Малолетка

      Мягкие руки Аннет, резкий аромат увлажняющего крема которых заставляет поморщиться, обнимают за плечи, периодически поднимаясь к волосам, успокаивающе скользя по ним вместе с вылетающим неразборчивым шепотом. Почти не вижу ступеней, с трудом поднимаю ноги, но не спотыкаюсь о некрепко прибитый к лестнице ковер — даже радуюсь своему крохотному успеху, но мыльная пелена перед глазами не позволяет забыться. Перемещение с коридора на второй этаж, вероятно, в мою комнату, не кажется логичным действием, однако не могу противиться напору тети, что в данный момент пытается взять контроль над моими эмоциями и телом. В принципе, мне все равно, где именно предаваться нахлынувшей лавиной истерике. Хотя на кровати, конечно, мягче.       Злюсь. За то, что не смогла сдержать себя в руках, хотя обещала, что буду равнодушной к прошлому. За то, что сорвалась. За то, что пошла на поводу у чего-то, что старательно вычищала из себя тренировками, прогулками и белым шумом. План был таким простым, но я не справилась с единственным обширным пунктом — стереть все, забыть чувства и все, что связывало. Потерять те дни. Сделать вид, что их не было.       Да что со мной не так?       До некоторых событий я, признаться, никогда не умела сдерживать переживания, они всегда читались на моем лице, словно на странице книги, но мне начало казаться, что это в прошлом. Вечно улыбающаяся и позитивная Агата Харрис — прекрасная маска, в которую поверили все, кроме Тори, но и та не спешила выключать мой защитный механизм. Но как быть такой, если он каждую чертову секунду подсознание воспроизводит на заднем плане его голос? Как, если ложась в постель, я чувствую его запах?       Сохранять самообладание во время таких пыток почти невозможно. И, видно, воображаемая плотина наконец прорвалась. Придется восстанавливать. Иначе никак. Иначе лишу себя жизни, не слившейся с призраком Александра.       Горящие щеки, что раскаляются с каждой вытекающей слезой, начинают болеть, ухудшая и без того непонятное и болезненное ощущение внутри черепной коробки. Грудь тяжело вздымается от порывистых вздохов.       Отчего-то становится стыдно перед Аннет.       Отвлекаюсь от тревожных мыслей, с приятным удивлением замечая, что начинаю успокаиваться, когда дверь моей комнаты отворяется. Внутренняя перегородка затягивается, уменьшая образовавшуюся от сдающих нервов дыру. И, садясь на кровать почти против воли, понимаю, что жалею обо всем случившемся внизу: из-за меня Аннет теперь волнуется, а я проснусь с опухшими глазами, что придут в норму только через день.       — Что сделал Оливер? — сев рядом, с нажимом спрашивает тетя, явно представляющая более катастрофичную ситуацию, чем есть на самом деле. Масштабы моей личной шекспировской трагедии ей тоже не понравятся, но, вероятно, сотрут все излишние переживания, подарив не беспочвенную ненависть к объекту моих слез.       С тяжелым гортанным вздохом откидываюсь на подушки, кладя одну из них поверх лица. Почему нельзя вернуться к этому разговору в две тысячи восемьсотом году, когда Землю уничтожит неизвестный космический объект или пластик? Мне трудно изливать чувства Аннет, тем более про того, кто, по ее мнению, мне не подходит по целому миллиону причин.       Теперь я разделяю ее позицию. А может, и всегда разделяла. Да, именно так.       А поэтому позволяю себе, без подготовки, окатить всем, что приходит на ум:       — Александр никогда не говорил, что будет со мной, — глаза Аннет пугающе округляются. — Он спрашивал только о моем желании следовать в его объятия, несмотря на все отягощающие наши отношения детали, и я это знала, тетушка, — не могу понять, что она думает, поэтому продолжаю говорить быстро и не совсем четко: — но я не могу с этим смириться.       дописать разговор                            

***

      утро, завтрак, Аннет дает добро на поездку в Ливерпуль вместе с Тори

***

      Скрип и последующие звуки разливающейся по керамике нетронутой теплотой воды, разносящиеся по облицованной плиткой ванной комнате, бодрят в столь ранний час намного лучше кофе, смешанного с половиной банки энергетика. Более (после окончания выпускных экзаменов) не травлюсь подобными химическими напитками, но и без того чувствую себя разбитой и совершенным неспособной к жизни. Оледеневший, по собственным ощущениям, пол не прибавляет уверенности в приятном времяпрепровождении в следующие несколько минут принятия душа. Только протянутая к льющемуся потоку рука разбавляет серое и ужасное утро — подушечек пальцев аккуратно касается горячая струя, заставляя чувствовать разницу температур в сравнении со всем остальным телом. Зевнув, с оправдавшейся надеждой не выпустить изо рта пар, скидываю к ногам мягкое некогда белое, — а теперь серое — полотенце и отвожу его в сторону, подхватив пальцами на ногах. Ощущая волну мурашек, вызванную ознобом, спешу оказаться внутри нагретой душевой кабины, погружая кожу от головы до пят в ожидаемую негу.       Пока пытаюсь привести себя в чувства после утомительной поездки, начинаю слышать за стенкой достаточно громкую музыку со стороны спальной комнаты, одноместные кровати в которой не разделены даже тумбочкой, — я люблю проводить время с подругой, но от излишнего отсутствия личных границ становится немного не по себе.       Но и мы здесь на одну ночь. Или на две, если не хватит времени разобраться с делами сегодня. Болезненными, сексуальными, ненормальными делами.       У меня нет четкого плана ко встрече. Я даже не знаю, собираюсь ставить точку или прилагать усилия для возвращения в свою жизнь разрушающего урагана. И то и то — унизительно с любых сторон. Однако у меня еще будет время поднять поднять себе самооценку у психиатра, номер которого попрошу у будущей одногруппницы, которая, вероятно, в пятнадцать уже переболела булимией и депрессией. Аннет дала мне шанс разобраться в себе и своих желаниях касательно человека, но не дала инструкцию к нему.