Отцовские чувства.

Потерять отца — значит потерять верного советчика и наставника, того, кто поддерживал бы тебя, как ствол — ветки. Потерять мать — это… все равно, что потерять солнце над головой. ©

В светлой комнате Маши царила нежная, ещё не до конца понятная маленькой Зоечке атмосфера немыслимого счастья и грусти одновременно. Девочка лежала на широкой кровати, размышляя о многом в её пока недолгой жизни. Её мысли были спутаны в небольшой клубок разноцветных ниток, где каждая ниточка по-особенному была важна слишком рано повзрослевшему ребёнку. Но больше всего Зою волновала её мама — она пыталась представить себе её, не имея возможности видеть; она, роняя искренние детские слёзки, пела, чтобы уснуть, ту самую колыбельную. Она отчётливо помнила только голос мамы — ласковый, напевный и такой счастливый… Но и он начал медленно стираться из невечной памяти. Бывало даже, что малышка, не в силах вспомнить родную мамину песню, бежала к тёте Маше, слушая её сказки об Ангелах и Демонах. — Ложкой снег мешая, ночь идёт большая, — начала петь срывающимся от слёз голосом девочка, пытаясь не забыть слова. Маша часто пела колыбельную девочке с лёгкой улыбкой, как пела бы родной дочери, но Зоя, хмуря брови, останавливала тётю и говорила так же, как её отец: «Ты не заменишь маму. Пожалуйста, не пой». Малышку внезапно остановил скрип двери и тихие шаркающие шаги, которые она узнает из тысячи. Она сразу же вытерла слёзы маленькими пальчиками и счастливо улыбнулась, встречая гостя. Девочка быстро встала со своего места и через пару секунд влетела в крепкие объятия отца. Следующие десять минут в комнате царила тишина, прерываемая только сбивчивыми рассказами Зои и тихими смешками Феликса. Они не виделись несколько дней, которые малышке показались вечностью. При всей своей любви к тёте Маше она не могла и дня прожить без прихода отца. Когда он был рядом, ей казалось, что сейчас откроется дверь, войдёт мама и… Девочка, вспомнив туманный образ, остановила свой рассказ и слёзный поток, который будет только мешать говорить нормально. — Пап, я давно хотела спросить у тебя… Какой была мама? — в дрожащем голосе улавливались нотки необходимости этого знания, как воздуха. Феликс тоже это чувствовал, всю ту грусть и безнадёгу в интонации, а ещё страх, что её слепые ожидания не оправдаются. — Зой, её нет, понимаешь? Давай не будем об этом, — это нежелание ворошить прошлое оставило маленькую ранку на сердце ребёнка, боль от которой Зоя чувствовала очень сильно. — Пап, пожалуйста… Или дай мне хотя бы фотографию, я хочу знать, на кого я так похожа. Жалостливая просьба заставила Феликса вздохнуть, понимая, что лучше всё рассказать. Зоя тоже тихо вздохнула и даже встала с кровати, чтобы пойти к тёте Маше и рассказать обо всём, что накопилось в душе. Девочка уже потянулась к ручке двери, когда услышала извиняющийся голос отца: — Зайка, подойди сюда. И девочка медленно, опустив виновато глаза в пол, подошла к Феликсу. Сейчас, посмотрев на дочку, молодой человек хотел рассмеяться: пухленькие розовые губки были обиженно поджаты, на щёчках был смущённый румянец, но вот грустные зелёные глаза вызывали у него отвращение к себе. Он посмел обидеть и без того обиженного судьбой ребёнка. — Что ты хочешь знать о ней? — со всей нежностью, испытываемой к этому ребёнку, спросил молодой человек, усаживая девочку поудобнее к себе на колени. Зоя задумчиво подняла взгляд вверх и спустя минуту решилась: — Почему она умерла? Этот неожиданный вопрос застал врасплох Феликса. Он ожидал чего угодно, но только не это. — Тебе так важна смерть… — начал, было, он, но встретившись с многозначительным взглядом дочери, понял важность этого вопроса. — Она спасала тебя. Добровольно отправилась в Ад, подписав договор со смертью. — А почему вы не убили меня до рождения? — снова странный вопрос для пятилетнего ребёнка. Девочка выжидающе смотрит на отца и ждёт ответа, а отвечать тяжело, не зная ответа на вопрос. — Кира… Она сначала хотела, но передумала… Уговорила меня, а так, кто знает, может и не разговаривали бы мы сейчас с тобой. Девочка спрыгнула с колен отца и посмотрела на него с какой-то почти ненавистью. Обида засела в её чистой душе, и она пожалела, что начала спрашивать о том, что лучше не знать. Девочка сняла с шеи золотую подвеску в виде крыла и, скрепив сердце, отдала её Феликсу. — Мне тётя Маша дала, сказала, что мама мне передала. Забери, он мне больше не нужен, — сказав это, Зоя отошла к двери, надеясь уйти, но ничего не вышло. — И почему же? — Зоя остановилась, схватившись за ручку двери, и молчала. Она не хотела отвечать, но сердитый взгляд отца, прожигавший ей спину, заставил выдавить слова: — Если я вам была не нужна, значит, вы меня оставили из-за чувства долга, а это значит, что вы меня не любите, — на одном дыхании быстро проговорила девочка и прошмыгнула за дверь, но вот её ноги оторвались от пола, приземлившись на кровати. — Зоя, я хоть раз сказал, что не люблю тебя, что жалею обо всем и что лучше тебе не родиться? — девочка отводила глаза, не решаясь посмотреть на отца. А ведь действительно, она никогда не слышала от него плохих слов о себе. Никогда. — Зоя, посмотри на меня и ответь: я хоть раз заставил тебя усомниться в своей любви? Или в твоей матери, которая защищала тебя ценой своей жизни? Знаешь, сколько слёз она из-за тебя пролила? — после этих слов девочка расплакалась и крепко обняла отца за шею, боясь заглянуть в глаза. — Теперь ты поняла меня, Зой? — девочка только кротко кивнула, забирая из рук Феликса подвеску и снова надевая её. После этого они ещё долго разговаривали. Зоя, уже набравшись смелости, задавала вопросы и теперь имела чёткое представление, кем же была её мама. А после того, как Феликс ушёл, она спросила у Маши: — Тёть Маш, а как можно расторгнуть договор, подписанный кровью?..