И небеса помогут нам(мне)

5 years ago

Долгие три года после последних событий длилась война с Либерталией, после чего враг полностью был уничтожен. Тэхён направил на их поселение вечную стужу, озлобленный на королевство. Отомстил противоположной стихией. Грузный король, что славился своим больным пристрастием к детям, был публично казнен на главной площади Оверании. Бедных запуганных омег его гарема Арефей отпустил, предлагая своё покровительство в Оверании. Многие семьи, что не отличались сильным патриотизмом, тоже перекочевали в королевство Чона. Большинство гвардейцев Либерталии были убиты, а кто-то напросился примкнуть к многочисленной армии Чонгука под руководством генерала Ким Намджуна. Но те проходили жесткий отбор, во избежании предательств. Ещё два года ушли на восстановление Оверании, переустройство главных площадей и развлекательных арен. Со свежим взглядом Тэхена королевство процветало, жители воспевали королей в балладах. Мирэю так запали в души эти творчества горожан, что каждый год теперь проводился День Песен, где все желающие могли исполнить своё произведение. Многие песни писались про Тьяго, что рос по часам. Уже на второй год Тэхён понял, что омега многое унаследовал от обоих родов. У малыша были темные, пушистые и кучерявые локоны, в которые так любил зарываться носом Чонгук, большие глаза с серыми радужками, что были обрамлены белоснежными ресницами. Тьяго с самого детства проявлял любопытство ко всему. Начиная от древних книг, которые читал ему Женевей под проклятия Чонгука, заканчивая просмотром магии папы, что рождалась на кончиках пальцев Мирэя. Тэхён с Чонгуком обвенчались почти сразу же после рождения сына, но Арефей клятвенно обещал устроить самую пышную свадьбу по окончанию войны. Спустя пять лет в Оверании праздник.

***

Яркие солнечные лучи льются через распахнутые окна, подтверждая прекрасную погоду для середины осени. Прислуга носится по дворцу, словно ужаленная, на ходу натирая подсвечники и начищая гобелены. Жители собрались на центральной площади, откуда хорошо видно парящий дворец. Они в ожидании улицезреть ценный союз, что ознаменует новую эру для Оверании. Тэхён восседает на белоснежной пуфе, задумчиво разглядывая шахматную доску перед ним. На омеге белоснежный костюм, что ушит серебряными узорами, которые сверкают в свете лучей. Подолы мантии свисают с пуфы, расстилаясь по мраморному полу. За его спиной на ручке трона сидит белоснежная ледяная сова. Такие по всему дворцу летают — это личная стража Тэхена. Чонгук первое время возмущался, дергался ледяных птиц, что могли ночью из-за угла вылететь. «Они не предадут» — отрезал тогда Мирэй, не желая ничего больше и слышать. Они ему здорово помогали приглядывать за неугомонным Тьяго, что слишком рано решил познавать просторы дальше своей комнатки. Арефей восседает напротив на чёрной пуфе, облачённый в темный костюм с множеством металических перьевых вставок. Позади его мантия из чёрного меха медведя расстилается. Король Оверании себе не изменил, белый не признал. На губах его ухмылка играет, он внимательно за шахматной доской следит, расслабленно стуча пальцами по стеклянному столику.       — Ты так и не научился играть, — тянет Чон, демонстративно качая головой. Подтрунивает над омегой, ведь прекрасно знает как он может играть. Это единственный человек, кто легко способен объявить королю мат. Он уже его обьявил, только появившись с семьей на пороге Оверании.       — Твоя аура не даёт мне сосредоточиться, — клацает зубами Тэхён, поднимая светлые глаза из под белоснежной челки. На это Чонгук лишь громко хмыкает, продолжая наблюдать за жалкими попытками будущего мужа. — Как думаешь, они долго ещё искать нас будут? Омега расслабленно откидывается, выдвинув вперёд белую королеву. Суета прислуги, все эти приготовления ужасно давили на Тэхена с самого утра, что тот сбежал от что-то говорящего ему Джина, пока тот стоял спиной, тыкая пальцами на пять костюмов по очереди, что были предложены на выбор. Мирэй влетел в тронный зал, что охраняли неизменные два гвардейца, расступившись перед королем. Там он уже нашёл Чонгука, что восседал на увитом серебряным плющом троне, подперев ладонями лицо, с таким же изнеможённым видом.       — Не знаю, но надеюсь нескоро. Я все ещё планирую отомстить тебе за месяц подгузников, — бурчит король, а Тэхён заливается смехов.       — Пять лет прошло, а ты ещё помнишь! Хотя, такое не забудется, ты прав, — омега хватается за живот, прикрывая ладонью губы. — Даже прислуга над тобой смеялась. Чонгук вспыхивает моментально, подскакивая с пуфы под открыто смеющийся взгляд омеги.       — Тебе лучше сейчас применить весь свой ум, жизнь моя, ибо мое наказание тебе о-очень не понравится, — тянет Арефей, растягивая губы в хищном оскале, на что Мирэй лишь закатывает глаза.       — Нам достанется от Джина. Мы итак тут сидим слишком долго, — улыбается.       — Да, его лучше не злить, а то он может и настроить Тьяго против нас, — Арефей садится вновь на пуфу, двигая свои чёрные пешки к середине, где чёрный и белый кони нос к носу стоят, а на их головах два обручальных кольца висят. — А если он кольца не найдёт... Нам конец.       — Насчёт Тьяго, — лицо Мирэя вмиг приобретает серьёзность и обеспокоенность. Чонгук вопросительно мычит, поднимая антрацитовый взор. Тэхён оборачивается к сове, что тут же направляет свою мордочку в его сторону.       — Проведай обстановку, — говорит он сове, что тут же вспархивает, нагоняя холодные потоки от своих крыльев под недовольную брань Чонгука, упархивает в открытое окно. — Я боюсь, что он унаследовал мой дар. Женевей говорил...       — Женевей много что говорит, — отрезает король, нахмурившись. — Также он говорил, что хоть в Тьяго и течёт сельвадорийская кровь, но он не чистокровный, а значит не может обладать какими-то способностями.       — Да, наверное, — на глазах преобразовывается ледяная маска, что из множества морозных узоров сплетена. Эта маска помогает Мирэю видеть то, что видят его слуги. Чонгук поднимает заинтересованный взгляд, собираясь пошутить.       — Черт, нас нашли, — улыбается омега, и маска растворяется. — Один.       — Два, — Чонгук ловит эту улыбку, интенсивнее передвигая пешки к стороне противника.       — Три, — на этой секунде двери громко распахиваются, а Тэхён заливается тихим смехом, прикрывая глаза.       — А вот они где! Я их хожу, ищу, волнуюсь! Думаю, неужто мой Мирэй наконец одумался и решил сбежать от этого благоверного, но нет! Его величества тоже в покоях не оказалось! Это бунт! — Ким грозными шагами семенит к столику, взглядом метая молнии на смеющихся королей Оверании. — Они ещё и смеются! Ну ты глянь на них, Джун! — омега поворачивается к Форсилю, что двигался за мужем.       — Неа, Джин-а, это реванш, — хмыкает Чонгук, но тут же его лицо каменеет. Намджун готов прямо сейчас упасть в громком истерическом смехе. Он может поклясться, что у короля и глаз задёргался.       — Не получился реванш, Гук-и, как нибудь в другой раз, — улыбается омега, откидываясь на пуф. — Тебе мат, снова.       — Да тебе твои ледышки подсказывают, — Арефей подскакивает с места, сверля будущего мужа непроницательным взглядом. Но тот лишь улыбается ещё шире.       — Ты же знаешь, когда на мне маска появляется, — выговаривает Мирэй, наблюдая за внутренним взрывом в глазах Чона. Тот ничего не отвечает, демонстративно разворачивается и, махнув подолами мантии, удаляется из зала.       — Ну и чего не дал ему выиграть? Сейчас ещё замуж выходить откажется, — в голос смеётся Форсиль, облокачиваясь о столик.       — Да куда он денется с лодки, — хмыкает Джин, поглядывая на доску. — Ты же и правда магией пользовался.       — Но ему это лучше не знать. Мне уж очень нравится видеть самого жестокого правителя полуострова в домашних делах, — омега проводит большим пальцем по губе, поднимаясь. — Надо идти, а то и правда сбежит ещё. Двигается к выходу, под теперь уж двойной смех.

***

Торжество идет полным ходом, молодая пара кружит по залу в танце, повсюду шум и смех, атмосфера радости и внутренного счастья, которое наконец то окутало сердца людей. Гости разговаривают, что-то рьяно обсуждают, кто-то пришел с детьми и взора от них не отводит. Самый старший — Мэй, стоит возле стола со всякими вкусностями и с гордостью, но еще с детским интересом рассматривает окружающих. Папа с Намджуном стоят в стороне, что-то обсуждая, дети веселятся в центре зала, норовя наткнуться на танцующие пары. Тьяго то и дело бегает от папы к ребятам и наоборот. Мэй следит за ребенком, провожая его взглядом, пока тот беззаботно бегает и кружится в компании друзей. Мэю почему-то хочется подойти и забрать его с собой. Он такой милый, такой невинный и по-детски добрый, смотрит так пронзительно и осмысленно, не смотря на маленький возраст, хочется обнять этого малыша, впитать его чувства, энергию и ту затаённую силу, что кроется внутри. Альфа наблюдает, как маленький Тьяго догоняет Ферга и чуть не спотыкается, а сердце альфы удар пропускает. Он, буквально, чувствует каждый его шаг, каждый раз, когда он оступается или падает, Ким тут как тут появляется. При всех он бурчит и показывает свое «недовольство», перебинтовывая коленки омеги или обрабатывая раны, но, пока никто не видит, дабы не выдать в массы все свое нутро и слышать потом от папы «Мой мальчик такой милый, такой заботливый, как ты его любишь». Себе дороже. Пока никто не видит, с нежностью смотрит на него, вытирая слезы, тихо спрашивая нежно «сильно ушибся?», а в ответ на кивок трепет по волосам и целует в щеку для успокоения. И сейчас Мэй, стоя и наблюдая всю эту картину, держит себя изо всех сил, чтоб стоять ровно и не ревновать малыша к каждому. Из мыслей его вырывает папа, что тенью подкрался к сыну.       — А ты чего тут стоишь, рыцарь доблестный? Провел бы время с ребятами, с Тьяго, Фергом..       — Не хочу, — обрубает альфа и опускает глаза.       — Мэй, послушай, не стоит строить из себя глыбу льда, не укрощай свои эмоции просто потому, что боишься их показывать. Это погубит тебя. Поверь, я давно вижу, с какой заботой ты смотришь на Тьяго, но не давай какой-то глупой ревности встать на твоем пути. Стань ближе ему и ты станешь намного счастливее и свободнее, — завершает Джин, смотря в глаза напротив. Мэй прекрасно понимает слова папы и не хочет, не может возражать.       — Спасибо, — улыбается.       — За что это?       — За то, что понимаешь, — поднимает глаза Мэй. Спустя время альфа все-таки присоединяется к детворе, но особо не бегает, а следит, чтоб они не покалечились и не покалечили других. Конечно же, он больше всех следит за Тьяго, однако от Ферга глаз тоже не отводит. Они слишком много времени проводят вместе, постоянно что-то придумывают и влипают в различные истории. Хотя бы, где они пробрались на кухню во время важного приема и стащили оттуда кастрюлю с подливой, перетаскивая ее через зал, чудом не попавшись на глаза слуг и гостей. Они такие радостные, когда видят друг друга и почти не ссорятся, а даже если возникают размолвки, то они почти сразу мирятся. «Они почти ровесники, это нормально» — думает раз за разом альфа, смотря как маленький омега смеется, убегая от Фергесона. Мэй на пару минут прикрывает глаза, как вдруг слышит вскрик. Вскрикнул Тьяго, альфа это сразу понял, резко поднявшись и подбегая, видит перепуганного Ферга, что сам только что поднялся и не знает, что говорить: скажет правду — получит нагоняй, соврет — ничуть не лучше итог.       — Я.. Я просто бежал. Догонял его, а он, он резко остановился и я, я... Не успел, — альфа еле подбирает слова и чувствует страх и вину, от Мэя веет грозой и вот-вот что-то случится.       — А у тебя самого глаза что, на затылке? Ты видишь, что впереди тебя человек стоит, куда так несешься? А если бы что-то случилось? Ты, вроде, старше, должен быть умнее! — вскипает Мэй и поднимает Тьяго. Омежка глядит на него глазками, в уголках которых слезы блестят и резко стыдится самого себя. Он помогает Тьяго встать, к малышу подбегает папа, а Мэй подходит к Фергу, что сам слезами готов залиться от эмоций, тотчас вспоминает слова папы и садится напротив него на корточки.       — Ферг, прости меня, пожалуйста. Я не хотел так кричать на тебя, я... Просто испугался за вас, вы же еще такие маленькие, за вами только следи и смотри, чтоб дворец не спалили, — смеется Мэй и видит милую улыбку мальчика. Он берет того за руку и отводит к столу, где лежит печенье, ловя взгляд папы. «Молодец, сынок», — читается в глазах его, и Мэй блаженно улыбается, смотря вслед выходящему из зала под руку с отцом Тьяго.

***

Мэй прекрасный капитан, правая рука отца и храбрый воин, что готов защищать свое счастье любой ценой. А все его счастье скрывается в маленьком омеге, что с ним с самого детства, что глазками своими смотрит и за руку берет, когда никто не видит. Мэй на протяжении всего времени, с того самого разговора с папой, не скрывая своих теплых чувств, отдавал всего себя малышу Тьяго, всегда был рядом и окружал того заботой. Тот смотрел на него, как на лучшего друга или любимого брата, но годы шли и в один день, когда Тьяго было восемь лет, выдал:       — Мой альфа такой милый. У Мэя чуть челюсть не упала. Услышать такое от ребенка казалось чем то странным. От любимого маленького омеги, тем не менее. Мэй, застегивая пуговицы на его жилетке, прятал глаза и не знал, что ответить. Зверь внутри окреп, вырос и от слов Тьяго сжался и метался внутри, царапая.       — Почему ты так уверен, что я твой альфа?       — Потому что ты всегда рядом, ты всегда со мной, ты любишь меня. Мэй берет того за руку, и не зная как ответить, выводит того из комнаты и отводит к папе, где проводят уроки для омеги. Ответить, что мол, я не твой альфа он не может, Тьяго, не ровен час, обидится или, еще чего хуже, бойкот ему устроит. А в столь юном возрасте давать надежды и говорить о таком не стоит. Он еще ребенок. Все впереди. Нужно просто... Ждать. Мэй ждет. Терпеливо ждет, пока...

***

      — Хен, а когда мы будем вместе? — спрашивает Тьяго, сидя напротив него на кухне. Мэй резко осекается, смотря, нет ли никого рядом. Тьяго десять, а Мэй все так же в шоке.       — Мы итак всегда вместе, — старается сгладить углы альфа, якобы показывая заинтересованность книгой. Но мозг ни на одной строчке не фокусируется.       — Это не то, — выдыхает омега, кушая суп, черпая его деревянной ложкой.       — Ты еще маленький, Тьяго.       — Не правда, я уже взрослый! — подскакивает тот, чуть не опрокидывая тарелку, на что повар косится на них. Мэй старается его осадить, смеясь, усаживая на место.       — Ты еще такой малыш, — щекочет его альфа, а омежка заливисто смеется. «Пронесло», — проносится в голове альфы. Он каждый день с Тьяго. Он уже жизни не видит без этого омеги, каждый день учит с ним какие-то новые задания, показывает что-то неизведанное, рассказывает истории и просто гуляет по замку.       — Хочу такую же любовь, как у папы с отцом, — шепчет Тьяго, гуляя по замку.       — Какую?       — Ничем не рушимую, чтоб на всю жизнь.       — Она обязательно будет. Обязательно. Такую цель ставит себе Мэй.

***

      — Когда ты меня уже поцелуешь? — вдруг выпаливает омега, поправляя кучерявенькие локоны. Мэй скоро с ума сойдет, ей богу. Тьяго недавно исполнилось тринадцать, Мэю двадцать один. Разница не маленькая. Но это им не мешает абсолютно. Тьяго все так же занимает его мысли и пространство, а омега, в свою очередь, не собирается отстраняться.       — Когда подрастешь, — хмыкает альфа, закусывая щеку.       — Я уже сто лет расту и все никак! — бурчит Тьяго и слышит смех Мэя, получая поцелуи в щеки.       — Успокойся, малыш, чего ты так завёлся?       — Потому что ты мне нравишься. У Мэя стены внутри обрушиваются от таких заявлений. Тьяго еще такой маленький, такой юный и чистый. Киму, как минимум, неудобно перед самим собой и его родителями. Ибо видеть взгляд Чонгука, когда он обнимает и целует в щеку его сына... Ну прости господи, под землю легче провалиться. Мэй целует омегу в лоб, отвечая тихо «и ты мне, малыш», сам не зная, говорит для утешения омежки или для самого себя, своего взвывшего зверя успокаивая.

***

Вот Мэю двадцать пять, а Тьяго семнадцать. То, что между этими двумя искры летают никто не отрицает, но и виду не подают. Даже сильный духом Мэй не выдержит взгляда короля Оверании, что наблюдает за ними, оберегая свое сокровище от злых лап. Он, конечно, уверен в Мэе, но за свою драгоценность боится больше всего.       — Вы надолго в эти походы? — спрашивает тихо Тьяго, накрывая ладонь Мэя своей       — Не хочу загадывать, малыш. Нам предстоит долгий путь, но мы сделаем все возможное, что в наших силах и постараемся вернуться как можно скорее, — альфа спрыгивает с вороного коня, приобнимая омегу, вдыхая самый любимый аромат сирени.       — Зачем вообще эти походы? — отчаивается брюнет, его белоснежные ресницы дергаются. Мэй поднимает его за подбородок, смотря в глаза.       — Ну как же, это наш долг, наши земли простираются далеко и мы должны защищать всех, кто на них находится.       — Защити мое сердце хотя бы, — «в котором все неспокойно последнее время, в котором вьюга назревает» , не озвучивает.       — Ой, хватит тебе романы с Женевеем читать, — смеется альфа и легко целует Тьяго. Они уже столько раз говорили друг другу о чувствах, столько раз признавались в любви и столько раз целовали родные губы. Но никогда не передадут все то, что переживают, все то, что заставляет внутри цветы распускаться, то, что душу лечит и сил придает. Чувства, что с самого рождения, самые светлые и искренние, окружают их, вовлекая. Тьяго, наконец-то, в полной мере чувствует любовь, а Мэй в полной мере ее отдает. Омега чуть наклоняется и целует настойчивее, будто впитывая любимый запах на время, пока его не будет. Мэй обнимает того за талию и прижимает ближе к себе, одной рукой убирая прядь за ухо. Где-то позади Чонгук, восседающий на Монсале демонстративно фыркает, получая дружеские похлопывания по плечу от Форсиля.       — Мой альфа такой милый, — выдает Тьяго, прерывая поцелуй, улыбаясь, а Мэй с восхищением и нескрываемой любовью смотрит на свое чудо, что целует в щеку и нежно шепчет «люблю».

«Ты моя жизнь, мой мир и космос»

На всю жизнь

***

Тьяго ворочается, сжимает светлые простыни кровати, жмурится. Долгие месяцы ему снятся странные кошмары. Те, от которых мороз по коже, а сердце будто изнутри замерзает. Омега просыпается в ледяном дворце, когда распахивает светлые глаза. Это всегда один и тот же тронный зал, высокий и рельефный потолок которого удерживают высокие колонны изо льда. У стены трон огромный стоит, а на нем всегда один и тот же человек сидит. Его белоснежные волосы развиваются на холодном ветру, а глаза в тысячу раз холоднее, чем у омеги. Он его зовёт своим басистым голосом, чтото шепчет, словно змея.       — Кто ты? Зачем в моих снах появляешься? — выкрикивает Чон, поднимаясь с колен. В замке минусовая температура, но парень не чувствует холода совершенно. Его легкая сорочка в порывах ветра разбивается.       — Я Геральт, король Сельвадории, — мужчина продолжает восседать на троне, разглядывая омегу. На нем серебряных камзол, а в руках посох ледяными розами увитый.       — Король Сельвадории — мой папа, — хмурится Тьяго, разглядывая уже знакомый зал.       — Твой папа — слабак. Мой первый приемник оказался действительно слишком светлым, — последние слова король сплевывает, поднимаясь.       — Все сельвадорийцы светлые, — голос Чона меркнет под режущим взглядом.       — Хорошо придуманные небылицы. Хороший король должен защищать свой народ, оберегать. А для этого тебе придётся сделать все, даже то, что бы не оценили в небесной канцелярии. Я был лучшим с благими целями, — у мужчины голос грубый, но он не отталкивал. Даже располагал к себе, или так казалось лишь брюнету.       — Ты жаждал уничтожить всех нечистокровных, — омега пятится к стене, почуяв слишком головокружительных запах свежего воздуха с легким отголоском розы. Такого, что с утра в морозное утро.       — И жажду по сей день. Осталось найти такого же приемника. Кому я доверить все смогу. Себя доверить, — он останавливается в нескольких шагах, аккуратно беря плечи омеги, показывает взглядом на посох.       — Я нечистокровный! Я не обладаю магией, — парня начинает трясти от пробирающего холода, что змеями ползёт от плеч. Он будто коркой льда покрывается.       — Ошибаешься. Мои цели благие, пойми это. Ты должен меня понять, Тьяго, именно ты, — в зал влетает большая сова, похожая на ту, что папе его служит. Только эта темнее и глаза у неё чернее, свирепее.       — Нет... Нет! — омега вскрикивает, резко распахивая глаза. В комнате холод страшный застыл, а в темных углах силуэты мерещатся. Тьяго подрывает с кровати, направляясь в сторону кухни. Как он попадает в странную комнату в темном коридоре — не знает. Зеркало, что в дальнем углу стоит — манит, зовёт. Плотная ткань вниз летит, а в отражении Тьяго стоит, но другой Тьяго. Взгляд морозный, что сам омега отпрыгивает. Волосы белее снега, на плечах накидка из белой шерсти покоится, а в руках что-то на трость похожее. Тот самый посох. Только ледяной сиренью увитый. Омега вздрагивает, но взгляд не отводит. Будто завороженный за собой в отражении следит. Его губ оскал касается, а глаза вспыхивают. Омега окрик с коридора слышит, разворачиваясь на пятках и покидая комнату.       — Встречай, Сельвадория, нового зимнего правит... — голос эхом разносится и меркнет. Зеркало вспыхивает, трескается в углу, а из него сова вылетает. Она садится на приоткрытую дверь, переводят взгляд на свечение в зеркале, что вспыхнуло и потухло вмиг, будто ставя точку на прошлом, знаменуя новую эру. Эру Чон Тьяго. Эру зимнего короля.