Опекун

В этом поезде всё настолько привычное, что Элу тошно. Он уже выучил его наизусть: потёртые рукоятки, что, кажется, вот-вот порвутся под напором чьей-то руки, всё те же неудобные сидения, неприятно упирающиеся в спину за несколькими слоями одежды; он, наверно, знает каждую царапинку, потому как выбирает единственный способ передвижения на протяжении года. Немудрено, что ему наскучило. Хотя, с романтической точки зрения, есть во всём этом что-то приятно щемящее душу, необъяснимая прелесть стабильности. В очередной раз проезжая по эстакаде, не изменяя традициям, Эл наблюдал за тем, как первые лучики манчестерского солнца плавно погружают в объятия городские небоскрёбы, бешено сверкая в самом верхнем углу крыши, точно сделали её из гранёных алмазов; ему ошалело нравится этот контраст застеклённых высоток и маленьких готических домиков, которые, казалось бы, давно пора отреставрировать, но тогда это уже будет совсем не Манчестер. Можно было бесконечно долго смотреть вглубь города, изучая каждое окошко, залитое утренним солнцем, и именно в такие моменты в голову закрадываются ну очень сентиментальные мысли и заседают где-то глубоко в сердце: он уверен, что попал в нужное место и в нужное время, где непременно почувствует себя дома. Уже чувствует. Он знает, что это его. Ни на секунду не сомневается. Однако, есть вещи, которые не дают почувствовать полного удовлетворения. Лоулайт до сих пор не нашёл друзей вовсе не потому, что ставит своё личное пространство выше чужого, и определенно не потому, что боится показаться скучным, или напротив, думает, что кто-нибудь другой наскучит ему. Нет. Он просто не знает как. Проведя основную часть жизни под попечительством человека преклонного возраста, он совершенно недоумевает, как найти общий язык со сверстниками, потому что в течение восемнадцати лет ограничивался общением со своим опекуном. Может быть, это странно. Ведь никто не запрещал Элу заводить новые знакомства, но в таком положении его устраивало абсолютно всё, и люди, не имеющие никакого отношения к Квилшу*, особо его не заботили. Он никогда не пожалеет о времяпрепровождении с человеком, заменившим ему биологического отца, и до конца жизни будет благодарен за всё, что имеет. Возможно, он не знакомится с ровесниками потому, что понимает, что все это временно и что все вокруг взаимозаменяемы. Чего, например, нельзя сказать о Квилше, имя которого Эл увековечил в своей памяти. Ему сложно покинуть «зону комфорта», хоть он и понимает, что нуждается в этом. Сложно принять социум таким, какой он есть и позволить себе, наконец, зажить полноценной жизнью. Окружающие воспринимают его не иначе как умника, который потратил кучу времени на то, чтобы выучиться и поступить в один из лучших вузов страны, как это обычно и происходит у «таких как он». Эл ненавидит ярлыки, что общество позволяет навешивать на всех, кто хотя бы отчасти отличается от общей массы. И это в первую очередь отдёргивает его от мысли завести друзей. Он прекрасно понимает, что существуют люди, обладающие далеко не стереотипным мышлением, и с которыми, вероятно, есть о чём поговорить, но вместе с тем есть и факторы, перегораживающие путь к знакомству вообще с кем бы то ни было. Иногда ему страшно от мысли, что он так и не сможет побороть скованность, что формировалась в нём годами со всеми вытекающими последствиями, – то есть социофобию, и не сумеет найти кого-нибудь, кто скрасил бы его одиночество. в с ё м е н я е т с я Однажды Лоулайт натыкается на барсетку, возвращаясь домой всё в том же поезде. Ничем не примечательная чёрная кожаная барсетка с двумя металическими вставками по бокам. Будучи крайне неприязненным к таким сомнительным вещам, Эл уже успел прокрутить в голове несколько инцидентов, связанных с сумками, якобы забытыми людьми в общественных местах, и решил осмотреться: нет ли поблизости проводника, чтобы сообщить о находке. Сначала парень растерялся хотя бы потому, что вагон пустовал, и об этом свидетельствовала конечная станция, на которой он, как раз таки, выходил. Лоулайт уже было собирался доставать сотовый, как тут же услышал характерный грохочущий звук у себя за спиной, будто маленькие пластмассовые шарики покатились по полу врассыпную, и тот слёту понял, что произошло. Эл обернулся на шум и увидел, что барсетка повалилась на пол, как и всё её содержимое: оказалось, что внутри была мини-аптечка, наверно, таблетки разлетелись в разные концы салона; также документ, похожий на паспорт, по всей видимости, тоже удостоверяющий личность (возможно, права?) и кожаный бумажник. Эл, всё ещё опасаясь, решил наклониться и осмотреть сумку на наличие каких-либо подозрительных предметов, но помимо тех вещей, что уже не находились внутри, так ничего и не обнаружил, и единственный адекватный вывод, к которому можно прийти в подобной ситуации, Эл, почему-то, посчитал нужным проговорить вслух: – Видимо, кто-то оставил свою личную вещь в вагоне по нелепой случайности, – и заглянув на дно барсетки с целью подтвердить свою мысль, взялся собирать разбросанные вещи. Пройдя пару кварталов он уже не чувствовал ног. Дни в университете становились однотипными, как и всё, что происходило в жизни Эла, ведь она, в прямом смысле слова, стояла на месте. Обычно, ему приносила удовольствие собственная продуктивность; не то, чтобы Лоулайт был горд собой, но порой было приятно осознавать, что справлялся он, скажем, немного лучше остальных. Он решил, что возьмёт сумку с собой, а по приходе домой подумает, как будет лучше поступить с находкой. Эл долго размышлял над тем, стоит ли заявлять в полицию и параллельно не мог избавиться от мысли, что личная информация обладателя, по сути, сейчас у него на руках, так что, быть может, стоит проверить документы, вдруг наткнётся на адрес проживания. Попытаться отдать лично? Покрутившись возле сумки порядка десяти минут, Эл берёт себя в руки и всё-таки решает достать треклятый паспорт (или что это вообще?), и позже поняв, что никакой это не паспорт, а студенческий билет, впадает в ступор. А после того как знакомится с содержанием документа, впадает в ещё больший ступор, ведь человек, которому принадлежит билет, числится в том же вузе, что и Эл. Он лихорадочно затрясся от осознания того, что если уж и решит вернуть забытые вещи лично, им в любом случае придётся познакомиться. Ягами Лайт был учеником по обмену, и вместо обычного билета использовал студенческую визу для приезжих, в ней также был указан его домашний адрес, и, соответственно, адрес временного жительства тоже. Эл долго вглядывался в буквы, перечитывая одно и то же по несколько раз, а затем перевёл взгляд на фотографию: у парня, очевидно, не совсем коренная родословная; несмотря на то, что азиатские корни чётко прослеживались в его внешности, Лайт был более европеоидного типажа и выглядел по-примитивному красиво с правильными чертами и ярко выраженным странным кокетливым взглядом на абсолютно безучастном лице. Лоулайт потерял счёт времени, пока рассматривал фотографию студента, и совсем на секунду ему показалось, будто тот ухмыляется краешками губ. Жуткая оптическая иллюзия, возникшая из-за долгого зрительного контакта. Эл отвёл взгляд в сторону, и устало потерев переносицу, положил документ обратно в барсетку.