Конец истории

      – Ты это сейчас серьезно?       Грантер с самого начала предчувствовал, что от неожиданного прихода Анжольраса вряд ли стоит ожидать чего-то хорошего. Тот ведь никогда не приходил без звонка и редко звонил первым. А тут он вдруг ни с того ни с сего совершенно неожиданно возник на пороге его квартиры. И в этот момент Грантер, кажется, был счастлив, как ребенок, если бы уже в следующую секунду не выяснилось, что Анжольрас пришел не просто так, а чтобы сообщить ему кое-что – он отправлялся в командировку и не куда-нибудь, а в охваченную гражданской войной Сирию.       – Совершенно серьезно, – подтвердил Анжольрас, но Грантер все еще не мог поверить.       – Подожди, ты же говорил, что тебя направляют в Алжир...       Анжольрас сдержанно кивнул:       – Да, но я попросился в Сирию. И получил согласие.       Грантер уставился на него, как на умалишенного.       – Я сейчас, наверное, ослышался, – медленно почти по слогам выговорил он. – Повтори еще раз. У тебя был шанс поехать в Алжир, который находится тут рядом через Средиземное море и там все более-менее спокойно, а ты сам сказал: "Нет, ребят! Пошлите-ка меня лучше в Сирию! Это ж просто рай на земле, а не страна! Минные поля, реки крови, шум истребителей в небе – романтика!"       Последнюю фразу Грантер буквально выплюнул. Его трясло от злости и от непонимания тех причин, которыми сейчас руководствовался Анжольрас, намереваясь отправиться, кажется, в одну из наиболее горячих точек на современной карте мира.       – Я еду туда именно потому, что там неспокойно, – ответил тот таким тоном, будто это было нечто само собой разумеющееся.       – Тебе острых ощущений захотелось? Давай я тебя на американские горки свожу! – зло выкрикнул Грантер.       – Господи, Жорж, хватит. Успокойся, – Анжольрас утомленно потер переносицу. – Давай мы не будем ругаться в последний вечер.       – Последний вечер? – Грантер уставился на него в изумлении, не сразу понимая, к чему он клонит, и Анжольрасу пришлось пояснить:       – У меня самолет завтра в час дня.       Грантер просто не мог поверить своим ушам. Ведь Анжольрас говорил про эту чертову Сирию уже давно. Он добивался этой поездки намеренно и упорно – он сам только что это признал. Следовательно, дата отъезда стала известна ему не сегодня и даже не вчера. И, тем не менее, Грантеру он соизволил сообщить о своей командировке лишь накануне отлета.       – Просто отлично… – выдохнул он в бессильной злобе и жгучей обиде. – Просто у меня нет слов, Адриан! – Грантер закричал, всплеснув руками и разворачиваясь к Анжольрасу спиной. Простояв так несколько секунд в попытке все же взять себя в руки, он наконец сделал глубокий вдох и спросил: – И как давно ты знаешь о том, что у тебя завтра в час дня самолет в Сирию?       – Недели полторы уже, – был ответ.       «А, может, две недели, или три, или даже чертов месяц!» – в ярости подумал Грантер, вновь разворачиваясь к нему лицом и срываясь на крик:       – Тогда почему я узнаю о твоем отъезде только сейчас?! Или, может, мне стоит сказать «спасибо» уже за то, что я узнал об этом все же от тебя лично, а не из твоего твиттера по надписи "Эгегей! Ребят, я в Дамаске!"       Анжольрас поморщился от его сарказма.       – Я просто замотался и забыл тебе сказать. Не драматизируй.       Его лицо было настолько непроницаемо, а голос так холоден, что со стороны могло показаться, что они являются лишь случайными знакомыми и у Анжольраса действительно не было никаких оснований сообщать заранее о том, что он уезжает.       Грантер не питал никаких иллюзий по поводу тех чувств, которые Анжольрас к нему испытывал. Ничего Анжольрас к нему не испытывал. Впрочем, Грантер часто ловил себя на мысли, что в принципе не верит, что тот физически способен на какие-либо человеческие эмоции. Эта функция в его идеально сложенном теле будто напрочь отсутствовала.       Грантер же его любил. До дрожи. До безумия. Он не мог и предположить, что способен на подобные чувства. Он был слишком циничен, чтобы верить в любовь, но встретив Анжольраса, вдруг пересмотрел свои взгляды на жизнь и понял, что в своем катастрофическом безверии он может сделать одно исключение – исключение для веры в него.       И Грантер до сих пор не понимал, как так вышло, что они вдвоем оказались втянутыми в эти странные болезненные отношения и почему они до сих пор вместе. Хотя это «вместе» было достаточно условным. «Вместе» они только спали, все остальное у них было раздельным. Духовной связи между ними не было, они будто существовали в разных мирах, и любая попытка разговора обычно заканчивалась спорами и взаимными претензиями. Они могли не видеться неделями, даже не созваниваться. Потом Грантер, конечно, не выдерживал, набирал номер Анжольраса, и тот приходил. И вновь все заканчивалось постелью и шло, как по замкнутому кругу.       Это можно было бы прекратить в момент. Просто перестать звонить ему и все. Сам Анжольрас вряд ли бы вспомнил о нем. Ну, может разве что года через полтора, решив все же из вежливости удостовериться, а не умер ли он случайно. Но Грантер продолжал упорно держаться за эту иллюзию отношений. Анжольрас был нужен ему. Нужен, как воздух, как солнце, как небо. Как нечто светлое в его пропащей жизни.       И Грантер не мог перестать любить его ни на секунду. Как бы Анжольрас ни бывал временами жесток и несправедлив, он все равно не мог оторвать от него восхищенных глаз. Анжольрас был прекрасен, прекрасен просто до умопомрачения. И дело было даже не в его внешности, а в том, насколько Анжольрас был умен, целеустремлен и идеен – весь словно натянутая струна, словно стрела, запущенная ввысь, за полетом которой не способен был уследить близорукий взгляд самого Грантера.       Анжольрас был практически идеален, но все же и у него был один недостаток – он был плох во всем, что касалось проявления эмоций и какого-то душевного сиюминутного эмоционального порыва. Он будто стыдился обнаружить собственную слабость и уязвимость. А может быть, действительно просто был на это неспособен. Анжольрас ничего не боялся, ни о чем не жалел и, кажется, никогда и никого не любил. Грантер сомневался, что он был способен на любовь, даже на элементарную привязанность. Они были вместе уже полгода, он знал, что до него у Анжольраса никого не было, но в свой адрес слов любви Грантер не слышал от него ни разу, хотя сам все никак не мог остановиться и повторял свое «люблю» ему вновь и вновь.       Казалось, всю свою любовь, всю свою страсть Анжольрас вкладывает в абстрактные идеи, в обсуждении политических проблем и планов по лучшему устройству мира. Тут его эмоции били через край. И только когда он начинал с увлечением рассказывать про чертов Ближний Восток, Грантер убеждался, что Анжольрасу все же не чужды гнев, восторг и возбуждение.       И, вроде бы, Грантер уже давно смирился с этим. Он почти уже привык к тому, что его слова любви вызывают в Анжольрасе куда меньше эмоций, чем упоминание имени Башара Асада. Но все же его сегодняшний поступок потряс Грантера до глубины души. Он до сих пор никак не мог поверить, что значил настолько ничтожно мало, что Анжольрас забыл сообщить ему о своем отъезде. Не то что посоветоваться, просто сообщить заранее – и все равно нет.       Грантер был уязвлен. До обидного уязвлен этим. И эта обида накатила на него вместе со всеми другими мелочами, вместе со всем недовольством по поводу их отношений в целом. А Анжольрас, как всегда, спокойно, даже слегка улыбаясь, продолжал говорить ему:       – Давай все же постараемся провести этот вечер без ссор. Вряд ли я вернусь раньше, чем через три месяца. Я пришел, чтобы попрощаться.       И Грантер не выдержал.       – Три месяца? Попрощаться? Называй вещи своими именами! – зло осадил его он. – Ты пришел потрахаться со мной на прощание!       Анжольрас вздрогнул, неприятно удивленный его неприкрытой грубостью. Но Грантер даже не пожалел о своих словах. Он был слишком раздражен, слишком расстроен, а Анжольрас – слишком холоден. И Грантеру хотелось бы отплатить ему такой же холодностью в ответ. Но все, что он мог, – это срываться на грубость, желая хотя бы так заставить того почувствовать хоть малую толику разрывавшей его изнутри бури.       Но, пожалуй, это вряд ли было возможно. Лицо Анжольраса вновь приняло свое непроницаемо-равнодушное выражение, и его голос, конечно, даже не дрогнул, когда он сказал леденящим тоном:       – Нет, Жорж. Я пришел именно попрощаться. У тебя есть пять минут, чтобы высказать мне сейчас свои пожелания счастливого пути, и я уйду. Больше мне ничего от тебя не надо.       Конечно, это была ложь, он пришел явно не «просто попрощаться» – это было очевидно. Но в то же время Грантер был болезненно уверен еще и в том, что, если не прогнуться сейчас и не наступить на горло собственной гордости, причем немедленно, то Анжольрас, и правда, уйдет. Без всяких колебаний. Ровно через пять минут.       Поэтому аккуратно цепляясь пальцами за лацкан его пиджака, Грантер, с трудом подавив собственную злость и желчь, все же выдавил из себя:       – Прости. Я был не прав. Останься.       Он так преданно и по-собачьи заглядывал в эти холодные голубые глаза, что ему становилось противно от себя самого. Но зато Анжольрас был явно доволен. Он улыбнулся и потянулся за поцелуем, на который Грантер охотно ответил. Но отрываясь от его губ, он все же сказал:       – Если тебя интересует мое мнение, то я не хочу, чтобы ты уезжал в эту чертову Сирию.       Анжольрас лишь улыбнулся в ответ, утыкаясь лицом в его шею и покрывая ее мелкими поцелуями. Мнение Грантера его явно не интересовало. Как и всегда.       – Там же очень опасно, – тем не менее, упорно продолжал тот. Но Анжольрас все так же совершенно не обращал внимания на его слова, оттягивая ворот его поношенной футболки и спускаясь к ключицам.       Грантер немного отстранился, аккуратно зажимая между ладонями его красивое лицо и заставляя посмотреть себе в глаза.       – Ты вообще что ли не боишься, что тебя убьют в этой твоей чертовой Сирии? Анжольрас беспечно улыбнулся:       – Как говорил Лоуренс Аравийский, «мой страх останется при мне».       И в такие моменты Грантер его практически ненавидел. Эти пышные глупые афоризмы, не имевшие никакой связи с реальной жизнью. Неизвестные ему имена исторических личностей, на которых Анжольрас равнялся и которые обычно умирали отнюдь не в своей постели и совсем не от старости. Это бесстрашие, граничащее с безрассудством.       Анжольрас запустил пальцы в его волосы, оттягивая его голову назад и медленно скользя языком по его шее. Грантер инстинктивно сглотнул, чувствуя, как кадык упирается в мягкие горячие губы, и слыша довольную усмешку. Он почувствовал, как сильная рука вновь наклоняет его голову вперед, и Анжольрас, улыбаясь, касается кончиком языка его нижней губы, одновременно удерживая его за волосы и пресекая любую попытку сократить расстояние между ними с его стороны. В любой другой момент Грантер несомненно поддержал бы эту глупую игру, но сейчас он был слишком взвинчен. И глядя на улыбающегося Анжольраса перед собой, он мог лишь с ужасом думать о том, что тот ведь, и правда, кажется, совсем не боится завтра уезжать в страну, где каждый шаг, каждый вздох сулит смертельную опасность.       Закрывая глаза, Грантер почувствовал, как Анжольрас все же углубляет поцелуй, нарочито медленно, лениво, без какой-либо спешки, без надрыва. Будто все было, как обычно. Будто это не была их последняя встреча, будто завтра Анжольрас не уезжал в Сирию, будто не было никакого риска, что он может не вернуться вообще…       И Грантера злила эта нарочитая неспешность, это медленное равнодушие, злило еще больше, потому что он сам боялся, панически боялся за Анжольраса, который по своей доброй воле ехал в войну, в самое пекло войны. Уже завтра.       Анжольрас все еще держал его за волосы, но, невзирая на боль, Грантер резко подался вперед, впиваясь губами в его рот и перехватывая инициативу. Теперь темп задавал он. Быстро, болезненно быстро, кажется, даже не успевая дышать. Запуская руки под его пиджак и с ненавистью комкая в кулаках аккуратно выглаженную рубашку, Грантер прижимал его к себе как можно ближе, в жуткой судороге страха боясь потерять его навсегда.       Но отстранившись наконец, он увидел на влажных искусанных губах Анжольраса всю ту же спокойно-равнодушную улыбку.       – Ты хоть что-то чувствуешь, Адриан? – спросил Грантер в отчаянии.       Тот посмотрел на него удивленно, не понимая, зачем был задан этот странный вопрос, казавшийся ему таким неуместным. Пытаясь понять, что хочет услышать от него Грантер, он неуверенно ответил:       – Я тебя хочу.       Это было больше похоже даже не на утверждение, Анжольрас словно спрашивал его: «Ты ведь это хотел услышать, да? Я угадал?»       И в этот момент Грантер подумал, что сделает все, чтобы вывести его на эмоции, какими бы они ни были. Пусть это будет гнев. Пусть это будет злость. Пусть это будет стыд или смущение. Может быть, даже страх. Может, наконец желание или страсть. Но главное только не это холодное спокойствие и сдержанная полуулыбка. Ведь мог же Анжольрас в исступлении кричать о зверствах алавитов и вместе с толпой на телеэкране скандировать это идиотское «аш-ша’б юрид иската-н-низам!», значения которого Грантер не знал, но запомнил как набор звуков, настолько часто он это слышал. Анжольрас бывал весьма эмоционален в такие моменты. Значит, вывести его из себя все же было возможно. И Грантер намеревался это сделать. Намеревался попытаться, по крайней мере.       Выпуская Анжольраса из объятий и оставляя его в замешательстве посреди комнаты, он неспешно подошел к тумбочке и, находя среди горы сваленных на нее вещей тюбик со смазкой, кинул его ему в руки.       – Лови!       Тот поймал, переводя удивленный взгляд с тюбика на ухмыляющегося Грантера.       – Ну, и чего ты ждешь?       – А что я должен с этим делать? – искренне удивился Анжольрас. Конечно. Он же никогда не делал этого сам, его всегда готовил Грантер.       – Тебе до сих пор неизвестно функциональное предназначение данной вещи, что ли? – усмехаясь, спросил тот, стягивая с себя футболку.       – Мне оно прекрасно известно, – начал Анжольрас, закусив губу и, очевидно, пытаясь понять, причину изменения негласных правил игры. Он стоял с этим тюбиком и вертел его в руке, будто видел первый раз в жизни, другой рукой неуверенно потирая покрасневшую шею. И Грантер не переставал удивляться тому, как Анжольрас до сих пор умудрялся так глупо и абсурдно стесняться некоторых вещей. Впрочем, сейчас это было ему только на руку.       – Раз тебе все прекрасно известно, то используй эту вещь по назначению, – рассмеялся он, мстительно упиваясь ситуацией.       Анжольрас снова перевел взгляд с тюбика на него и, поняв, что Грантер действительно не шутит, больше не сказав ни слова, развернулся к нему спиной, направляясь в ванную.       – Адриан! – окликнул его тот. – На кровати тебе будет удобней.       Анжольрас остановился, похоже, даже не веря, что Грантер мог предложить ему нечто подобное.       – И ты будешь смотреть? – спросил он с плохо скрываемым отвращением к подобной перспективе.       – С превеликим удовольствием, – осклабился Грантер, вызывая на его красивом лице выражение не самого приятного удивления. Нет, все же это странное и совершенно нелогичное пуританство решительно поражало. И если Грантер всегда тактично избегал подобных моментов, то сейчас был готов насладиться этим сполна.       – А что такого, Адриан? – резонно заметил он. – Почему ты думаешь, что насаживаясь на мои пальцы, ты выглядишь более благородно, чем насаживаясь на свои?       Анжольрас вспыхнул. Грантер прекрасно знал, что тот не любил подобную речь, но при этом не может позволить себе признаться в этом открыто, боясь показаться излишне скованным и неискушенным, хотя, по сути, таким он и был.       И все же Анжольрас продолжал держать себя в руках, выражение его лица не изменилось, и его чувства выдавали лишь ярко алеющие щеки. И он вновь не ответил ничего. Просто резко развернулся спиной и направился в ванную, закрывая за собой дверь на защелку.       По мнению Грантера, времени он там провел куда больше, чем нужно, выйдя оттуда хмурым и недовольным. Но, что самое главное – в одежде.       – Что? Не получилось?       – Все у меня получилось, – раздраженно отозвался Анжольрас на его усмешку. И Грантер захохотал уже в голос:       – То есть ты разделся, потом опять оделся и теперь снова будешь раздеваться?       Анжольрас проигнорировал его слова, медленно расстегивая рубашку, и Грантер, скрестив руки на груди, не отрываясь, смотрел, как он это делает, лениво скользя взглядом по обнажившемуся торсу. Аккуратно повесив рубашку на стул, Анжольрас бросил на Грантера короткий взгляд и спросил с легким раздражением в голосе:       – Ты так и будешь стоять и смотреть?       – Да, – ответил тот, самодовольно улыбаясь и не отрывая жадного взгляда от его тела. Анжольрас еще какое-то время теребил пуговицу на своих брюках в нерешительности, наверное, ожидая, что Грантер либо отвернется, либо займет себя избавлением от собственных джинсов, но тот все стоял и смотрел с выжидающей усмешкой на лице. Это была еще одна забавная особенность Анжольраса, в которой тот сам бы никогда не признался, – он крайне неловко чувствовал себя без одежды. Грантер это прекрасно видел, это сложно было не заметить. И пусть сейчас Анжольрас, бросив на него свой высокомерный взгляд, вдруг так решительно наконец разделся до конца, выпрямляясь во всей красоте своего обнаженного тела, было очевидно, что чувствует он себя при этом все же неловко.       Что до Грантера, то он искренне не понимал причин этого глупого стеснения. Он стоял и совершенно бесстыдно рассматривал его идеально сложенное тело, скользя глазами по линии его шеи, ключиц, видя, что его соски уже затвердели – правда, пока это было единственным признаком возбуждения в нем. Сам же Грантер мучительно чувствовал, как его собственный член уже упирается в ткань джинсов от одного вида обнаженного перед ним Анжольраса, в неосознанном движении нервно скользившего пальцами по выступающей косточке на бедре. И Грантеру казалось, что он может кончить уже только от одного этого.       – Мы так и продолжим стоять и смотреть друг на друга? – вновь спросил Анжольрас, возвращая его в реальность. – Может, ты хотя бы подойдешь и обнимешь меня?       Грантер бы хотел. Подойти к нему, обнять, поцеловать, вкладывая в это всю свою любовь и нежность. Но разве нужны они были Анжольрасу? Ему же было наплевать на все. Ему нужны были чертовы боль и страдания в его богом проклятой Сирии.       И улыбка на губах Грантера вдруг стала более желчной и жестокой. Не двигаясь с места и все так же не отрывая жадного взгляда от обнаженного тела Анжольраса, он сказал нарочито медленно, растягивая каждое слово:       – Я бы все же еще посмотрел на тебя, мой Аполлон. Напоследок. Пока ты не изуродовал кожу неровным загаром. В лучшем случае загаром. А может быть шрамами? Следами от пуль? От осколков снарядов? А может быть, я вообще вижу тебя сегодня в последний раз, а?       Он произнес все это размеренно, спокойно, копируя эту равнодушную полуулыбку, которую видел так часто. Но Грантер все равно чувствовал, как руки дрожат он нервного напряжения, от злости и от страха. Дикого липкого страха за Анжольраса и его судьбу. Грантер боялся, очень боялся. Нервы сдавали, и он не мог этого скрыть. И это почувствовал даже Анжольрас при всей его неспособности чувствовать хоть что-нибудь.       – Жорж… – он произнес его имя так трогательно и нежно и, почти виновато улыбаясь, подошел к нему сам. – Ты боишься за меня? Поэтому ты так расстроен?       По спине Грантера прошла дрожь, вызванная этой близостью и этой несвойственной нежностью.       – Да, – честно признался он. – И я бы хотел, чтобы ты и сам за себя боялся. Хоть немного.       Но Анжольрас будто его и не слышал.       – Не стоит так беспокоиться обо мне, – улыбнулся он. – Я же не боевиком в Джейш Аль-Хурр иду записываться, в самом деле. Я журналист.       Сказав это, он прижался губами к губам Грантера и тот, загипнотизированный его податливостью и спокойствием, на секунду позволил себе расслабиться, неторопливо углубляя поцелуй и проникая языком в его рот. Но это было лишь временное забытье. И избавиться от беспокойных мыслей, будоражащих его сознание, Грантер не мог.       – Я бы все же предпочел, чтобы ты поехал в Алжир, – выдохнул он между поцелуями.       – Что там делать, Жорж? – прошептал Анжольрас, легко касаясь губами мочки его уха. – В Алжир надо было ехать в девяностые. «Черное десятилетие», слышал? Хотя нет, ты не слышал, конечно. Сейчас в Алжире спокойно, «арабская весна» почти его не всколыхнула, она случилась там на двадцать лет раньше. Сейчас ось сместилась. Сирия и Египет – вот куда стоит стремиться. Вот что стоит увидеть. Ближний Восток на пороге великих перемен, Жорж. История давно творится там, а не у нас, в стареющей Европе. Мы взрастили демократию, дали рождение великим ценностям свободы. Но смогут ли они пройти испытание огнем и мечом? Действительно ли эти ценности общечеловеческие или мы в своем западном высокомерии лишь хотим считать их таковыми? Я хочу своими глазами увидеть испытание демократии исламом, Жорж. Свободы выбора – «тем, что предначертано». Индивидуализма – «уммой». Священности разума – безумием веры. Хочу знать, что победит. Хочу знать, прав ли был Фукуяма или все же Хантингтон.       Грантер смутно понимал, о чем он говорит. Анжольрас жил в мире идей, до которых самому Грантеру дела не было. Но его близость завораживала. Его голос звучал так болезненно сладко, что Грантер на мгновение забыл о том, какую роль должен сегодня играть. Он просто нежно гладил пальцами его шею, накручивая вокруг ногтей мелкие золотые завитки его волос, и дышал запахом его тела. И слушал про "шиитский полумесяц", БААС, "арабскую весну" и "исламистскую зиму", Латакию, Хомс и Дераа, которые смешивались с поцелуями на его шее и горячим дыханием, обжигавшим кожу.       – Знаешь, я все же верю в "конец истории". И я хочу смотреть на начало этого конца, – прошептал Анжольрас. Грантер не знал, о чем он. Какая-то очередная философская политологическая концепция. В этом они различались. Анжольрас мыслил абстрактными теориями, он сам – яркими болезненными образами. И хотя Анжольрас всего лишь имел в виду идею торжества либерально-демократических ценностей, воображение художника уже рисовало перед Грантером апокалипсические картины "конца" и его прекрасного златоволосого бога, медленно и уверенно идущего вперед среди обломков этой самой истории. И Грантеру стало страшно. Снова страшно.       – Жорж, мне больно.       Углубившись в свои мысли, он и не заметил, что с силой сжимает волосы Анжольраса в своих руках, выражая всю свою злость в этом движении. Но стоило тому сказать об этом, как Грантер тут же выпустил золотистые пряди из своих пальцев. Он бы проклял себя за то, что причинил ему физическую боль, но почему-то никак не мог остановиться и прекратить говорить обидные слова, которые могли ранить душевно. Если у Анжольраса все же была душа.       – Как специалист по Востоку скажи мне: арабы любят только блондинок или еще и блондинов? – жестоко усмехаясь, спросил Грантер, тут же легко прикусывая зубами кожу у основания его шеи.       – Ты ревнуешь? – улыбнулся Анжольрас, очевидно, пытаясь разрядить обстановку шуткой, но Грантер упорно шел на ее обострение.       – Нет, мне просто интересно, когда тебя схватят какие-нибудь арабские террористы, они тебя сразу убьют или предварительно еще и отымеют?       Анжольрас вздрогнул и попытался оттолкнуть его. Грантер и сам понимал, что своими словами перешел всякие границы. Но разве не в этом был смысл? В том, чтобы перейти границы дозволенного и вызвать у Анжольраса хоть какие-то эмоции. Правда, вряд ли Грантеру удалось испугать его, как он рассчитывал изначально. Возможно, лишь слегка разозлить – и только.       Вырваться из его объятий Анжольрас так и не смог, Грантер был физически сильнее. Толкая его на кровать, он навалился сверху, заглушая его протесты очередным поцелуем, как будто одним поцелуем можно было решить все их проблемы. Впрочем, зачастую они именно так и делали.       Но, отрываясь от его губ, Анжольрас все же пригрозил:       – Если ты еще раз скажешь что-нибудь подобное, я уйду.       – Тогда мы не сможем попрощаться, как следует, – усмехнулся Грантер       – Ты думаешь, меня это остановит?       – О, Адриан, я знаю, что тебя ничто не способно остановить. И уж тем более я, – обиженно прохрипел он, откатываясь вбок. – Становись на четвереньки.       Анжольрас посмотрел на него в замешательстве.       – Нет. Я так не хочу. Давай, как обычно.       Грантер сделал вид, что его не слышит. Он встал с постели и, не самым изящным образом стянув с себя джинсы вместе с бельем, подошел к стулу, забирая оттуда оставленный тюбик со смазкой. Анжольрас, продолжая лежать на кровати, настороженно следил за его движениями, приподнявшись на локтях. Грантер ухмыльнулся, заглядывая ему в глаза, и, облокотившись о стену прямо напротив него, принялся размеренными движениями доводить свой член до состояния эрекции. И он нарочно утрировал собственные стоны, нарочно не отрывал глаз от обнаженного Анжольраса, оставшегося лежать прямо перед ним отнюдь не в самой целомудренной позе, и устремлял красноречивый взгляд прямо между его ног, стараясь придать происходящему как можно больше грязи.       Постель была не заправлена, и Анжольрас со злостью рванул на себя одеяло, закрывая собственную наготу от насмешливого взгляда Грантера, который лишь рассмеялся:       – Удивительный ты человек все же. В охваченную войной Сирию ты ехать не боишься, а меня стесняешься?       Анжольрас закусил губу. Он откинулся на спину и больше не смотрел на него, глядя в потолок, а затем чуть слышно спросил:       – Зачем ты это делаешь?       – Что? Дрочу?       – Нет. Ты понимаешь, о чем я. Зачем ты делаешь все, чтобы, кажется, сделать мне как можно более неприятно? Мы расстаемся на несколько месяцев, Жорж. Неужели нельзя было сделать это нормально?       И говоря все это, он даже не повысил голоса. В его тоне чувствовалось небольшое раздражение, возможно, некоторая легкая досада – и все. Это все, чего смог добиться от него Грантер. У самого же него кровь стучала в висках, а глаза застилало непонятной мутной пеленой, то ли от острого возбуждения, то ли от невыносимой злости.       – Неприятно, говоришь… – выдохнул он сквозь зубы, сопровождая свои слова нарочито громким стоном, надавливая большим пальцем на головку собственного члена и размазывая по коже выступившие капли.       И хотя идея кончить, просто смотря на Анжольраса, выглядела весьма соблазнительной и в достаточной степени отталкивающей для последнего, Грантер все же решил, что куда интересней будет растянуть собственное мстительное удовольствие.       И, сделав несколько финальных движений рукой по своему члену, он подошел к кровати, нависая над Анжольрасом и наслаждаясь его мрачным лицом и пылающими щеками. Чуть наклоняясь и сжимая пальцами его подбородок, пачкая его лицо смазкой, Грантер, ухмыляясь, сказал:       – Я удивлен, что тебе неприятно. Я, наоборот, думал, что тебе нравится так.       – С чего вдруг мне должно это нравиться?       Анжольрас был сбит с толку. Он не любил грубость, не любил излишнюю сексуальную распущенность, и Грантер прекрасно это знал. И потому нещадно бил его по единственным известным ему слабым местам, бесстыдно упираясь своим твердым и скользким членом ему в бедро, и продолжая говорить:       – Ну, ты же едешь в свою чертову Сирию. Хочешь испытать на своей шкуре войну, боль, жестокость, унижение, страдания. Я помогаю тебе подготовиться.       Анжольрас вздрогнул и с силой оттолкнул его от себя.       – С меня довольно.       Он резко откинул одеяло, уже совсем не заботясь о собственной наготе, и попытался встать с кровати. Но Грантер не дал ему этого сделать. Злость придавала ему сил и, заламывая руку Анжольраса за спину, он буквально впечатал его лицом в матрас, тут же наваливаясь на него сверху и не давая возможности пошевелиться. Впрочем, его руку он отпустил почти сразу же, понимая, что сильная хватка причиняет тому боль, пусть даже Анжольрас так упорно не издал ни звука в процессе этой борьбы. И только когда Грантер напряженно выдохнул, чувствуя, что тот успокоился и перестал сопротивляться, он услышал обращенный к себе вопрос.       – Жорж, насколько ты пьян?       Удобная привычка – списывать все их проблемы и все его срывы на алкоголь. И усмехнувшись, Грантер прошептал ему на ухо:       – Смотря чем.       «Я пьян тобой» – готовился сказать он, если бы Анжольрас спросил. Но тот не спрашивал, очевидно, всерьез думая, что Грантер успел приложиться к бутылке до его прихода.       – Ладно. Давай уже закончим наконец, – сказал Анжольрас.       От этих слов и от того безучастного тона, которым они были сказаны, Грантер вздрогнул словно от удара. Пожалуй, это было слишком даже для Анжольраса. И пусть тот был уверен, что он пьян, пусть Анжольрас, возможно, мстил за всю его грубость, но разве не сам он спровоцировал все это? А эти слова, и это равнодушие жгли Грантера изнутри. И в эту секунду он даже не мог разобрать, чего в его душе больше – любви или ненависти – к Анжольрасу, воплощавшему для него, кажется, все радости и страдания этого мира.       Тот же расслабленно лежал под ним, спокойно ожидая его следующего шага при всем присущем ему равнодушии. И это Грантера злило, злило до бесконечности. Внутри него было столько отчаяния, что оно, казалось, вырывалось из него с каждым хриплым вздохом, его член болезненно пульсировал, упираясь в обнаженное бедро Анжольраса, который, Грантер был уверен, еще даже не был достаточно возбужден сам.       И Грантера это не устраивало абсолютно. Это безразличие, эта выдержка, это молчание. И так слишком часто у него создавалось ощущение, что он занимается любовью с мраморной статуей – ни больше, ни меньше. Анжольрас даже кончал обычно молча, с легким вздохом – и то, если повезет. Но сейчас Грантера душила злость, и он намерен был получить от него все, включая эти чертовы стоны и просьбы продолжать дальше, которые Анжольрас, очевидно, считал ниже своего достоинства. И Грантер всерьез намеревался заставить его кончить от самых унизительных слов.       И это деланное равнодушие и податливость играли ему на руку. Обхватив Анжольраса за талию, он прижал его спиной к своей груди и, удерживая так, провел все еще скользкой от смазки ладонью по его члену.       – Знаешь, у меня было много любовников, которые возбуждались просто в процессе. В чем проблема с тобой?       Ответа не последовало. Анжольрас лишь вцепился пальцами в его ногу, выгибаясь навстречу неторопливым движениям его руки. Но уже в следующую секунду Грантер с силой притянул его обратно, чувствуя, как его собственный член трется о его разведенные ягодицы. Но, даже почти сходя с ума от этого ощущения, он продолжал свой ядовитый шепот.       – Сколько мы уже вместе, Адриан?       На удивление, тот ответил с точностью, которой Грантер от него никак не ожидал:       – Пять с половиной месяцев.       – Пять с половиной месяцев, Адриан. Пять с половиной месяцев, – медленно выговаривал он ему в ухо, одновременно наращивая ритм своей руки на его члене. – И ты все еще стесняешься раздеться передо мной? Ты все еще стесняешься стонать, кричать, говорить о том, что тебе нравится?       И ведь Анжольрас еще действительно не издал ни звука. Грантер чувствовал, как он до боли впивается ногтями в его кожу, слышал его участившееся тяжелое дыхание, подстраивался под неосознанные ритмичные движения его бедер, но никак не мог добиться от него ни малейшего стона.       – Что мне надо сделать, Адриан? Быть нежнее? Грубее? Скажи. Только скажи. Ты же знаешь, я все для тебя сделаю, – шептал он, то замедляя, то ускоряя темп. – Почему каждый раз, когда я с тобой сплю, ты пытаешься вызвать во мне ощущение того, что я оскверняю ангела, неосторожно ступившего на грешную землю? Может, пора уже спуститься со своей недосягаемой высоты, раз уж ты все-таки имел неосторожность запачкаться о меня?       – Жорж, что за бред ты несешь? Что ты от меня хочешь? Чтобы я стонал сейчас, как порно-звезда? – раздраженно отозвался Анжольрас, цепляясь пальцами за его руку, но недостаточно сильно, чтобы остановить размеренные движения.       – Я хочу, чтобы ты дал волю чувствам! Если они у тебя, конечно, есть! – выкрикнул Грантер в злости, и Анжольрас не остался в долгу, до боли сжимая его запястье и останавливая его руку.       – Если я такой бесчувственный по твоему мнению, то зачем тогда ты вообще со мной спишь? – резко выпалил он.       – Даже не знаю, – прошептал Грантер, прикусывая кожу у основания его шеи. – Возможно, это мой фетиш? Возможно, я всегда мечтал поиметь какую-нибудь из статуй Микеланджело в полном величии? Потому что, черт возьми, когда я трахаюсь с тобой, у меня именно такое ощущение и возникает! Что подо мной не человек, а прекрасный, но холодный мрамор!       Окончательно теряя над собой контроль, Грантер отпустил его, грубо наклоняя вперед и заставляя упасть на локти. И словно в подтверждение своих предыдущих слов он провел рукой по его гладкой красивой спине, прижимаясь губами к линии его позвоночника и продолжая шептать:       – Ты так красив, Адриан. Прекрасен до умопомрачения. Когда ты мне сказал тогда, что я у тебя буду первым, я даже не сразу поверил. Тебе уже двадцать пять, ты обладаешь внешностью юного бога, и у тебя еще никого не было. Мне тогда казалось, это так странно. Правда, теперь я вижу, что ничего странного в этом нет.       Ему показалось, или он действительно услышал вздох, невольно сорвавшийся с губ Анжольраса. Было ли это реакцией на его слова или скорее на его прикосновения, Грантер не знал, но продолжал и то, и другое. Он уже почти нежно целовал его шею, спускаясь ниже к лопаткам вдоль позвоночника, и шептал между поцелуями:       – Вся твоя страсть, вся твоя смелость, весь твой пыл уходят на Сирию, на Башара Асада, на суннитов и шиитов? Не так ли?       – Если ты думаешь, что это меня хоть сколько-нибудь возбуждает, то ты ошибаешься, – раздраженно отозвался тот. – Лучше перестань.       Грантер хрипло рассмеялся, спуская ладонь ниже по его спине и шире разводя ему ноги. Он провел пальцами между его ягодиц, размазывая скользкую смазку, но не проникая внутрь.       – Тебе не нравятся мои прикосновения, Адриан? – усмехнулся он, чувствуя, как Анжольрас уже неосознанно бесстыдно пытается насадиться на его руку.       – Мне не нравятся твои слова, – прохрипел тот.       – А мне не нравится твое молчание.       И горькая ирония была в том, что и на это Анжольрас промолчал. Грантер обнял его почти нежно и, лаская ладонями его грудь и живот, зашептал ему в ухо:       – Ты же хочешь меня, Адриан? Хочешь? Так скажи мне об этом.       Он вновь обхватил его член рукой, пытаясь вызвать у него хоть какую-то звуковую реакцию, помимо сбивчивого дыхания, но Анжольрас уже очевидно пошел на принцип.       – Адриан, Адриан… – Грантер уже почти скулил, почти умолял его. – Ну, давай. Ну, попроси меня. Скажи, насколько ты меня хочешь. Скажи, что хочешь почувствовать меня в себе. Что хочешь, чтобы я имел тебя долго, глубоко, грубо или все же нежно…       – Жорж, ты порнофильмов что ли пересмотрел? – холодно отозвался Анжольрас, и тот резко отпустил его, отстраняясь.       – Ладно, черт с тобой, – зло выдохнул Грантер, скользя рукой по своему члену и уже наклоняясь вперед, чтобы закончить начатое. Но Анжольрас вдруг дернулся и, пытаясь взглянуть на него через плечо, сказал:       – Подожди. Ты что, собираешься вот так сразу?       Грантер бы захохотал, если б не был настолько зол.       – Ты что в ванной двадцать минут делал? Я же сказал тебе подготовиться.       – Я подготовился, но, Жорж, я бы предпочел, чтобы ты сделал это еще раз, потому что иначе мне все-таки, скорее всего, будет больно...       – Больно? – Грантер с силой сжал его бедра, заставляя принять прежнее положение и грубо разводя ему ноги. – Разве ты способен чувствовать боль? Разве ты способен чувствовать хоть что-нибудь?       Он не знал, вздрогнул ли Анжольрас от его слов или, скорее, от резкого проникновения в собственное тело. Впрочем, Грантер все же сделал это пальцами, не желая и в самом деле причинить ему боль. Эти приготовления были явно излишними, Анжольрас был достаточно растянут, но раз уж он снизошел до просьбы…       Грантер получил долгожданную реакцию – приглушенный вздох и инстинктивный ответ его тела на очередное резкое движение его пальцев, задевших простату.       – Может, дело просто в том, что тебе нравится так? – спросил он, ухмыляясь и повторяя движение. Анжольрас снова дернулся, утыкаясь лицом в подушку, очевидно, чтобы заглушить собственный стон. – Нравится, когда я трахаю тебя пальцами? – нещадно продолжал Грантер, не давая ему передохнуть. – Ради этого стоило ломать комедию с тем, что тебе будет больно? Ты мог просто попросить меня прямо. Ты же знаешь, что я все для тебя сделаю.       Изо рта Анжольраса вырвался еще один приглушенный стон, и Грантер хрипло рассмеялся, наконец довольный его откликом.       – Как думаешь, ты можешь кончить просто от этого? От моих пальцев в тебе?       – Конечно, нет, – выдохнул тот. И даже в этом положении Анжольрас умудрился придать своему голосу такой тон, будто слова Грантера были какой-то совершенной глупостью. И тот готов был взвыть от отчаяния. И вытаскивая из него скользкие от обилия смазки пальцы, Грантер переместил руку на свой член, делая несколько финальных движений. Как вдруг он услышал голос Анжольраса:       – Если тебя интересует мое мнение, то я не хочу на четвереньках.       – А я не хочу, чтоб ты ехал в Сирию. Так что мы квиты, – отозвался он зло, с силой удерживая его бедра, и, резко подаваясь вперед, вошел в его тело одним мощным толчком. Анжольрас шумно выдохнул, а Грантер замер на несколько секунд, вжимаясь грудью в его спину и шепча ему на ухо:       – А знаешь, почему на четвереньках, Адриан? Потому что так, я слышал, арабы трахали красивых мальчиков в своих гаремах. А ты же у нас в Сирию едешь, не иначе.       Прохрипев это, Грантер откинулся назад, затем вновь входя в него до самого конца и, уже не останавливаясь, лишь наращивал темп, с каждым толчком погружаясь, кажется, все глубже в жаркое узкое тело Анжольраса и почти теряя голову. Кровь стучала в висках, но сквозь пелену злобы и желания он все равно продолжал говорить:       – Считай, что сегодня я готовлю тебя к суровой реальности. Разве будет какой-нибудь грязный сириец заботиться о том, что тебе нравится, а что нет? А, Адриан?       – А может быть это будет даже не один сириец? Несколько? И они пустят тебя по кругу, – продолжал он неумолимый в своей злости, обиде и собственном страхе того, что сам сейчас так безжалостно предрекал.       – Может, они вообще будут иметь твой труп! – почти закричал он, оттягивая Анжольраса назад за волосы. И слушая его недовольный хрип, кончил, впиваясь зубами в его плечо.       Наваливаясь на Анжольраса всем телом и медленно приходя в себя, Грантер почувствовал, как вместе с остатками напряжения его тело будто покидает вся злоба и вся обида. Грантер вдруг мучительно остро ощутил разливающееся в душе чувство вины от того, что сделал Анжольрасу больно. Он неуверенно провел рукой по его волосам, поцеловал нежную кожу в том месте, где еще виднелись следы от его зубов, и ласково провел ладонями по его бедрам.       – Прости, – прошептал он, будто его «прости» было кому-то нужно. И прижимаясь губами к мокрой от пота спине Анжольраса, Грантер устало откинулся назад, увлекая его за собой, как и прежде, прижимая его спиной к собственной груди и продолжая ласкать его член. Анжольрас кончил, практически не издав ни звука. Как обычно.       Грантер понял, что снова оказался бессилен перед этой нечеловеческой выдержкой. Но, впрочем, сейчас это было не так важно. Чувствуя приятную усталость во всем теле, он уже полностью забыл о своей злости и обиде. Ему хотелось просто сидеть вот так, уткнувшись лицом в мягкие волосы Анжольраса и лениво гладить его горячую кожу своими ладонями. Глупо улыбаясь от удовольствия, Грантер легко коснулся губами изгиба его шеи, и в этот момент его будто окатили ледяной водой – Анжольрас резко отпрянул, натягивая на себя легкое покрывало, скомканное у края кровати, с явным намерением встать и уйти.       Грантер ошеломленно смотрел на то, как он спокойно встает с кровати, даже до конца не веря в происходящее. У него уже не было сил ни злиться, ни обижаться. И лишь с горьким сарказмом он крикнул ему вслед:       – Эй, а как же нежные объятия и влюбленное воркование после секса?       Но было совершенно ясно, что он не получит ни того, ни другого. Анжольрас даже не счел нужным обернуться и посмотреть на него. Он молча встал с кровати, обматывая вокруг себя простынь и действительно болезненно напоминая холодного греческого бога, и, снимая со стула свою одежду, направился в сторону ванной.       – Мог бы хотя бы сказать, насколько я был фееричен в постели и насколько тебе все понравилось! – крикнул ему в спину Грантер, буквально сходя с ума от этой непробиваемой выдержки и молчания. Анжольрас все-таки обернулся и посмотрел на него.       – Не считаю нужным, – ответил он леденящим тоном и захлопнул за собой дверь.       С тихим рычанием Грантер откинулся на подушку, растирая лицо ладонями и предаваясь собственному отчаянию. Впрочем, продолжалось это недолго. Стоило ему осознать, что Анжольрас взял с собой в ванную свою одежду, как он запаниковал. Потому что это был очень нехороший знак, явно указывающий на то, что Анжольрас, очевидно, не собирается оставаться на ночь. Неудивительно, конечно. Стоило ожидать, что после всего того, что было им сказано, Анжольрас захочет его проучить. А худшим наказанием для Грантера был его уход. Сегодня особенно. Ведь это была их последняя ночь перед долгим расставанием.       Но Грантер был намерен не допустить подобного исхода событий. В конце концов, Анжольрасу ведь было искренне плевать на его слова, его действия. Грантер для него ничего не значил, значит, уязвлена была лишь его самооценка. Ну, что ж, Грантер был готов, если придется, даже поваляться у Анжольраса в ногах в угоду его ущемленной гордости, лишь бы тот не уходил. Все же это действительно была их прощальная ночь перед долгой разлукой, и даже Анжольрас, пожалуй, не мог быть настолько жесток, чтобы взять и уйти.       Но прежде всего, необходимо было вымолить его прощение.       Грантер встал с кровати и, натягивая на себя какие-то дурацкие шаровары, подошел к шкафу в поисках более-менее чистой одежды, в которой Анжольрас бы мог у него переночевать.       И когда тот вышел из ванной, он уже смиренно ожидал его, сидя на стуле и держа в руках одну из своих старых маек вместе с пижамными штанами, которые Анжольрас обычно и надевал, оставаясь у него. Как и ожидалось, тот вышел из душа уже одетым, демонстративно подчеркивая свое намерение уйти, и, вопросительно взглянув на Грантера, молча развернулся и пошел в коридор, очевидно, за ботинками.       Грантер раздраженно закатил глаза, понимая, что Анжольрас намеревается взять свой реванш и по полной насладиться очередной порцией жалобного скулежа и уверений в любви в его исполнении. Впрочем, Грантер был к этому готов, и, покорно последовав за ним, с самым жалостливым видом снова сказал:       – Прости.       – Прощаю, – отозвался Анжольрас таким тоном, что было очевидно, что, черта с два, он прощает. Представление продолжалось.       – Адриан... – трагично выдохнул Грантер. Виновато опуская голову и смотря на него исподлобья, он протянул ему специально приготовленную для него одежду. Но Анжольрас не взял ее и Грантер так и остался стоять с вытянутой рукой.       – Останься на ночь, пожалуйста.       Анжольрас покачал головой, садясь на табуретку и зашнуровывая ботинки.       – Это наша последняя ночь, – решил напомнить Грантер. – Ты вернешься черте-когда. Останься, пожалуйста.       И снова молчаливое отрицательное движение головой. Анжольрас наконец зашнуровал ботинки и, поправляя брюки, вновь встал на ноги, кажется, все с тем же решительным намерением уйти. И в эту секунду Грантер вдруг запаниковал по-настоящему.       – Я не буду взывать к твоим несуществующим чувствам ко мне. Но хотя бы из жалости, Адриан. Останься, – проскулил он. Но от последовавшего ответа вздрогнул, словно от пощечины.       – Боюсь, что взывать к моей жалости так же бесполезно, как и ко всем остальным моим чувствам, Жорж, – отчеканил Анжольрас, останавливаясь напротив зеркала и поправляя воротник рубашки. – Как ты правильно заметил, у меня их нет. Я же бездушная статуя. У меня нет сердца. Я ничего не чувствую. Что ты там еще мне говорил? – поинтересовался он будто бы совершенно равнодушно, но теперь Грантер почувствовал самый настоящий страх оттого, что тот действительно сейчас уйдет. Теперь он уже в это верил вполне.       – Это же просто слова, – пролепетал он, пытаясь вымучить улыбку, но выходило лишь жалкое подобие. – Мне хотелось тебя задеть. Ты всегда так холоден и отстранен. Мне просто хотелось вывести тебя на эмоции.       – Они во мне кипят, Жорж, – перебил его Анжольрас. – Надеюсь, ты доволен.       Грантер откровенно не видел в нем никакого кипения. Его лицо было все так же непроницаемо, а тон оставался все таким же ровным и холодным.       «Он уйдет. Он сейчас уйдет», – стучало у него в голове, а подходящие слова, которые могли бы остановить Анжольраса, упорно отказывались приходить на ум.       – Ты же знаешь, что все сказанное мной сегодня – я так не считаю на самом деле, – выпалил Грантер в жалкой попытке оправдать себя, но Анжольрас тут же оборвал его жестоким:       – Нет, ты так считаешь.       И почему он всегда словно видел его насквозь? Ежась от этого неприятного ощущения, Грантер согласился, понимая, что юлить сейчас бесполезно. Нужно сознаться во всем, повиниться и только так возможно его удержать.       – Хорошо. Я так считал, но осознал свою ошибку. Я же попросил уже прощения! Что мне еще сделать, чтобы ты остался? – взмолился он.       Его вопрос остался без ответа. Вместо этого Анжольрас спросил его сам:       – Зачем было это все устраивать?       Грантер уже почти ничего не соображал и начал говорить первое, что приходило ему в голову, даже не успевая задуматься о том, стоит ли вообще это озвучивать.       – Я был не прав. Я идиот, – тараторил он. – Но просто пойми меня. Ты всегда так холоден, так далек и отстранен. Ты даже не сказал мне про то, что уезжаешь! И ты совсем не боишься уезжать! А я сам слишком расстроен твоим завтрашним отъездом, я слишком боюсь за тебя и понимаю, что не в силах ничего сделать. Не в силах тебя защитить. Я лишен возможности даже быть рядом с тобой! А ты так упрямо идешь в самое пекло войны. И я злюсь. Злюсь от собственной беспомощности. И я настолько тебя не понимаю! И настолько хочу понять… Иногда мне нужно от тебя всего лишь несколько слов, пара фраз, но ты продолжаешь молчать…       Он вздохнул, теряя собственную мысль, и не получая никакого ответа.       – Я люблю тебя, – добавил он. Это было единственное, что он мог еще сказать. И если уж эти слова не способны заставить Анжольраса остаться, то, наверное, не способно ничто.       – Странные у тебя проявления любви, – только и ответил тот.       – Тебе не понять, – горько усмехнулся Грантер. Но, кажется, зря, потому что в эту секунду лицо Анжольраса вдруг действительно дрогнуло, нехорошо дрогнуло.       – Мне не понять? – медленно выдохнул он, а затем с таким нетипичным для него сарказмом добавил. – Конечно, мне не понять, я же бездушная статуя...       – Нет! – поспешно перебил его Грантер. – Просто ты не любишь меня. Вот и все, – развел руками он. – Поэтому тебе не понять... У тебя есть более важные дела. Ты хочешь изменить мир. А я сижу в своей конуре, пью и жду твоего прихода. Я жалок. Я живу лишь тобой. Твоими приходами, Адриан. Поэтому я и говорю, что тебе этого не понять. Перед тобой весь мир. Передо мной лишь ты, – заключил он.       Но Анжольрас снова молчал.       – Так ты останешься? – робко спросил Грантер, вновь протягивая ему одежду.       – Нет, – ответил тот, разворачиваясь к нему спиной и открывая дверь.       – Пожалуйста, останься, – прошептал Грантер, не двигаясь с места, не в силах поверить в происходящее, не в силах поверить, что Анжольрас, и правда, сейчас уйдет.       – Адриан, пожалуйста, – повторил он в последний раз.       Но ответом ему был лишь щелчок захлопнувшейся двери.