то слышала раньше. — Если покажу страх — умру.       Волк прыгнул.       Были обрывки: удар камнем по морде, хруст костей, тёплая кровь на лице, рык, собственный крик — не от боли, от ярости.       Вкус горячей шерсти и металла заполнил рот. Она не помнила, как её челюсти сомкнулись на кадыке волка — просто очнулась, уже сжимая его мёртвое тело, и по подбородку текла слюна, смешанная с кровью. Её собственное тело не слушалось.       Второй полоснул когтями по стопам. Она упала, перекатилась, схватила его за заднюю лапу, рванула — он взвизгнул, перекувырнулся, и Фуджи добила его камнем. Три удара. Четыре. Пока камень не выскользнул сам.       Третий волк стоял в стороне. Жёлтые глаза смотрели на неё — без злобы, без страха. Просто смотрели.       Фуджи встала. Медленно, не сводя с него глаз. Она вся была в крови — своей и чужой, волосы слиплись, из разодранного плеча текла тёплая струйка. Тело не чувствовало боли.       — Ну? — голос сорвался. — Ещё хочешь?       Волк исчез.       Сил в мышцах не осталось даже убежать. Она лежала, смотрела в небо через прорехи ветвей и думала, если закроет глаза — не проснётся.

***

      Я — та, кто выживает.       Она потеряла счёт времени. День смешался с ночью. Однажды ей показалось, что она видит демона среди деревьев — он стоял, склонив голову к мясному плечу, и улыбался безгубым ртом. Она замерла, вжалась в ствол, не дышала — и вдруг поняла, что это просто сук. Изогнутый корень.       — Я схожу с ума, — прошептала она. — Я сошла с ума. Тут никого нет.       Ноги не шли. Она ползла. На коленях, на локтях, оставляя за собой кровавый след. В какой-то момент остановилась, прислонилась спиной к дереву и подумала: а зачем? Зачем я это делаю?       Рюноске ждёт: «Я вытащу тебя к морю и свету».       А если он не ждёт? Если это он тебя украл?       Фуджи прикусила язык до крови, чтобы не закричать. Она просто сидела, глядя перед собой, и чувствовала, как внутри разрастается чернота. Там, где раньше был страх, теперь зияла пустота. А где пустота — там легко умереть.       — Я дойду, — сказала она. — Потому что обещала.       И поползла дальше.

***

      Ещё один рассвет игрался между деревьями — не такой, как везде. Там было светлее. И пахло дымом.       Нетвёрдые, крадущиеся движения. Пошатываясь, она сделала несколько шагов вперёд. Ветки расступились, и она увидела поля. Дома вдалеке.       Она стояла на краю леса — грязная, с торчащими клоками волос, с разодранной одеждой, с безумным взглядом. Внутри — тишина. Абсолютная.       Радости не было. Только усталость — такая глубокая, что хотелось лечь прямо здесь, в придорожную пыль, и не вставать.       Но она переступила невидимую черту и пошла в деревню. Потому что обещала себе.       Тэцуо бы ей не простил, узнай, что она так глупо без него пропала.       Она вышла из леса не шагом — падением. Подошва ступила на твёрдую землю, и показалось, что лес выплюнул её, как непереваренный комок. Впереди — поля. Квадраты риса, жёлтые и зелёные. За ними — крыши, дым, чья-то жизнь. Там пахло едой, навозом, человеком.       Она остановилась, прислонилась плечом к дереву и закрыла глаза на секунду. Ощущение было странным: внутри — ничего не отзывалось, только слабое, едва ощутимое тепло, похожее на первую искру после долгой ночи. Я выбралась. Мысль прозвучала отстранённо, будто не её.       Нельзя. Ты не знаешь, что ждёт в этой деревне. Умные звери смотрят, прежде чем подойти к водопою.       Фуджи заставила себя выпрямиться. Оглядела себя: спальная одежда превратилась в грязные лохмотья; одна штанина разорвана до бедра, другая — в пятнах крови и грязи; запястья — чёрные корки; на лице — ссадины; волосы — спутанный войлок. Она выглядит как бродяжка, как нищенка. Те, кто её украл, могли быть откуда угодно. Если здесь есть сообщники — её узнают и прикончат. Если нет — её прогонят.       Надо притвориться слабой, но не слишком. Нельзя показывать, что вынослива — такую скорее заподозрят в гос измене. Лучше выглядеть как жертва грабителей: жалкая, но не опасная.       Она спрятала руки за спину, будто ей всё ещё больно, и, хромая чуть сильнее, чем могла бы, направилась к крайним домам.       В нос ударил запах дыма — жжёные листья, утренняя каша, намокшая зола. Фуджи почувствовала спазм в пустом желудке. Запах еды. Хорошей, тёплой еды. Слюна наполнила рот. Она сглотнула — облегчения не пришло.       Люди оборачивались. Женщина у дороги выпрямилась, завидев её, схватила ребёнка за руку и утащила за плетень. Двое мужиков, чинивших телегу, переглянулись и сплюнули.       — Попрошайка… — не сказал, а выдохнул один. Фуджи сжала кулаки под тканью, но лицо оставила покорным.       Дети рядом откровенно веселились; один сделал резкий выпад, будто шуганул драную кошку. Фуджи попятилась и выбрала иную тропу.       Не смотри им в глаза. Сломана. Не опасна.       Она подошла к колодцу — он стоял на краю села, рядом с кривой ивой. Во рту пересохло, язык распух и казался чужим. Фуджи протянула руку к бадье.       — А ну пошла! — Женщина с красным платком, коренастая, с широкими плечами, заслонила собой колодец. — Ишь, оборванка! Напиться ей! Ещё заразу занесёшь!       — Я просто… вода… — начала Фуджи, но голос сел совершенно — словно в горле застрял камень. — Пожалуйста. Я заплачу… я отработаю…       — Вали отсюда! Эй, Таро! Иди сюда, тут чужая шляется!       Фуджи отступила на шаг. Здесь не помогут. Не помогут — не надо. Найду другой способ.       Она ушла в тень сарая, села на корточки и обхватила голову руками. Пальцы дрожали. Вся расчётливость рассыпалась. Остался только голод. Он сворачивал желудок в узел, подкатывал к горлу, стучал в висках.       Рюноске меня ждёт. Если я умру здесь от голода — он никогда не узнает.       Она выглянула из-за сарая. За домами, у подлеска, она заметила огород. Плохо огороженный плетень, за ним — зелёные плети тыкв, кустики репы, несколько капустных кочанов. Сердце ёкнуло.       Я никогда не воровала.       Фуджи выросла в голоде, но знала: за кражу бьют до полусмерти. В их деревне парню за украденную курицу отрубили палец. А девушку, пойманную на краже риса, выставили голой на площади.       Но тогда была еда. А теперь — шанс выжить.       Она сидела, вжавшись в стену, и смотрела на огород. Пальцы теребили край рваной штанины. Внутри всё сжалось от стыда. Она вспомнила, как Тэцуо учил её: «Честность — единственное, что у тебя есть. Потеряешь её — потеряешь себя». Но Тэцуо мёртв. А она ещё нет.       Рюноске бы не осудил. Он сказал бы выжить любой ценой.       — Выживай, — прошептала она, и это слово прозвучало как молитва.       Она перелезла через изгородь. Движения были быстрыми, но осторожными — она смотрела на дом, на дорогу, прислушивалась. Сорвала три репы, прижала к груди, как ребёнка. Спрятала в лохмотья. Перелезла обратно и побежала к кустам.       Там, у корней старой ивы, она съела их сырыми. Жадно, чуть не подавившись. Горьковато-острая мякоть, хруст на зубах — показались самой вкусной едой в жизни. Она ела и плакала — беззвучно, слёзы текли по щекам, смешивались с грязью.       — Я верну… я обязательно верну… — шептала она, вытирая рот. — Я заплачу, когда доберусь до дома. Я всё отдам.       Остаток дня Фуджи просидела под ивой, в тени, глядя на деревню. Голод отпустил, но не отпустила усталость. Она проваливалась в дремоту, вздрагивала от каждой тени, прижималась к дереву и пыталась вспомнить лицо Рюноске. Оно расплывалось.       Не забыть. Если забуду — я не дойду.       Она встряхнулась.       К вечеру голод вернулся — с новой силой, сосущей, выкручивающей. Одной репы на два дня не хватит. Надо идти дальше. Но ноги отказывались, спина болела, каждая кость гудела.       Если я не поем завтра — я не дойду до следующей деревни.       Фуджи смотрела на огород в сумерках. В доме зажгли свет. Тени мелькали за бумажными дверями. Там семья, ужин, тепло. А она — здесь, в грязи, с ободранными запястьями и пустым желудком.       Может, постучусь? Попрошу работу?       Вспомнила утреннюю женщину у колодца. И взгляды мужиков.       Нет. Не дадут. Швырнут кость, как собаке — или поймают и сдадут старосте.       Расчёт победил стыд. Фуджи дождалась, когда стемнеет. Луна была почти полной — чёртова луна, она везде её преследовала. Фуджи выскользнула из укрытия, подползла к плетню. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю деревню.       Быстро. Бесшумно. Рви, сколько можешь, и уходи.       Она перелезла, присела. Пальцы нащупали ещё одну репу. Дёрнула. За ней — вторую. Сорвала луковицу, спрятала за пазуху. Сделала шаг назад — и нога соскользнула. Она задела пустое ведро, оно покатилось с грохотом.       Сразу же хлопнула дверь, и мужской голос рявкнул:       — Ты!       Фуджи рванула к плетню, но дядька был быстрее. Грубая рука схватила её за шиворот, встряхнула. В руке у него была лампа — свет резанул по глазам.       — Ах ты воровка! — выдохнул он, разглядев её. — Я тебя утром видел! Мало тебя, падаль, били?!       — Пусти! Я заплачу! — крикнула она, пытаясь вырваться. — Я отработаю! Я всё верну!       — Заплатишь, — рыкнул он и поволок её по дороге, ударяя наотмашь по спине и затылку всякий раз, когда она пыталась вырваться. Каждый удар отдавался в позвоночнике, и она чувствовала, как к горлу подкатывает рвота. Но она стиснула зубы и держалась.       Не кричать. Не показывать боль. Им только этого и надо.       Староста — сухой старик с жёсткими глазами — ждал на крыльце. Он оглядел её с ног до головы, скривился.       — Сколько раз за сегодня?       — Два, — ответил мужик. — Утром репу стянула и вечером снова залезла.       Фуджи не дали сказать. Её развернули лицом к толпе. Деревенские собрались быстро — человек десять, пятнадцать. Глаза — любопытные, жестокие, сытые.       — Чужая, — сказал один. — Оборванка. Знаем таких: прибьются — наворуют, уйдут — им всё равно.       — Отрезать косы — будет знать! — крикнула старуха.       — Пороть!       Староста поднял руку. Толпа затихла.       — По закону за кражу — возмещение ущерба или работа.       Толпа одобрительно загудела.       Кража стала тем, что решало её жизнь здесь и сейчас. Она — «чужая», а чужим не прощают. Расчёт? Она стояла на коленях в пыли, и каждый мускул спины кричал от стыда. Ударь, отрежь — и выбрось. Она запомнила закон, написанный на лице старосты, не словами — изгибом его брезгливых губ.       Смерть в лесу или позор здесь. Выбор делали за неё.       Сколько ударов? Выдержу. Волосы…       Фуджи сглотнула. Руки её связали — грубой верёвкой, не пожалев незажившие язвы. Она охнула, но не закричала.       Первый удар пришёлся по пояснице — она рухнула на землю, в пыль. Второй — по лопаткам, третий — по рёбрам. Она считала, зажмурившись, кусая губу до крови: Четыре… пять… Рюноске… шесть… я помню… семь…       На десятом ударе она почувствовала, что кожа на спине лопнула. Тепло разлилось по ткани. Но она не проронила ни звука.       — Держите её. — Подошёл староста, и из толпы выдали ржавые ножницы. — За волосы.       Её схватили за голову — грубо, за спутанные пряди, дёрнули, запрокинув лицо. Кто-то держал ноги, кто-то — руки. Она не могла пошевелиться.       Первое лезвие коснулось виска.       Холод.       Фуджи открыла глаза и в последний раз увидела луну — ту самую, что светила ей в лесу. Она показалась ей насмешливой. Холодной. Чужой. Будто раньше она обманывала, даря романтику встреч на рисовом поле.       — Нет… — выдохнула она. — Только не волосы… Рюноске… он…       Чвак.       Тёмный шёлк.       Прядь упала на землю. Длинная, блестящая.       — Что? — улыбнулась она, покрываясь мурашками от прикосновения мужчины по спине. Фуджи хотелось верить, что он сделал это не просто так. Словно он мечтал прикоснуться к ней, но не мог найти повода.       — Тёмный шёлк. Твои волосы блестят и на солнце, и при луне. Их будто плели специально, чтобы мой взгляд мастера падал на тебя снова и снова. Профессионально.       Она лежала в пыли и смотрела на эту прядь, не веря, что это её. Когда-то часть её тела, теперь — мусор на дороге.       — Отрастут, — равнодушно бросил старик.       Второй щелчок. Ещё прядь. Третья. Пальцы рвали, дёргали, ножницы резали без жалости. Фуджи перестала кричать. Она только смотрела, как волосы падают один за другим, и вместе с ними осыпалось всё, что оставалось от её «я». Длинные чёрные косы, которые она заплетала с детства. Которые Рюноске гладил, когда они встречались тайком. Которые были её гордостью, её женственностью, её силой — всё уходило в пыль, чужое и беспомощное.       Она почувствовала, как ветер касается голой кожи затылка. Как воздух холодит обнажённый висок. Её передёрнуло.       — Отпустите.       Её подняли, толкнули в спину. Фуджи пошатнулась. Голова стала лёгкой, чужой. Она подняла руку, коснулась головы — пальцы нащупали неровные култышки, колючие, мокрые от крови в нескольких местах.       — Убирайся, — сказал староста. — Чтобы к утру духу твоего здесь не было. Следующий раз — убьём, без суда.       Фуджи стояла, глядя на свои волосы, разбросанные по земле. Внутри — только звенящая пустота. Та самая, что была в лесу, но теперь она стала глубже, словно из неё вынули кость.       Она развернулась, но не пошла к околице.       Пусть они меня убьют. Я больше не могу.       Хромая, с окровавленной спиной, она повернулась к ним лицом. Обрезанные патлы причиняли почти физическую боль. На неё смотрели, но она не видела лиц — только силуэты.       Я — та, у кого уже отняли всё, кроме жизни.       Луна светила прямо в глаза, и Фуджи вдруг вспомнила, как Тиё говорила: «Умная женщина не бежит от позора — она делает его своим оружием». Мысль мелькнула, как искра, и погасла. Что она может сделать? Оружия не было. Была только пустота и раненая решимость.       Силуэты зашевелились.       И тут, сквозь топот собственной крови в ушах, она услышала шаги. Чёткие, быстрые, нарастающие.       — СТОЯТЬ!       Голос резанул по нервам, как нож. Фуджи дёрнулась, развернулась — и время для неё остановилось.       Он. Тот самый. Огненные волосы, белое хаори, меч на поясе. Чёрный. Он назвал себя охотником. Он рубил демона на куски, он горел в ночи, он шёл за ней по следу — и вот он здесь. Смотрит на неё своими дикими глазами.       Он пришёл закончить дело. Он пришёл за мной. Он с ними заодно. Все — заодно. Весь мир — одна большая ловушка.       Фуджи попятилась. Спина упёрлась в плетень. Она зарычала — низко, гортанно, нечеловечески.       — НЕ ПОДХОДИ!       Голос сорвался на визг. Она метнулась в сторону, но ноги подкосились — она упала на колени, тут же вскочила, пошатываясь. Вокруг собравшаяся толпа — те самые, кто смотрел, как её стригли. Они стояли полукругом, и в их глазах не было ни жалости, ни злорадства — только любопытство.       — Уберите её, господин, — раздался голос старосты. — Бродяжка бешеная.       — Я НЕ БЕШЕНАЯ! — закричала Фуджи. — ВЫ МЕНЯ ОБОКРАЛИ! ВЫ ОТНЯЛИ У МЕНЯ ВСЁ!       Она рванулась вперёд — не на Чёрного, а на толпу. Схватила палку, валявшуюся у дороги, — кривую, тяжёлую, с торчащими щепками. Замахнулась. Баба с красным платком взвизгнула, шарахнувшись назад.       — А ну!       Какой-то мужик шагнул к ней, но Фуджи ударила первой — дико, не целясь. Палка угодила ему по плечу, он взвыл. Она замахнулась снова, но её перехватили.       Не мужики. Он.       Мечник оказался рядом мгновенно — быстрый, как пламя. Он перехватил её запястье, но не выкручивал, а просто зажал, не давая ударить. Фуджи рванулась, закричала, попыталась ударить его ногой, головой — куда придётся.       — ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ! ТЫ ТАКОЙ ЖЕ! ВЫ ВСЕ ОДИНАКОВЫЕ!       Она брыкалась, как дикая кошка, царапала свободной рукой его лицо, сорвала повязку с его руки. Чёрный не отшатнулся. Он принял удар, сжал её крепче, но не больно — жёстко, фиксируя.       — Тихо, — сказал он. Голос был спокойным — слишком спокойным для того, кто держит в руках обезумевшую девушку. — Тихо. Я не причиню вам вреда.       — ВРЕДА?! — заорала она, и в голосе её был уже не страх, а надрыв. — МНЕ УЖЕ ПРИЧИНИЛИ! ВЫ ОПОЗДАЛИ! ВЫ ВСЕГДА ОПАЗДЫВАЕТЕ!       Она вырвалась — не силой, а неожиданным рывком, когда он ослабил хватку, чтобы не сломать ей руку. Откатилась в сторону, вскочила, сжимая в руке камень. Тяжёлый, острый, с гранями.       — Не подходи, — прохрипела она, пятясь к лесу. — Я убью тебя. Я убью любого, кто подойдёт. Я уже убивала сегодня.       Он поднял руки — медленно, открыто показывая ладони.       — Верю, — сказал он. — Я видел тушу волка. Я знаю, на что ты способна.       Она замерла. Волк. Он видел. Он шёл за ней.       Он пришёл убить меня.       — Зачем ты идёшь за мной? — выкрикнула она. — Чего тебе надо?!       — Я Кёджуро Ренгоку…Я… — начал он, но запнулся, огораживая её от толпы или толпу от неё. — Отведу тебя к твоему Рюноске.       При звуке этого имени её передёрнуло. Горло сжалось так, будто она снова глотала верёвку. Нет. Она уже решала, кому верить. И каждый раз выбирала не тех. Ноги подогнулись, но она не упала.       — НЕ СМЕЙ ПРОИЗНОСИТЬ ЕГО ИМЯ!       Она замахнулась камнем. В толпе ахнули. Кто-то закричал: «Убей её, господин охотник!»       Он шагнул вперёд.       Под удар.       Камень ударил его в плечо — с глухим, мокрым звуком. Фуджи почувствовала, как отдача обожгла руку. Он не вскрикнул. Даже не качнулся, закусил губу, но остался стоять. И посмотрел на неё исподлобья.       Не с угрозой. С болью. И с чем-то ещё.       — Я не убью тебя, — сказал он тихо. — Ты можешь ударить меня ещё раз. И ещё. Я выдержу. Ты — нет.       Фуджи замерла, глядя на капли крови, проступающие на его белом хаори. Она ударила человека. Она — та, кто всю жизнь боялась сделать больно муравью. Она — та, кто сейчас стоит с окровавленным камнем в руке, с остриженной головой воровки, с такими же дикими глазами, как у этого парня.       Во что я превратилась?       Камень выпал из руки. Она пошатнулась. И в этот момент парень в уже бело-красном хаори шагнул ближе — не резко, но настойчиво. Медленно подошёл на расстояние двух вытянутых рук. Она размеренно дышала, наблюдая за его ногами, готовая в любой момент кинуться, как тогда с волком.       — Я не враг, — сказал он. — Искал вас.       Фуджи открыла рот, чтобы снова закричать, но из горла вырвался только всхлип. Она попыталась вычислить, куда бежать, чувствовала, какие у неё ноги — вялые, без сил. А потом колени подломились, она дёрнулась в сторону, но её удержали.       Она рухнула в его плечо — не обнимая, не принимая. Просто рухнула. И закричала. Громко, навзрыд, как животное, которое наконец перестало биться в капкане и поняло, что сил больше нет.       — Я н-не хотела… — заикаясь, выдавила она. — Я не хотела его бить… я… у меня ничего не осталось… ничего!       Толпа молчала. Кто-то отвернулся. Староста давно ушёл в дом.       Её не отпускали. Она попыталась отстранить прижатую голову — остриженную, колючую, мокрую от слёз — от его плеча и положила руку на раненую сторону. Вздрогнула от ощущения сырости на пальцах и сразу отдёрнулась.       — Осталось, — сказал он. — Ты жива. Ты — есть.       Фуджи зарыдала ещё громче. Но сквозь рыдания, сквозь стыд и боль она сжала пальцами его хаори — и отпустила.       Это был не шаг к доверию. Это был шаг к тому, чтобы не упасть.       Я хочу ему верить, но не могу. Но если не поверю — умру. Выбираю жизнь. Пока.       Она медленно поднялась, не позволяя себя придерживать.       — Пойдём, — сказал он. — Нам нужно перевязать ваши раны.       И Фуджи позволила себе довериться его словам.       Она не верила ему. Но у неё не осталось сил, чтобы бежать.       А это, как оказалось, иногда тоже — способ выжить.

***

      Утро пришло влажное, с низким небом, набухшим дождём, что редко бывает в этих краях осенью. Фуджи открыла глаза не от света — от холода. Раны на спине молчали до вдоха, плечо оказалось скованно, запястья пульсировали . Она лежала на боку, подстелив под себя сухую траву, которую кто-то натаскал под навес старой рисовой кумирни.       Она не помнила, как уснула. Только обрывки: тропа, хватка подмышкой, запах чужого тела и чего-то едкого. А потом — пустота. Глубокая, как колодец.       Фуджи приподнялась на локте и тут же зашипела от боли — спина горела огнём. Она опустила взгляд и увидела, что на ней не её лохмотья. Сверху была накинута чья-то куртка — грубая, но чистая, с чужого плеча. Она пахла деревом и потом. И чуть-чуть — дымом.       — Доброе утро.       Голос был громким, с напором. Фуджи дёрнулась, вскинула голову — и увидела его. Он сидел у входа на корточках, спиной к ней. Плечи узкие, волосы огненные — даже в пасмурный день они горели, как кусок солнца, упавший на землю. Он помешивал палочкой что-то в жестяной миске, стоящей на углях.       — Есть будешь? — спросил он, не оборачиваясь.       Фуджи промолчала. Язык не слушался. Во рту было сухо и горько. Она попыталась сесть — и поняла, что сил почти нет. Каждое движение отдавалось в мышцах тупой, тянущей болью.       — Я сварил кашу, — продолжил он, словно они обсуждали дела друг друга. — Воды в ручье набрал. Твоя одежда… ну, её уже не спасти. Я купил в той деревне, пока ты спала. У женщины на околице. Староста просил передать, чтобы ты не возвращалась.       — Купил? — выдавила Фуджи. Голос сел, осип. — На что?       Ренгоку обернулся со странной улыбкой, это заставило вздрогнуть. В руках у него была миска — дымящаяся, с чем-то серым и жидким. Он протянул её ей.       Фуджи заметила на его руках россыпь мелких шрамов, уходящих под манжеты чёрной формы, и мозоли на пальцах. Она действительно начала верить, что он мечник — у неё тоже оставались такие, но не от меча, а от рукоятки тяпки. Да какая разница? Я делала по тысяче взмахов каждый день; у меня шрамов не меньше, чем у любого мальчишки. Он может быть кем угодно. Особенно — убийцей с перевала.       — На свои деньги, — сказал он просто. — Ешь. Тебе нужно идти.       Фуджи покосилась на миску, и в ней боролись два голоса. Один кричал: «Не бери! Он что-то подмешал! Он хочет усыпить тебя и продать!» Другой — тот, что жил в пустом желудке, — молил: «Возьми. Ты умрёшь, если не съешь».       Она взяла.       Каша была пресной, без соли. Но горячей. Фуджи прижала миску к груди, вдохнула пар и почувствовала, как от тепла на мгновение разжалась стальная пружина внутри. Она ела медленно, обжигаясь, не глядя на него.       — Как тебя зовут? — спросил он, когда она доела половину.       — Фуджи, — ответила она тихо. — А вы… Ренгоку? Я слышала.       — Кёджуро Ренгоку, — поправил он, улыбнувшись краешками губ. — Ты запомнила.       Она не ответила. Доела кашу, вытерла рот тыльной стороной ладони, протянула пустую миску. Он принял её и кинул в мешок.       — Фуджи-сан!       Это было громко и неожиданно. Девушка не была готова, что он обратится к ней по имени, да ещё и так уважительно. Она замерла, мгновенно переключившись на этого человека.       — Одежда на камне у входа, — сказал он. — Переоденься. И перевяжи раны. Пойдём через час.       — Куда? — спросила она, глядя в пол. — К… Мито?       — Да. Я пришёл за тобой, чтобы забрать домой.       Фуджи промолчала. Она не верила ему. Не могла. Но ей нужно было идти. И он знал дорогу.       Она встала, подошла к камню, где лежал свёрток с одежды. Серое хаори, поношенные штаны, тёплый пояс. Просто. Дёшево. Но чисто. Она прижала ткань к лицу, вдохнула запах — мыло, сухая трава.       Слёзы потекли сами. Она не всхлипывала, не рыдала. Просто стояла, прижимая к лицу чужую одежду, и молча плакала. Потому что этот человек — чужой, опасный, непонятный — купил ей одежду. Потому что он накормил её. Потому что он говорил с ней как с человеком.       Почему? Зачем? Что ему нужно от меня?       Она натянула рукава с трудом, затянула пояс. Новая одежда сидела мешковато, но была тёплой.       Одна прядь попала за воротник, и Фуджи ощутила это. Неловко нащупала лоснящийся завиток.       Она вышла из кумирни. Навстречу — серое утро, мокрая дорога, и он — огненный, ждущий.       — Пожалуйста, дайте мне нож или что-то, чтобы… — начала она, глядя в землю, неловко потоптавшись. Слова застряли в горле, не озвучив грустную правду. Фуджи была ещё не готова говорить об этом, и он, кажется, понял.       Он протянул ей нож — видимо, единственное, что было у него. Фуджи приняла его с благодарностью, опустив голову и следя за каждым его движением, готовая в любой момент защищаться.       — У вас хватка, как у воительницы, а не как у служанки. Я не кусаюсь, — раздался его голос от входа. Ренгоку стоял отвернувшись, давая ей остаться самой с собой, но не покидая её. — И не жду платы. Я делаю это, потому что могу. И потому что должен.       — Никто никому ничего не должен, — прошептала она, сжимая ткань.       Он услышал.       — Я должен, — ответил он. — Я охотник на демонов. Но человек — до того, как стал им. И пока я жив, я буду защищать тех, кто не может защитить себя.       Фуджи замерла. Эти слова упали в пустоту, и она не знала, что с ними делать.       — Я могу себя защитить, — ответила она, продолжая диалог. — И я могла сама разобраться во всём. И домой бы добралась сама.       Она надулась воробьём, а он не смел её судить, не смел смотреть на неё таким непонятным тоскливым взглядом.       — Вы сказали, — продолжила она, ощутив липкий взгляд, — что я служанка. Откуда вы знаете?       Фуджи принялась нащупывать выпирающие пряди вслепую, убирая засохшую грязь и кровь. Подрезала ножом всё, что казалось неправильным.       За спиной молчали. Видимо, он ушёл, оставив её один на один со своим делом. Фуджи почувствовала благодарность за это — с натяжкой, с долей доверия. Она бы на его месте не рискнула оставить человека на грани с оружием.       Закончив, Фуджи собрала обрезки волос, аккуратно уложила их в листочек, листочек в карман. Вышла — и раскрыла рот.       Он сидел тут же, рядом, пригревшись, как кот.       Он меня игнорировал всё это время?       — Я… готова, — протянула она, потупив взгляд.       — Тогда идём.       Они пошли по обочине. Мимо проходили люди, и у Фуджи ноги становились ватными. Она спрятала лицо за ладонью, чтобы хоть как-то защититься от этих острых взглядов.       Он — впереди, она — на два шага сзади. Он не увидит её страха. Между ними — стена тишины и холодок недоверия.       Но лес больше не казался таким чёрным, хотя и оставался чужим. Что такое? Птицы запели? Ветер стих?       Голова казалась не такой тяжёлой, как вчера.       Или это волосы были чугунными?       Фуджи неловко провела ладонью по прядям, ощущая колкие ежовые колючки во все стороны. Дальше она думала о своём, о том, как покажется дома.