Плата за желание

      Щёлкнул выключатель и гулкое, плохо отапливаемое помещение погрузилось во тьму. Лишь слабый свет растущей луны позволял рассмотреть ряды клеток, в которых возились укладываясь спать, женщины. Вскоре всё стихло — обитательницы подвала пытались хоть немного отдохнуть — завтра с утра их вновь погонят на работы, поэтому они не хотели терять ни минуты того тревожного забвения, который по привычке называли сном. В одной из угловых клеток, привалясь спиной к решётке сидела женщина. Её и шестерых её соседок не гоняли стирать, колоть лёд на замёрзшей посреди лета реке, не заставляли таскать тяжеленные полупрозрачные глыбы в прачечную. Не заставляли работать и на ферме. Им не приходилось пилить деревья в Заповеднике или горбиться за ткацким станком под резкий свист надзирательского хлыста. "Угловые", как с презрением и тщательно скрываемой завистью их называли остальные, не имели права портить руки и тела тяжёлой работой — их обязанностью было "всего лишь" скрашивать салонный досуг отличившихся чем-либо захватчиков. Когда-то (всего неделю назад), их было двенадцать. Двенадцать привлекательных, почти не тронутых заразой женщин.

***

      Зараза пришла в их городок почти сразу же после разразившегося природного апокалипсиса, когда казалось что природа сошла с ума — ураганы, наводнения, последовавший следом ряд землетрясений, от которых в почву ушла вся вода и тут же наступившая жестокая засуха. Как при этом не возникло ни одного очага лесного пожара, уму было не постижимо, но люди радовались и такой малости. Возникшая на фоне всего этого неведомая лихорадка оставляла на телах людей гниющие, плохо заживающие язвы — многие жители Бикон-Хиллз не перенесли болезни, скончавшись в муках. Врачи и медсёстры сбивались с ног делая всё что было в их силах, но в воцарившемся хаосе этого было недостаточно. Масла в огонь подливали истерические вопли религиозных кликуш и деструктивные действия бывших обитателей "Дома Эха" вырвавшихся на свободу из полуразрушенного здания — в результате кто-то из горожан не выдержал и покончил с собой. Дезориентированные происходящим люди не имели иной информации кроме депрессивных слухов — телевидение и интернет в городе умерли в первую очередь.       Местные техногении пытались прорваться в эфир, выстукивая морзянкой старинный сигнал бедствия, но в ответ не получали ничего кроме "белого шума". Так что электричество от уцелевших генераторов теперь стало расходоваться исключительно на неотложные нужды — поддерживалась работа больницы, и частично пекарни. Для всего остального использовались дрова из поваленных деревьев, но гораздо охотней уцелевшими жителями на топливо разбирались опустевшие разрушенные дома — сухие доски давали куда больше тепла чем полусырые поленья, а температура воздуха с каждым днём падала всё ниже.       По крайней мере, вскоре в реке вновь появилась пусть и мутная, но вода, которая впрочем через какое-то время замёрзла среди камней и рухнувших в русло деревьев. Тем не менее, это была вода — лёд можно было расколоть, растопить, процедить, отстоять, вскипятить, и вуаля, чай готов! Такая кропотливая и долгая добыча желанной влаги поставила крест на многом. Ежедневный душ, освежающая стирка, и многие другие блага цивилизации были отложены на будущее, когда (как люди продолжали верить), к ним на помощь придут спасательные службы. Изуродованные землетрясениями дороги теперь представляли собой сплошную полосу препятствий. Но несколько групп на джипах всё же вызвались пройти сквозь бурелом, после чего бесследно сгинули в плотном грязно-сером тумане, обступившем Бикон-Хиллз со всех сторон.       Люди ждали помощи от властей, но всё было тщетно — никто к ним на выручку так и не прибыл. Зато, словно пресловутые всадники апокалипсиса, в их потрёпанный бедствиями городок неведомо откуда вторглись чужаки... Они не скрывали своего торжества, когда сорвав чудом уцелевший звёздно-полосатый флаг у здания мэрии, водрузили свой светло-серый, имитирующий серебро, с грубо намалёванным охотником преследующим волка. Захватчики смогли это сделать лишь расстреляв шерифа и его помощников, которые, несмотря ни на что оставались верны своей клятве защищать честь и достоинство жителей городка.       "Честь и достоинство" — с горькой иронией усмехнулась женщина, позволившая пятилетней дочке уснуть у себя на коленях — теперь это не про неё. Безжалостно. Как безжалостно невыносимо звучали теперь эти слова и понятия — беречь себя для одного-единственного, отдать ему всю любовь и нежность, родить для него замечательную дочь... Чтобы позволить извалять себя в грязи ради спасения ребёнка. А самое страшное, знать грядущую судьбу маленькой рабыни, в которую, как и остальные дети Бикон-Хиллз, ныне превратилась вольная дочь шерифа.       Да, вчера она смогла уговорить Викторию, хозяйку салона, пощадить её Дженни, взамен поклявшись сделать всё что угодно. И ни разу за эту кошмарную ночь она не попросила пощады, как ни ждали этого Виктория и её невестка Кейт, наблюдая за происходящим в одном из номеров гостиницы, ныне превращённой в бордель. Ссадины и синяки, вся та мерзость и грязь что оставил на ней Эннис, не шли ни в какое сравнение с той тьмой, что всё чаще клубилась в ней, поднималась к горлу, грозя заполнить её всю и... бессильно схлынуть, рассеяться подобно туману под лучами солнца, вновь оставив несчастную слабой безвольной тряпкой — она была недостаточно сильна, чтобы дать прибежище этой желанной ныне тьме.       Когда-то, во имя любви отрекшаяся от тёмного родового дара, теперь Клаудиа готова была на всё ради спасения своего ребёнка. Но проклятье, одного только желания было явно недостаточно. О, если бы она знала всё это наперёд, разве она не решилась на ту давнюю жертву? Разве допустила бы такой исход? Клаудиа Стилински, теперь вдова шерифа Джона Стилински, чувствовала что аномалия накрывшая городок, ни в коем случае не была естественной — все обрушившиеся на городок бедствия были насквозь пронизаны чужой магической волей. Словно безумные адские бусины нанизанные на одну леску, и эти бусины, повинуясь некоей воле одна за одной посыпались на жителей города, давя, убивая и калеча их души и тела.       Вместо Дженни, Виктория вчера забрала сына соседки — Скотти МакКолла. Как выяснилось, дочери этой дьяволицы просто потребовалась компаньонка. Девочке было скучно среди взрослых, и Дженни должна была стать её новой игрушкой. Но Эллисон приглянулся восторженно вытаращивший на неё глаза мальчишка. И не глядя на Дженни, она потребовала от матери забрать именно Скотти. Клаудиа прислушалась к себе, и не почувствовав беспокойства за судьбу мальчика, с облегчением вздохнула. Разумеется, все в подвале презрительно усмехались, глядя на то как она пыталась успокоить соседку умолявшую хозяйку о снисхождении — уж слишком внимательно Виктория разглядывала мальчишку. Но Клаудии было не до косых взглядов и пересудов — эта балда Мелисса не пытаясь прислушаться к ней, в волнении тоже выкрикнула что готова на всё что угодно. И Виктория не забыла этих обещаний — мерзкая ухмылка хозяйки не сулила пленницам ничего хорошего.       Клаудиа бессильно смотрела в зарешеченное узкое окно бывшего Торгового центра на краешек неровного лунного диска, который и освещал подвал. В помощь извне теперь уже никто не верил — буквально вчера утром отряд наёмников под руководством Криса Арджента приволок покореженные останки джипов. Тех самых джипов, на которых разведчики Бикон-Хиллз отправились за помощью... Простреленные борта, следы чудовищных когтей, кровавые потёки, пара машин и вовсе выглядела так словно попала под пресс — откричав, отголосив, женщины поняли что помощь не придёт уже никогда. И к утру ряды пленниц поредели — многие ухитрились покончить с собой прямо под носом охраны.       "Неужели прошла всего лишь неделя?" — В голове Клаудии билась мысль, которую она никак не могла уловить — что-то далёкое, мимолётное, но она чувствовала — очень-очень важное. Пытаясь уловить эту мысль, она незаметно вернулась к одолевавшим её мыслям: "А что будет, когда они надоедят этим чудовищам в человеческом обличье? Что будет с Дженни? Да и с другими детьми?" Женщина конечно понимала, что ничего хорошего — салон Виктории Арджент словно прорва поглотит всех пленников и не заметит, но придумать хоть какой-то план спасения не могла — после гибели мужа она жила, вернее существовала только для того чтобы защитить дочь. Когда-то в детстве она увидела на скачках, куда пришла с родителями, что глаза лошадей с боков прикрывались странными щитками. Тогда она решила что это защита от солнца, чтобы лошадкам было видно куда бежать. Много позже она узнала истинное предназначение этих щитков — шоры сужали поле зрения лошади, не давали отвлекаться на что либо иное кроме одной-единственной цели. Вот и для взрослой Клаудии смерть мужа стала такими шорами — она уже не могла видеть ничего кроме своего ребёнка, и не понимала, как можно изменить ситуацию.       Не отрывая взгляда от растущей луны, женщина рассеянно перебирала непослушные вихры спящей дочки, поглаживала её по голове и сама не заметила как едва слышно стала напевать старую-старую колыбельную. Защитная песня, что испокон веков пелась в далёких славянских краях должна была скрыть привлекательность ребёнка, чтобы лихо обошло дитя стороной, чтобы поверило в то, что маленький человечек и вправду некрасив и жрать его тело и душу не стоит... — Так и знала что ты ведьма. — Негромкое восклицание слева, ворвавшееся в песню Клаудии, заставило женщину вздрогнуть всем телом. Очнувшись от транса, она ошалело глянула на вторую свою соседку — Талию Хейл, чей муж погиб в развалинах госпиталя. Горящий взгляд бывшей одноклассницы горел тёмным пламенем. — Что? — Взгляд Клаудии метнулся на дочь и она обомлела — на лице ребёнка светилась россыпь маленьких голубоватых искорок, впитывающихся в кожу, а саму девочку окутывала голубая дымка. Впрочем, странный эффект быстро исчез, и всё опять погрузилось во тьму. — Это что? — Заинтересованно прижалась лицом к решётке Талия, стараясь не потревожить своих детей. — У Дженни ведь не было родинок? Или... Я так невнимательна?       Действительно, искорки погасли впитавшись в кожу, и обратились родинками. Что это, проявление родовой магии? Это так она должна сделать ребёнка непривлекательным — с помощью пятен на лице? Пфф, может когда-то и носились с идеально чистой кожей как дурень с писаной торбой, но родинки Дженни были аккуратными, и делали девочку только симпатичней, придавая ей свою изюминку. — О, господи, только хуже получилось. — Клаудиа в панике взглянула на подругу по несчастью. — Теперь Виктория точно её заберёт, им ведь плевать, что Дженни только пять. Талия понимающе кивнула, с состраданием закусив губу — уже пропали несколько детей, из тех что остались без родителей. И кто знает, что эти уроды могли с ними сделать. Даже в их тихом и спокойном городке лет десять назад разразился скандал с педофилом, а что уж говорить о захватчиках, которые считали себя в своём полном праве делать с пленниками всё что заблагорассудится.       Да, их детей пока не торгали — только потому, что те стали отличным орудием шантажа для матерей. Даже десятилетнюю Лору пока оставили в покое, и Дерека оставили в живых, хотя переболевший лихорадкой мальчишка был слаб как котёнок и не годился для работ, а значит был бесполезным нахлебником. Вот Питера, младшего брата Талии они забрали неделю назад, но тот и сам был не промах — ушлый парень сумел угодить Виктории, и та теперь снисходительно смотрела на его выходки. На вернувшегося из рейда Кристофера Арджента, как ни ненавидели его пленницы, страшно было смотреть. Глава отряда чужаков сдерживался, стараясь не замечать молодого поганца, так как после того как он ударил его, последовал дикий скандал в семействе Арджентов, и взбунтовавшего Криса попросту выкинули на улицу. В ночь. На мороз. Выкинул сына сам старик Арджент, благоволя прихотям невестки... Мужчина пробрался в оружейную, оставшись там переночевать, а на следующий день перетащил туда и пожитки. О том что происходило в спальне его жены, и он сам, и Талия старались не думать.       Тем не менее, всю эту неделю Питер старался выкроить момент и увидеться с сестрой. Тайком передавал гостинцы детям — Талия поначалу презрительно отказалась, но он гневно огрызнулся что уж кто-кто, а дети Бикон-Хиллз имеют на эти сладости гораздо больше прав, чем захватчики — ведь они из разграбленного магазина старика Бэнни. Талия помнила того с самого детства — пожилой, рано овдовевший мужчина никогда не гонял детей глазевших у витрины магазинчика, и в конце месяца всегда раздавал им кульки с нераспроданными конфетами. Кроме того, он сам варил ароматную карамель из натуральных соков, и даже учил этому мастерству самых смышлённых. Но потом, как и многие подхватил лихорадку...       Талии нравилось, как Дженни ухаживает за Дереком, как старается развеселить его, как уговаривает смущающегося мальчишку поесть — с этим она справлялась даже лучше чем сама Талия. Кто знает, может они стали бы хорошими друзьями, или даже больше. Если бы не бедствие, перечеркнувшее любые надежды на будущее. Теперь же Дженни ждёт бордель, как и остальных детей. А Дерек... Слабеющий с каждым днём Дерек просто однажды не проснётся — его оставили тихо умирать рядом с матерью. Тут даже Питер ничем не мог помочь — все медикаменты были под надёжным замком старшего Арджента, главаря всей этой банды. Безысходность давила сильней чем могильный камень.       И вот сейчас, странное голубоватое свечение, исходящее из руки Клаудии всколыхнуло в душе Талии нелепую надежду в чудо: "А вдруг?" Но явное изумление Клаудии и её растерянность, горько сдавили грудь женщины. Хотелось закричать, обвинить в обмане, что поманила и оставила ни с чем. Но, это ведь не её вина — Талия сама только что нафантазировала себе чудесное спасение. Которого не будет. Тьма отчаяния накатила с новой силой — хоть удавись. Но когда глаза вновь привыкли к полумраку, что произошло очень быстро, ей показалось что на лице Дженни появилось что-то странное, и женщина склонилась, поддавшись снедавшему её любопытству. В лунном свете она отчётливо увидела капельки родинок — как странно, ведь их раньше не было?       Отчаяние Клаудии нетрудно было понять, оно полностью совпадало с чувствами самой Талии. И когда у той невольно вырвалось: — И это всё, на что ты способна? Клаудиа с не меньшим отчаянием зыркнула на соседку, затем с горькой и злой усмешкой опустила глаза и покачала головой: — Думаешь, иначе я позволила бы всему что свалилось на нас произойти? Странно, что у меня хотя бы эта малость получилась. Она замолкла и застыла, глядя куда-то в пространство перед собой. Затем, словно в гипнотическом трансе начала говорить: — Я отреклась от своей семьи, отреклась от силы, ибо она есть тьма. Тьма что требует жертв и не отпускает просто так. Чтобы получить силу, я должна была принести в жертву своего первого мужчину. Но я не желала такого, потому и сбежала сюда, к родителям отца. Да, здесь я тоже могла бы провести ритуал, но не хотела поступать так с Джоном. С самого начала я влюбилась в него и сама мысль переспать с кем-то другим, чтобы не убивать любимого, была мне отвратительна. Не говоря уже о том, что я всю жизнь помнила бы о крови на своих руках, притворяясь добропорядочной женой полицейского. Тогда я просто провела ритуал отречения от рода. Но... — Клаудиа задумчиво посмотрела на родинки Дженни. — Похоже, не очень то я и отреклась. Глаза женщины забегали, как будто она силилась что-то вспомнить, нахмурила лоб. Талия не решалась отвлекать соседку — если бы не тот туман и искры на щёчках Дженни, разумеется она сочла бы все слова Клаудии Стилински бредом. Но сейчас она всей душой хотела верить в чудо, верить что ещё не всё потеряно, что найдётся какой-то выход и они смогут сбежать, спасти детей.       Глаза Клудии расширились — она словно вернулась на много лет назад, когда прабабушка устремила свой взгляд на её ладони и долго-долго водила длинным костлявым пальцем по линиям детской ладошки. Озадаченно нахмурив брови (видать увидела что-то плохое), невысокая старушка молча развернулась и проковыляла к двери в особую комнату, куда даже её дочерям запрещено было входить. Клаудию же она поманила за собой и девочка вошла в довольно таки душную, занавешенную странными тканями комнатку, в которой уже горели свечи. Прабабушка велела сесть на ковёр перед ней, сама уселась в широкое для неё старинное кресло и закурила сигаретку в мундштуке кроваво-красного стекла. Казалось она забыла о правнучке, и табачный дым всё больше и больше окутывал пространство комнаты стелясь по полу, клубясь по углам. Внезапно прабабушка вздрогнула и ошарашено взглянула на притихшего ребёнка, колени которого уже затекли от длительного ожидания. Бабушка отложила мундштук, тяжело вздохнула и опершись локтями в колени, сцепила кисти тонких рук перед собой. Затем, наклонясь вперёд поставила подбородок на кисти и продолжила молча вглядываться в замершую перед ней правнучку. — Вот значит, как. — Пробормотала она. — Что ж, так тому и быть. Бабушка откинулась на спинку кресла, недовольно поджав губы, подумала ещё немного, а затем стала шарить среди многочисленных подушечек, заполнявших просторное кресло. — Вот она. — Костлявая рука в коричневых старческих пятнах протянула Клаудии потрёпанную временем книжицу. — Но не смей кому-либо говорить о том, что я дала её тебе. Особенно своей матери — отберёт её и больше никогда не увидишь. Девочка взяла подарок, не зная, как благодарить — прабабушка никогда не дарила пустяков. Значит и эта книжка очень-очень важная. После поспешного бегства подарок остался в тайнике. И вот теперь, много лет спустя, Клаудиа как наяву увидела строчки, начертанные неровным почерком прабабушки. — Скоро полнолуние. — Прошептала она, и от горящего, почти маниакального взгляда Клаудии у Талии пробежал холодок по спине. Та, опираясь ладонями в бетонный пол склонилась в поклоне Луне, скрыв голову Дженни за рассыпавшимися локонами и прошептала. — Благодарю тебя. Затем выпрямилась и не сводя глаз с пока ещё неровного лунного круга, негромко воскликнула: - Тому и быть!