Я тебя не отдам

Хосок последние несколько дней был на нервах. Обычно улыбчивый парень сейчас раздражался практически из-за ничего. И виной всему был его младший брат. Не то чтобы у них были плохие отношения, скорее наоборот, Чон братишку очень любил, только вот совсем не как брата. Их отношения давно перешли черту «нормальности» и он бы с удовольствием назвал Чонгука своим парнем, но просто не мог себе этого позволить, довольствуясь лишь редкими совместными прогулками и поцелуями в темноте, чтобы никто не стал свидетелем сего действа. Поначалу младшенький был явно против, отговариваясь, что это не правильно, но Хосок, будучи до чертиков упертым все равно как-то уломал невинного братца на первую близость. Вскоре они переспали вновь, а после это и вовсе стало регулярным занятием. Однако в последнее время Гуки ломался и выделывался, не позволяя братцу лишнего. Вдруг вновь запел старые песни о неправильности их отношений, а старший лишь давился возмущением, не понимая, что могло так повлиять на его предмет обожания. Вот и сейчас парень хмурится, брови к переносице сведя и наблюдает за Чонгуком, так беззаботно разгуливающим по их общему дому в одних только спортивных штанах. Хосок взглядом оголенный торс исследует, вязкую слюну сглатывая, член, измученный слишком долгим отсутствием внимания, чуть дергается, напоминая Чону-старшему, что дрочка, по сравнению с этим мальчишкой под собой — ничто. А Чонгук, зараза такая, специально задницу упругую выпячивает, когда наклоняется за упавшим блокнотом. Хосок может покляться, что малец это специально делает, дразнит так, испытывает на прочность и стойкость. Ему сдерживаться уже сложно, он по любимому телу слишком сильно соскучился. Но Хо человек азартный, ему просто так на мелкого наглеца кидаться неинтересно — надо обязательно подразнить в ответ. Старший никогда в жизни не поверит, что Гуки искренне верит в то, что их отношения неправильные. Просто выпендривается перед своим братом. «Отплачу тебе той же монетой», — проносится в голове у парня, он самодовольно хмыкает и скрещивает руки на груди, из-под отросшей челки глядя на любимого братца. — Гуки, дорогой, ты чего так разделся то? — Жарко, — с придыханием выдает парнишка, а после Хосока оглядывает, как бы невзначай резинку своих штанов большими пальцами подцепляет, чуть поправляя, — тебе так не кажется? — глазки невинные строит, хотя в мыслях чертики дурные чечетку отплясывают, подсказывая, что нужно старшего еще подразнить немного, интересно ведь, сколько еще тот протянет. Чонгуку и самому очень, очень сильно хотелось, чтобы Хосок, наконец, не выдержал. Юноша видит, как братик мучается, он ведь то же самое переживает, иногда невзначай поглядывая на переодевающегося парня или, что еще хуже, заставая его за дрочкой, от чего по телу дрожь проходит, а младшенький взгляд от слишком красивого брата отвести не может, чувствуя, как и сам возбуждается не на шутку. — Не думаю. Всего то пятнадцать градусов, — Хосок хмыкает, начинает медленно идти в сторону Чонгука. Что он задумал? Хочет зажать младшего меж кухонных шкафов, чтобы он больше его не дразнил и не дергался. Чон ведь не железный, долго все это терпеть не сможет, сорвется раньше. А проигрывать любимой заразе как-то не хочется... Младшенький сглатывает, взгляда от брата отвести не может, да и не хочет вовсе. Делает несколько неуверенных шажков назад, вскоре упираясь поясницей в кухонную тумбу. Собирается слинять поскорее, потому что под взглядом Хосока действительно жарко становится, а сдаваться в лапы хищника добровольно он пока не готов, поворачивается немного, от предмета мебели отстраняется, но брат уже слишком близко подходит, отпускать его не собираясь.