Отцовские чувства.

Слёзы ребёнка — не просто пустая вода. В них есть чувств глубина, И по матери горькая скорбь.

Снова поздний вечер и давка никотином. Пепельница, стоявшая на подоконнике, была заполнена до отказа, а молодой человек и не думал останавливаться, глупо надеясь, что это поможет. Нет, не помогало совсем, но так ему было проще — иллюзия занятости позволяла меньше задумываться о дочке, оставленной на попечение Маши, которой Феликс перестал верить после того, как она заговорила об удочерении. К сожалению, он не знал, что за его спиной стояла Кира не в силах как-то помочь. Она безмолвно наблюдала за тем, как он «наматывал на кулак сопли», чего никогда не позволял ей. Если бы только она могла с ним поговорить… Но что-то мешало ей. Нет, она, конечно, могла сказать ему что-то, подбодрить, но боялась, что не захочет уйти, да и они её просто так не отпустили бы, особенно Зоечка, которой она тихо-тихо приглаживала волосы и стирала со щёк слёзы, пока та безмятежно спала. Вот и сейчас её неупокоенная душа, почти сгоревшая от прошлой жизни и закопченная убийствами, металась, пытаясь найти себе покой. Она его не находила, и если бы у неё были слёзы, она обязательно лила бы их, пытаясь успокоиться. Внезапно дверь беззвучно открылась и вошла Зоечка. Кира, увидев дочку, попыталась улыбнуться, но серьёзное и грустное лицо девочки заставило напрячься девушку. Значит, случилось что-то плохое, по мнению малышки. Девочка подняла на отца тяжёлый, совсем не детский взгляд, и вдруг нахмурилась, обижено и зло поджав губы. Кира видела, как девочка пытается держать себя в руках, и это у неё почти получалось. — Чего тебе, зайка? Не видишь, я занят, — спросил Феликс своим особенным тоном, которым разговаривал исключительно с Зоей, и потушил сигарету об пепельницу. Но даже в этом бархатистом тембре улавливалось нежелание вести беседу, будто ребёнок знает что-то, что знать пока нельзя. — Ты… — Зоя замолчала, набираясь смелости. Было видно, что ещё чуть-чуть, и она сорвётся. — Почему ты изменяешь маме? От такого вопроса в шоке были все. Кира недоумённо посмотрела на Феликса, у которого было то же выражение лица. А Зоя оставалась спокойной, она знала, отец что-то не договаривал. — И теперь я, наверное, могу называть тётю Машу мамой, я правильно понимаю?.. — девочка едва успела договорить, перед тем, как в комнату вошла Маша и сообщила о том, что ей и Зое уже пора. Феликс, зло посмотрев на девушку, понял, что в этом виновата она, и больно схватив ту за руку, они вышли, оставив Зою в одиночестве. Девочка, вытирая слёзы, села на холодный пол. Она не желала тёте никого зла, просто не понимала отца, который говорил, что по-настоящему любит одну-единственную девушку. Неужели он говорил о Маше?.. — Тише, милая, не плачь, — услышала девочка нежный, такой знакомый голос и в страхе подняла глаза, надеясь увидеть обладателя ещё ею не забытого голоса. — Мам?.. — девочка медленно поднялась на ноги и принялась осматривать комнату. — Мам, где ты? Слабый детский голосок начал заикаться от наступивших слёз, девочка никак не могла поверить собственным ушам, поэтому хотела убедиться, что это не сон. — Мам, пожалуйста, ответь. Мамочка… — грудь девочки содрогалась от рыданий, и она начала сомневаться. Может от горя просто крыша съехала, думала Зоя, сминая в кулачке подол льняного платья. Вдруг она почувствовала поцелуй на щеке, и как что-то призрачное и невесомое сжало её в крепких долгожданных объятиях. — Я здесь, солнышко, я здесь. Не плачь, — услышала она тот самый голос и радостно улыбнулась, открыв глаза. Но не увидела ничего, она только чувствовала, как плеч касаются нежные руки, но девочка молчала, наслаждаясь своим немыслимым счастьем. — Мам, не уходи, не оставляй меня одну. Пожалуйста, я не хочу, чтобы тётя Маша была моей мамой. — Она никогда ей не станет, не переживай, Зоечка, — Кира нежно провела большим пальцем по щеке дочки, стирая новую слезу. Она понимала, Зоя плачет от счастья, и ей самой хотелось разреветься, будь у неё слезы. — И я всегда буду с тобой, слышишь? Я никуда не ухожу, я всегда рядом. — А ты будешь петь мне свою песню перед сном? — Буду, солнце, ты только попроси. А теперь мне пора, зайка. Я люблю тебя. И дух пропал, пропали нежные ощущения того, что теперь девочка не одна. Вернулась острая недостача любви, которую не могли подарить ни отец, ни Маша. И вдруг задумавшуюся девочку подхватили тёплые мужские руки, и она с улыбкой прижалась к отцу. — Пап, ты любишь тётю Машу, да? — тихий вопрос, в котором плескалась глухая боль безнадёжности. Девочка терпеливо ждала, когда молчание кончится, и она услышит тёплый и любимый голос отца, очень нужный ей сейчас. — Не так сильно, как Киру. Зайка, иди, вам уже пора. Девочка спрыгнула с рук и грустно улыбнулась матери, стоящей в углу. На глазах удивлённого Феликса она подбежала к матери, попытавшись её обнять, и сказав: «Пока, мам», убежала собираться. Феликс ещё какое-то время смотрел на этот угол, ничего не понимая, но, почувствовав на плечах её руки и её поцелуй на губах, он был удивлён ещё больше. — Кира… Но как?.. — Вы не хотите меня отпускать. Помолчали. Никто не решался нарушить гнетущую тишину, но это было необходимо. — Феликс, если ты любишь Аверину, я не буду тебе мешать… — Дура, я люблю только тебя. Верь побольше Зойке. Тихий смех переливами прошёлся по комнате. — Я люблю тебя, Феликс. Береги Зою, — счастливый голос, нежный поцелуй в щёку и успокоенный дух девушки бесследно растворился.