Конец истории

      – Пожалуйста, Адриан, – прозвучало из-за закрытой двери, будто Грантер знал, что Анжольрас все еще стоит здесь, пытаясь побороть желание вернуться и поговорить. Выяснить все, поверить в это очередное лживое «прости». Но в то же время, судя по устроенному Грантером показательному выступлению, возвращение не сулило ничего хорошего, и, как бы Анжольрасу ни хотелось вернуться, он все же чувствовал, что разумней будет этого не делать.       И поборов свою секундную слабость, он решительно направился по лестнице вниз. Но не успел он преодолеть и первые несколько ступеней, как дверь позади него с грохотом распахнулась, и Анжольрас ускорил шаг, отлично зная, что за этим последует.       – Адриан, пожалуйста! – крикнул ему в спину Грантер, высовываясь на лестничную площадку, очевидно, полуголый – желания оборачиваться и смотреть у Анжольраса не было никакого.       – Я виноват! Я признаю! Правда! Я сорвался, наговорил грубостей, я вел себя отвратительно! Но не будь так жесток! Я умоляю тебя, Адриан! – продолжал кричать тот, но Анжольрас все так же, не позволяя себе обернуться, спускался по вниз, кусая губы от злости и обиды, но не останавливаясь. Ведь верил же Грантер в то, что у него нет сердца, так пусть расплачивается за свои слова.       Постепенно голос Грантера смешивался с голосом недовольных его ором соседей, и крики теперь, кажется, стояли на весь дом.       Наконец выходя на улицу и чувствуя ночную прохладу на своем пылающем лице, Анжольрас сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Он терпеть не мог ор Грантера сам по себе, но еще больше он ненавидел, когда тот устраивал подобные публичные выяснения отношений, невольными свидетелями которых становились жильцы всего дома, посетители кафе или просто случайные прохожие. И в такие моменты Анжольрас еще больше убеждался, насколько они с Грантером все-таки разные.       Что и говорить, никто из его друзей никак не мог понять, что могло привлечь его, талантливого многообещающего журналиста, с университетской скамьи занимавшегося проблемами становления демократии в государствах Ближнего и Среднего Востока, в этом безнадежном пьянице, который еще долгое время после их знакомства путал Ирак с Ираном и свято верил в то, что последний так же является арабской страной. Не то что бы Анжольрас придавал особое значение тому, что Грантер чего-то не знал, знать все – невозможно, но его совершенно убивало катастрофическое отсутствие в нем желания двигаться вперед, узнавать что-то новое, чего-то добиваться, чего-то хотеть, к чему-то стремиться. Грантер пил, рисовал, жил в своем болоте и ничто другое на свете его не интересовало.       Хотя нет. Пожалуй, что его интересовал еще и Анжольрас, впрочем, весьма причудливым образом. Создавалось ощущение, что Грантер видит в нем какую-то свою пьяную галлюцинацию, идеального человека, образ которого он сам себе выдумал и которому Анжольрас почему-то непременно должен был соответствовать. Он должен ничего не бояться, ничего не чувствовать, стойко сносить все его идиотские выходки, все его обидные слова, одновременно с обвинениями в холодности и равнодушии. И каждый раз виноватым почему-то оказывался он. Сдержавшись и не наговорив грубостей, уйдя от неприятного разговора, как сейчас, он все равно оказывался виноватым, потому что, черт возьми, он – бесчувственная статуя, а Грантер его, видите ли, любит настолько, что не может держать себя в руках, объясняя этим устраиваемые им скандалы и пьянство. Что до Анжольраса, то он не верил в столь странные проявления любви. Ничуть. Ни на секунду. Он вообще сомневался, что Грантер в силу ничтожности своего характера способен на любовь. Ну, разве что только к алкоголю и собственным надуманным страданиям. И сегодняшний вечер стал тому очередным подтверждением.       И после этого Грантер еще удивляется, почему Анжольрас сказал ему про Сирию только в последний момент! Но скажи он раньше, подобные отвратительные сцены устраивались бы весь оставшийся до отлета месяц. Все это время Грантер трепал бы ему нервы своим нытьем и своими истериками, потому что по-другому он почему-то просто не мог. Грантер всегда был чем-то недоволен, ему всегда не хватало внимания и он совершенно не умел и не стремился сдерживать свои эмоции и проявлять хоть минимальную выдержку.       Анжольрас со злостью захлопнул за собой дверцу машины, садясь внутрь и вставляя ключ зажигания. Он невольно взглянул наверх, по привычке ища глазами окна Грантера. Но стоило ему разглядеть знакомый темный силуэт, как Анжольрас поспешно опустил голову.       И, тем не менее, в нем вновь вдруг снова взыграло почти непреодолимое желание вернуться и поговорить, чтобы ни у одного из них не оставался неприятный осадок от сегодняшней встречи на ближайшие несколько месяцев. А вдруг его, и правда, убьют, как и говорил Грантер? Вероятность невысока, но мало ли. Вдруг они действительно видят друг друга в последний раз?       Анжольрас утомленно откинулся на спинку кресла, закрывая глаза на пару секунд и представляя, как он сейчас выходит из машины, поднимается на пятый этаж, жмет на кнопку звонка и все-таки остается на ночь у Грантера, как он и хотел изначально. Да, он, черт возьми, хотел провести эту последнюю ночь с ним! Анжольрас, конечно, предполагал, что тот придет в бешенство от того, что узнал о его отъезде в последний момент, но он все же не думал, что Грантер устроит нечто подобное в их прощальную ночь.       Анжольрас открыл глаза, судорожно выдыхая. Он искренне не понимал, о какой такой любви может идти речь после сегодняшнего? Почему в тот момент, в тот редкий момент, когда ему действительно нужна была от Грантера поддержка в виде этой пресловутой любви, которую тот всегда бросал ему в лицо, в качестве обвинения, он получил взамен лишь очередную порцию язвительных оскорблений и неприкрытой грубости?       Нет, возвращаться все же не стоило однозначно. Они все равно не помирятся. Будет только хуже. Все, что им обоим действительно нужно сейчас, – это те самые три месяца расставания. И все решится само собой. Как и всегда.       И с этой мыслью Анжольрас завел машину, аккуратно выруливая на дорогу. Бросив последний взгляд на знакомые окна, он заметил, как Грантер разворачивается и уходит вглубь квартиры.       Анжольрас включил радио, увеличивая громкость динамиков в попытке заглушить собственные мысли монотонным голосом диктора, который сообщал последние новости этого часа. В Египте снова застрелен очередной журналист. Затем всплыла и собственно Сирия – десятки убитых в Дераа, сотни раненых в Хомсе, – и в голове звучал уже не нейтральный речитатив репортеров, а ядовитый шепот Грантера, предрекающего ему смерть. Анжольрас поежился от неприятного ощущения липкого страха, который он всегда так упорно гнал от себя и от которого не мог избавиться сейчас, настолько умело слова, услышанные им сегодня, будто загоняли этот яд ему прямо под кожу.       Все же, вопреки представлениям Грантера, ему, к сожалению, были не чужды вполне человеческие слабости. Временами он боялся. Временами он хотел бросить все к чертовой матери – все статьи, все книги, все звонки, встречи и конференции – и просто проваляться в кровати целый день. Но в то же время Анжольрас понимал, что один день безделья – это, может, и хорошо, но подобная никчемная, лишенная смысла и постоянного движения вперед жизнь – не для него. И к тому же его манил Ближний Восток, арабский и мусульманский мир, на который сейчас сместилась ось радикальных перемен. И если для Запада народные революции давно стали историей, а орошенное кровью дерево свободы уже давало там свои благодатные плоды, то Восток только бороздил почву для нового ростка. Люди поднимались и умирали за призрачный идеал свободы. История теперь творилась там. И Анжольрас хотел это увидеть своими глазами и доказать всем тупоголовым цивилизационщикам, что человечество все же едино, что, черт возьми, мы все люди и принципы свободы, равенства и братства одинаковы для всех. Будь то француз, американец, араб, русский или кто угодно, прежде всего, это – человек с естественным желанием и правом на свободу, за которое он готов сражаться и умирать, если потребуется. Уолл-стрит, Тахрир, Болотная площадь, произошедшие почти одновременно, – не это ли явление нового «осевого времени» в истории человечества, подтверждающей, скорее, единство, чем различия? И все же зря Фукуяму списали со счетов. Торжество либерально-демократических ценностей возможно и желательно, и Анжольрас намеревался это доказать.       У него были грандиозные планы. Но это в будущем. Пока ему просто необходимо было выспаться перед отлетом и постараться выкинуть из головы все мысли о Грантере и о сказанном им сегодня.       Припарковав машину и поднимаясь наверх в свою квартиру, Анжольрас услышал, как телефон в его кармане коротко просигналил о приходе смс. На экране высветилось «Удачной поездки. Прости еще раз. Я тебя люблю», что означало лишь одно – Грантер начал пить.       Анжольрас поморщился. Слишком много «люблю» за этот вечер, за все эти месяцы. Грантер с такой легкостью сыпал столь громкими словами, что они не вызывали уже никаких чувств, кроме отвращения. "Люблю тебя больше жизни", "все для тебя сделаю", "я бы умер за тебя, ты же знаешь" – каждый раз, когда Анжольрас слышал нечто подобное, ему хотелось захохотать Грантеру в лицо, но он сдерживался и тактично молчал. Но чем чаще эти слова повторялись, тем больше обесценивались. Тем сложнее было в них верить раз за разом, когда тот, кто клянется, что сделает ради себя все, не может ударить палец о палец, чтобы найти себе работу; тот, кто говорит, что умрет за тебя, не способен просто бросить пить; а тот, кто якобы любит тебя больше жизни, на словах отправляет тебя на тот свет, да и вообще ведет себя так, будто твоего возвращения он уж точно ждать не намерен.       Гнев и обида вновь закипали внутри. Анжольрас вошел в квартиру, хмуро окинув взглядом свою дорожную сумку, оставленную им в прихожей. Он специально собрал вещи заранее, чтобы утром заехать сюда и быстро их забрать, ведь возвращаться к себе этой ночью он не собирался. Но, благодаря Грантеру, его планы изменились. И эти собранные вещи были лишним напоминанием о том, как все его надежды в очередной раз разрушались тогда, когда дело касалось Грантера.       Впрочем, Анжольрас все равно был рад тому факту, что сумки были уже собраны, сейчас ему меньше всего хотелось заниматься сборами. Единственное, чего он желал в данный момент – это завалиться в кровать и заснуть, мгновенно освобождая свою голову от всех гложущих его мыслей.       Он аккуратно повесил одежду на спинку стула и, забравшись в постель, наконец со вздохом облегчения закрыл глаза. В конце концов, может то, что он ночует у себя и один, – лишь к лучшему. Останься он у Грантера, тот бы точно не дал ему выспаться, нашептывая ему слова собственной грошовой любви вперемешку с описаниями того, как его будут иметь арабы. Анжольрас скривился от отвращения. На него в очередной раз нахлынули неприятные воспоминания сегодняшнего вечера, и голос Грантера вновь зазвучал в ушах, а его пальцы будто снова поползли по телу. И, несмотря на теплую летнюю ночь, Анжольрас плотнее укутался в одеяло, пытаясь избавиться от этого ощущения.       Вообще физическая близость с Грантером вызывала в нем весьма противоречивые эмоции. С одной стороны, при всех своих недостатках Грантер был единственным человеком, который оказался способен хотя бы ненамного отвлечь Анжольраса от его ближневосточных проблем и обратить взор на реальную жизнь вокруг него. И он был первым человеком, отношения с которым у Анжольраса зашли дальше поцелуев. Только вот это «дальше» оказалось не очень удачным. Нет, стоило, конечно, отдать должное Грантеру и его «опытности», которой тот всегда так хвастался. С ним могло быть очень хорошо, Анжольрас действительно раньше не представлял, что этот пресловутый секс может доставлять столько удовольствия.       Но все же были определенные вещи, которые вызывали у него недоумение вплоть до крайней степени раздражения, и Грантер почему-то упорно отказывался это замечать и, наоборот, продолжал их делать. Причем намеренно и назло, судя по его сегодняшнему поведению.       Например, Анжольрас ненавидел, когда тот раздевал его и начинал рассматривать, словно экспонат в музее, при этом сравнивая его с целым пантеоном греческих богов попеременно. Он считал абсолютной дикостью засосы и укусы, оставляемые на его теле, и приходил в бешенство, если они оказывались на видных местах, потому что ему совсем не улыбалось брать очередное интервью и видеть, как его собеседник не отрывает взгляда от красноречивого пятна на его шее, которое ему так и не удалось закрыть воротником рубашки.       Кроме того, Грантеру постоянно нужны были слова, вздохи, стоны – любое звуковое сопровождение. Анжольрас этого не понимал абсолютно. Он сам никогда не видел потребности громко стонать, вздыхать от удовольствия, выкрикивать имена и выдавать всякий порнографический бред вроде «сильнее» и «быстрее» или это «мне так с тобой хорошо», сказанное с фальшивым придыханием. Все это казалось Анжольрасу глупым и смешным. Впрочем, на чрезмерную звуковую активность собственно Грантера он готов был закрыть глаза. Но постоянные попытки выбить этот нелепый набор звуков из него самого доводили Анжольраса до такого бешенства, что после очередного «не молчи», сказанного в самом разгаре, ему просто хотелось спихнуть с себя Грантера, встать и молча уйти домой.       Но самое неприятное заключалось в том, что каждый раз, когда он тактично не говорил о том, что его раздражает, так как, в конце концов, каждый человек свободен делать то, что он хочет, и если Грантер хочет стонать, то пусть стонет – сам Грантер подобного понимания к нему не проявлял и периодически заводил песню про его холодность, неопытность, «асексуальность» и прочее, рассказывая, что его другие любовники «возбуждались просто в процессе». И подобная несправедливость вызывала в Анжольрасе приступ самой бешеной ненависти.       Он беспокойно ворочался в постели, сминая простыни, не в силах заснуть от бушевавших внутри гнева и обиды. Это злило его еще больше, потому что вставать ему было рано, а день предстоял тяжелый – длительный перелет, резкая смена часовых и климатических зон. Это была далеко не первая его поездка на Ближний Восток, и все связанные с этим трудности были ему прекрасно известны. Тем не менее, электронные часы показывали уже три, а он не мог никак заснуть, несмотря на все желание и усталость.       И в этот момент зазвонил телефон. Дребезжащая мелодия стандартного звонка заполнила комнату, и Анжольрас пожалел, что оставил его на письменном столе, до которого не мог дотянуться рукой.       Звонил Грантер – это было очевидно. И он был пьян, что тоже не подлежало сомнению. И Анжольрас еще долго лежал в кровати, раздумывая о том, стоит ли отвечать. С одной стороны, желания говорить с Грантером, да еще и с пьяным Грантером, у него не было не малейшего, тем более, он пытался заснуть. С другой стороны, он все равно не спал, но что хуже – Грантер мог в очередной раз вляпаться в какое-нибудь ночное происшествие, как уже бывало не раз, и тут уже пришлось бы ехать за ним.       Звонок прекратился, но возобновился уже через пару секунд, и вздохнув, Анжольрас встал с постели и, ежась от холодного ночного воздуха, подошел к столу и взял трубку. Грантер на том конце провода молчал, тяжело дыша.       – Что случилось, Жорж? – спросил Анжольрас обеспокоено, все еще не в силах избавиться от собственной паранойи, что могло произойти нечто серьезное. Но сказанное Грантером убедило его в обратном.       – Поговорить надо, – выдал тот заплетающимся языком.       Беспокойство в голосе Анжольраса моментально сменилось раздражением.       – Жорж, ты смотрел на время? Мне завтра рано вставать, если ты помнишь.       Несколько секунд на том конце царило молчание, и Анжольрас уже успел подумать, что связь прервалась, пока Грантер наконец не пролепетал, запинаясь:       – Звучишь слишком бодро. Ты не ложился? – И не давая своему собеседнику возможности ответить, он тут же сообщил: – Я вот тоже. Не ложился.       – Зато ты приложился, – передразнил его Анжольрас.       Грантер пьяно захохотал. Анжольрас ждал, что тот наконец выдаст нечто членораздельное, но слышал в трубке лишь его хриплое дыхание.       – Ладно, Жорж. Иди спать, – сказал он с твердым намерением закончить разговор. Но, догадываясь о его намерениях, Грантер вдруг торопливо и испуганно просипел:       – Подожди! Я звоню по важному делу!       – По какому? – утомленно спросил Анжольрас, отлично понимая, насколько важным может быть дело, пришедшее на ум пьяному Грантеру полчетвертого утра.       – Позволь завтра приехать в аэропорт и проводить тебя, – проскулил тот.       – Позволяю, Жорж. Ты все равно не встанешь.       – Встану. И приеду. Вот ты увидишь, – обиженно засопел Грантер, и Анжольрас закатил глаза, вспоминая, как по его прилету из Ливана весной тот точно так же божился встретить его в аэропорту и в результате опоздал на два часа. Но бог с ним. В конце концов, наутро Грантер даже не вспомнит об этом ночном звонке.       Анжольрас бы уже давно повесил трубку, но его все еще гложила странная тоска от того, что они расстались так нехорошо. И он не хотел усугублять ситуацию еще и демонстративным сбрасыванием вызова, поэтому относительно вежливо поинтересовался:       – Это все?       – Нет.       – Что еще?       – Адриан...       – Я внимательно слушаю.       – Почему провалился план Кофи Аннана?       – Что?       Анжольрасу показалось, что он ослышался. Конечно, на ум пьяному Грантеру могло прийти всякое, но вспомнить про план Кофи Аннана было уже слишком даже для него. Об этом плане уже в принципе никто не вспоминал. Между тем, Грантер четко чуть ли не по слогам повторил свой вопрос:       – Почему провалился план Кофи Аннана? Я же, вроде, правильно произнес имя этого негра?       – Зачем тебе? – спросил Анжольрас, пытаясь нащупать логику его замутненного алкоголем разума.       – Хочу быть в курсе сирийской тематики.       Анжольрас раздраженно фыркнул.       – Обычно ты затыкаешь меня, когда я пытаюсь просветить тебя на эту тему, – заметил он. – В любом случае, Жорж, план Кофи Аннана тебе не поможет, он обсуждался еще прошлым летом, о нем давно уже перестали говорить.       Пару секунд Грантер молчал, очевидно, что-то напряженно обдумывая.       – Ладно, – наконец выдал он. – Тогда расскажи мне историю про несчастного офтальмолога, которому пришлось стать президентом-диктатором.       – Ты слышал ее миллион раз, мне нечего добавить, тем более, конец истории пока не известен.       – Надеюсь, эта история все же не закончится холодильником в торговом центре, как в случае с Каддафи, – пьяно захохотал Грантер. – Мужика реально жалко было.       – Повторение ливийского сценария в Сирии маловероятно, – на автомате ответил Анжольрас, на мгновение забываясь и чувствуя странное удовлетворение от того, что Грантер вдруг начал проявлять интерес к подобным вещам. Но он тут же одернул себя, вспоминая, насколько его собеседник сейчас пьян.       – Жорж, иди спать, – вновь повторил Анжольрас.       – Нет, Адриан, не прогоняй меня, – заскулил тот. – Расскажи мне что-нибудь. Например, чем отличаются сунниты от шиитов и откуда вообще взялись алавиты. Или про роль Сирии в Ближневосточном урегулировании, про границы 1967 года и про Голаны. Про друзов, про «шиитский полумесяц» и «суннитский халифат», про БААС, про «Братьев-мусульман», про «Хамас» и «Хизбаллу», – Грантер вдруг запнулся. Очевидно, его скромные познания на этом заканчивались, но Анжольрас был искренне поражен тем, что все же не все сказанное им было впустую.       – Что на тебя нашло? Ты же всегда ненавидел, когда я начинал обо всем это говорить, – напомнил он. Но в этот момент Грантер, как всегда, умудрился все испортить.       – Мне просто так хочется послушать, как ты говоришь. Послушать твой голос, – жалобно ответил он, и Анжольраса передернуло. Это походило на прелюдию к очередной порции обвинений в бесчувственности, и Грантер тут же ему это предоставил.       – Только твоя чертова Сирия вызывает в тебе эмоции и интерес, – обиженно продолжал он. – Так поговори со мной хотя бы о ней! Раз ни о чем другом не можешь! Я выслушаю все, что угодно. Только поговори со мной. Разве это так сложно? – скулил он.       – Жорж, на часах полчетвертого утра. Мне вставать полвосьмого, – жестко оборвал его Анжольрас, но тот все не унимался.       – Не будь так жесток, Адриан. Мы ведь еще долго не увидимся, не будем созваниваться – я тебя знаю, ты обо мне и не вспомнишь, – в очередной раз упрекнул его Грантер. – Так потрать сейчас последние пятнадцать минут своего драгоценного времени на человека, который тебя любит! Со своими чертовыми шиитами-суннитами ты счастливо проведешь ближайшие три месяца, – обиженно засопел тот, и Анжольрас вспыхнул от гнева и несправедливости этого обвинения. В конце концов, на Грантера и его выходки он и так сегодня потратил больше, чем достаточно, времени и терпения.       Анжольрас с трудом поборол в себе желание высказать ему все, что он думает о нем, о сегодняшней ночи, об их отношениях в целом и том, кто тут кого любит. Но пытаться вбить что-то в его затуманенный алкоголем разум было глупо, поэтому стиснув зубы, он лишь в который раз повторил:       – Жорж, иди спать. Пожалуйста.       Но Грантер не уловил угрозы в его голосе и снова проскулил:       – Я так тебя люблю. Ты для меня все. Весь мир. Прости. Не уезжай в Сирию, пожалуйста. Я люблю тебя, Адриан. Люблю…       – Прекрати это повторять! – грубо оборвал его Анжольрас, повышая голос. И Грантер мгновенно замолчал, ошарашено останавливаясь на полуслове.       Анжольрас сделал глубокий вдох, цепляясь за край стола и из последних сил пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Только бы не сорваться сейчас. Не разругаться в пух и прах накануне отлета. Он ведь так упорно избегал этого весь последний месяц. Специально скрывал информацию о своем отъезде. Он вытерпел весь сегодняшний вечер, и он просто не мог сорваться сейчас. Он должен был сдержать себя. Должен.       И ему бы это удалось. Ему бы это удалось, если бы Грантер вновь не подал голос и не ляпнул глупо:       – Говори что хочешь, но я от своих слов не отступлюсь: я люблю тебя, Адриан.       И Анжольраса прорвало.       – Слова – это все, на что ты только и способен, Жорж! – выкрикнул он. – Пустые слова! Любишь меня, говоришь?! Да если ты и способен любить, то только себя и алкоголь! Ты говоришь, что я нужен тебе – зачем? Мы только спим вместе – что нас еще связывает? Тебя же ничего на свете не интересует, кроме собственной жалкой ничтожной жизни! Ты пьешь, жалеешь себя, упрекаешь меня, и ничего по жизни не делаешь! Тебе не хватает моего внимания? Конечно, тебе его не хватает от скуки! Ты даже свои чертовы картины уже прекратил рисовать! И хватит ставить мне в укор то, что на свете есть вещи, которые меня интересуют! Я не виноват, что тебя не интересует ничего! Что ты вечно в депрессии и вечно чем-то недоволен! Зачем ты звонишь мне каждый раз тогда? Если эти отношения приносят тебе столько страданий? Если, как ты любишь говорить, судьба сирийских повстанцев меня интересует больше, чем ты? Если я бесчувственная статуя, не способен на эмоции и у тебя за всю жизнь не было никого, кто бы был хуже меня в постели? Зачем я тебе тогда, Жорж? Зачем ты мучаешь меня и себя? Я вот этого все никак не могу понять!       Анжольрас напряженно выдохнул, чувствуя, как дрожат руки, как дрожит все тело. Они ругались с Грантером и раньше, но ни разу он настолько не выходил из себя, ни разу не высказывал всего, что так долго сдерживал. И сейчас на смену ярости и обиды пришло странное чувство уязвимости и опустошенности, и к горлу подступал ком. Анжольрас свободной рукой до боли вцепился в край стола, ожидая ответа Грантера и тяжело дыша.       – Адриан... – медленно сказал тот, и его голос звучал уже чище, будто опьянение каким-то магическим образом спало с него. – Ты плачешь, Адриан? – спросил он испуганно.       Его слова будто вернули Анжольраса в реальность. Слезы. Он действительно чувствовал слезы на своих щеках. И теперь отчетливо слышал эти странные позорные всхлипы, вырывавшиеся у него из груди, и, к собственному неприятному удивлению, он не мог их остановить.       – Адриан, хочешь, я приеду? – осторожно спросил Грантер. Анжольрас сделал глубокий вдох, вытер лицо тыльной стороной ладони и ответил ему зло:       – Что за бред ты несешь? Я не плачу. Это лишь твоя пьяная галлюцинация! И меньше всего мне хочется видеть сейчас твою заплывшую алкоголем рожу, Жорж. Так что извини, но я наконец иду спать.       И не давая Грантеру возможности сказать что-то еще, он сбросил звонок, одновременно отключая звук телефона.       Анжольрас вновь зло вытер щеки ладонями, злясь на себя за подобную слабость. Его захлестывало отвращение к самому себе. Все-таки Грантер добился своего, вывел его на эмоции, получил то внимание, которого ему так не хватало. Но только вот он сам все никак не мог дать Анжольрасу той поддержки и того спокойствия, которые были ему так остро необходимы сейчас. Грантер упорно не желал видеть в нем человека, обращаясь с ним так, словно он, и правда, был каким-то там греческим богом.       Анжольрас буквально рухнул в кровать, чувствуя себя абсолютно опустошенным. Но, по крайней мере, в этом была и своя положительная сторона – заснул он мгновенно.       Он понимал, что Грантер не придет, но все же почему-то так настойчиво и глупо ждал его, задерживая не только себя, но и Комбефера с Курфейраком, летевших вместе с ним. Анжольрас внимательно обводил глазами зал, пытаясь разглядеть знакомую сгорбленную фигуру, одновременно ругая себя за то, что в очередной раз повелся на его пустые слова и обещания, которые тот никогда не исполняет.       "И почему именно Грантер?" – думал он, хмурясь. Почему именно Грантер вызывал в нем такие эмоции? И как его угораздило влюбиться именно в него? Ведь у них же не было ничего общего. Как его угораздило влюбиться в принципе? Ведь отношений Анжольрас никогда не хотел, они его связывали по рукам и ногам. А тут он мало того, что уже почти полгода умудрялся поддерживать эту странную связь, так еще и воспринимал все слишком болезненно близко к сердцу – все сорванные обещания, все его колкие обидные слова и все несправедливые обвинения.       Когда-то Анжольрас предполагал, что их отношения с Грантером – это что-то быстрое и незначительное, не больше, чем на пару ночей. Анжольрас и не хотел никогда связывать себя длительными отношениями со всеми вытекающими обязательствами. Он понимал, что это совсем не для него. Он никогда не сможет полностью посвятить себя другому человеку, для него всегда будет нечто более важное. И поэтому он избегал любых чувств, любых привязанностей, и ему вполне успешно удавалось так жить. Пока не появился Грантер, и все вдруг пошло под откос.       Грантер выглядел достаточно несерьезно, одновременно проявляя к нему недвусмысленные знаки внимания, и Анжольрас решил – а почему бы и нет? И, пожалуй, это было его роковой ошибкой, потому что сам он ни к чему относиться несерьезно не мог. И если вначале он считал Грантера абсолютным идиотом, то чем больше Анжольрас его узнавал, тем отчетливее видел, что это совсем не так. Грантер был на удивление умен, и пусть он ничего не смыслил в политике и ненавидел ее всеми фибрами своей души, он неплохо разбирался в искусстве, в литературе, в кинематографе, и это было достойно уважения. Грантер мог быть веселым, общительным, легким на подъем – в нем было все, чего так не хватало сдержанному и излишне серьезному Анжольрасу. Грантер чудесным образом и долгим нытьем, но все же периодически умудрялся преодолевать все его сопротивление вместе с жалобами на отсутствие времени и вытаскивал его на какие-нибудь сюрреалистические выставки, модные постановки, да и просто в кино на дурацкие боевики. И Анжольрас должен был признать, что при всей изначальной непривлекательности подобных затей он в итоге находил их весьма приятным времяпровождением.       Эту сторону в Грантере он любил. Анжольрас видел в нем огромный потенциал, и порой тот вызывал в нем искреннее восхищение. Но он совершенно не переносил и катастрофически не мог принять то, как Грантер спускает под откос всю свою жизнь, пьянствуя, ведя весьма разгульный образ жизни и рисуя какую-то мазню вместо того, чтобы найти нормальную работу. Нет, Анжольрас с уважением относился к искусству, но оно хорошо, как увлечение. Все же необходимо по жизни заниматься и чем-то общественно полезным, и Грантер с его способностями вполне мог бы это делать. Но тот предпочитал пить и жаловаться на свою никчемную судьбу.       И Анжольрас часто думал о том, насколько Грантер мог бы быть прекрасен, не будь он настолько катастрофически безволен и слабохарактерен. Эти черты отравляли в нем все и они же отравляли и их отношения. Грантер не мог держать себя в руках, он постоянно трепал Анжольрасу нервы своими срывами, истериками, нытьем и ночными загулами. Он был абсолютно безалаберным, и благодаря своему наплевательскому отношению ко всему вылетел уже не с одного места работы. И ведь сейчас он даже в аэропорт не мог приехать вовремя! И это при всей его, якобы, "большой любви".       И может быть, Грантер сам, и правда, искренне вбил себе в голову, что любит его. Но зная его слабый характер и это катастрофическое безволие, Анжольрас был невысокого мнения об этой "любви". И презирая пустоту его слов, сам он никогда не говорил Грантеру "люблю", хотя всегда так странно этого хотел. И может быть даже готов бы был сказать сегодня (все же перспектива трех месяцев расставания давала о себе знать), но тот не пришел. Как и всегда не сдержав собственных слов.       – У нас осталось пятнадцать минут до окончания регистрации, – недовольно заметил Курфейрак, поглядывая на часы.       – Адриан, он не придет, – мягко сказал Комбефер, дотрагиваясь до его плеча, и Анжольрас вздрогнул, недовольно хмурясь. И почему тот всегда словно читал его мысли? Он ведь ни словом не заикнулся о Грантере. И даже Курфейрак, судя по его недоуменному лицу, не догадывался о причине их задержки.       – Кого он ждет? – поинтересовался он у Комбефера.       – Грантера, – ответил тот. Курфейрак издал короткий смешок, но промолчал.       – Позвони ему, Адриан. Может, он в пробке застрял? – сочувственно предложил Комбефер, но они все втроем прекрасно знали, что дело тут совсем не в пробках на дорогах. Правда, озвучить общую мысль решился лишь Курфейрак:       – В пробке застрял, как же! – усмехнулся он. – Может, просто не протрезвел?       Анжольрас стиснул зубы, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Но это было трудно. Слышать неприятную правду от посторонних людей, пусть они и были его друзьями, было болезненно вдвойне.       – Позвони ему, – повторил Комбефер, но Анжольрас лишь покачал головой. Это было лишним. Грантер действительно спал после ночного запоя, и изначально глупо было надеяться на то, что он придет. Он мог и в принципе не помнить их ночного разговора. Да и не помнил, скорее всего. Впрочем, в этом был плюс – значит, Грантер не помнил и его позорного срыва.       – Пойдемте, – Анжольрас накинул на плечо дорожную сумку и, доставая паспорт, пошел по направлению к стойке регистрации. Его друзья последовали за ним, в полголоса переговариваясь и, очевидно, думая, что он их не слышит.       – Этот его Грантер все еще пьет? – спрашивал Курфейрак.       – Насколько я знаю, да, – последовал ответ Комбефера.       – Он нашел работу?       – Вроде, нет.       – Он все так же считает, что Хомейни и Хаменеи – это один человек?       Услышав самодовольный тон Курфейрака, Анжольрас вспыхнул. И прежде чем Комбефер успел что-то ответить, он осадил того сам.       – Грантер художник и не обязан разбираться в политике. А уж знать иранских рахбаров ему и вовсе ни к чему, – жестко ответил он, разворачиваясь. Курфейрак был ошеломлен его реакцией, впрочем, на его губах вновь заиграла озорная улыбка, когда он в свойственном ему очаровательном высокомерии ответил:       – Ну, признай, что любой образованный человек уж Хомейни-то знать должен! Я ведь тоже не обязан разбираться в искусстве, но Моне от Мане, тем не менее, отличаю.       Но вслед за этим Курфейрак тут же примирительно добавил:       – Ладно, Адриан, не сердись. И дался тебе этот Грантер!       – Я его люблю, – отозвался Анжольрас, сам удивленный тому, как эти слова слетели с его языка. Наверное, он просто слишком долго думал о том, что хочет сказать их Грантеру, если бы тот пришел.       И тем не менее, его тон был настолько уверенным и безапелляционным, что пораженный Курфейрак все же замолчал и, пожав плечами, ответил лишь:       – Хорошо. Как скажешь. В любом случае нам нужно поторопиться.       И разговор был окончен. Окинув последним взглядом залу аэропорта, Анжольрас поморщился от собственной глупой надежды и, развернувшись, не останавливаясь, устремился вперед.       Когда Грантер проснулся, солнце было уже высоко, заливая светом всю квартиру. Осознание произошедшего пришло мгновенно и, запутываясь в простынях, он с грохотом повалился с кровати, пытаясь отыскать на полу среди своей одежды телефон. И наконец сделав это, он с болезненным стоном сел на ковер, в очередной раз осознавая собственную никчемность, – электронные цифры показывали три часа дня. Он же так хотел прийти и проводить Анжольраса! Но проспал. И теперь Грантер себя просто ненавидел.       Впрочем, не только себя. На его мобильном не было ни одного пропущенного вызова, что означало лишь одно – даже перед отлетом Анжольрас о нем так и не вспомнил.       Голова раскалывалась, все тело болело, а к горлу поступала тошнота, и Грантер беспомощно так и разлегся на полу, используя свои джинсы в качестве подушки. Листая списки вызовов в своем телефоне, он увидел, что звонил Анжольрасу ночью. Много. Раз десять. И все его звонки оставались неотвеченными, кроме одного, самого первого. Грантер недоуменно уставился в экран, не веря своим глазам, так как он совсем не помнил этот пьяный разговор, но, судя по всему, говорили они долго. Интересно, о чем? Совершенно определенно речь шла о том, что Грантер придет провожать его в аэропорт – это четко отпечаталось в его мозгу вместе с неприятным ответом: «Ты все равно не встанешь», вдвойне болезненным теперь своей правдивостью.       Грантер плохо помнил, о чем еще они говорили, в голове медленно всплывали лишь обрывки фраз. Но ему вдруг показалось, что Анжольрас ночью плакал. Воспоминание было столь отчетливым, что ему даже стало не по себе. Но Грантер тут же затряс головой, прогоняя столь абсурдные мысли. Плачущий Анжольрас – что за глупости? Это же смешно. «Действительно, что только не привидится в пьяном бреду», – подумал он, все же кряхтя поднимаясь с пола.       Он заметил, что его руки перепачканы чем-то красным и поднес их к лицу, уже думая, что умудрился ночью порезаться, очевидно, о разбитую бутылку. Но разглядывая темные пятна внимательно и чувствуя знакомый едкий запах, он понял, что это всего лишь краска. И Грантеру уже самому не терпелось узнать, что же такое он умудрился нарисовать, будучи в совершенно невменяемом состоянии.       Он подошел к своему задвинутому в угол мольберту и ахнул – на холсте был изображен Анжольрас, гордо шагающий на фоне алого зарева апокалипсиса среди обломков и раскореженной земли. Картина была только начата, основные цвета и формы были лишь намечены широкими неаккуратными мазками, но лицо Анжольраса было прописано достаточно старательно – и Грантер даже узнавал эту столь ненавистную ему равнодушную полуулыбку на красиво изогнутых губах.       Он припоминал, что Анжольрас вчера что-то говорил про какой-то там «конец истории», и, судя по всему, именно эти слова и вдохновили пьяный мозг Грантера на подобные художества. Что ж. Начало было вполне достойным.       Но что-то будто мозолило ему взгляд, и наконец он понял что. Чуть позади Анжольраса в этом красном зареве, среди всех этих обломков он увидел и самого себя, набросанного весьма небрежно, парой беглых темных мазков, но все же. Грантер усмехнулся, видя забавную иронию в том, что он умудрился проспать отлет Анжольраса и при этом нарисовать себя верным сателлитом прекрасного бога, шагающего меж обломков истории.       – Хоть на край света, хоть к концу истории, – прошептал он прекрасному юноше на картине.       – Твои слова пусты! – ответил разгневанный голос Анжольраса в его голове, и Грантер вновь не был уверен, действительно ли он слышал эти слова ночью или же это было лишь игрой его воображения.       Нет, решительно для того, чтобы Анжольрас обратил на него внимание, нужен «конец истории» – не меньше. И для того, чтобы Грантер сдержал слово, – очевидно, тоже.       …Но за окном светило теплое летнее солнце и оживленно шумел Париж. Анжольрас устремлялся в чужую страну навстречу гражданской войне, а Грантер сидел на грязном полу среди пустых бутылок, разглядывая собственную картину и размышляя, стоит ли оставлять на ней себя.