Малолетка

      Ровно четырнадцать дней и тридцать семь минут назад закончился последний выпускной экзамен. Странно (или совсем нет), что я вспоминаю, как ставлю точку на клетчатом распечатанном листе в час сорок пять пополудни, но совсем не могу воспроизвести в голове образ предыдущего из нескольких десятков платьев, что я примеряю уже порядка трех часов в студии какого-то дизайнера, имя которого мне ни о чем не говорит, у которого определенно присутствует нездоровая тяга к пастельно-розовым тонам и стразам: стены и шторы будто кричат о нужде в избавлении от столь безвкусного, на мой скромный взгляд, оформления.       Тем не менее, развевающаяся легкость голубого платья мне приятна. Да. Напоминает плывущие по небу округлые облака с вкраплениями сероватых деталей в ясный солнечный день, не предвещающий и капли дождя.       За пределами этого проветриваемого, к моему счастью, помещения как раз такая погода.       И от мыслей о прекрасном летнем дне я чувствую, как к глотке пробирается наскоро съеденный сладкий бутерброд и черный чай с порезанной кубиком долькой лимона.       Я так устала.       И меня так давно не покидает ощущение, словно что-то не так. Например, все.       Словно я должна быть где-то в другом месте. В другой жизни. С другими людьми.       Тошнота усиливается.       — Словно чего-то не хватает… — задумчиво тянет Аннет, обходя меня по кругу, скрестив руки на груди. От ее голоса паника внутри меня утихает. Поправляет очки и начинает заново, стараясь разглядеть любой изъян. Еще немного — и мне начнет казаться, что она специально решила помучить меня в это совершенно ленивое воскресенье. — Может, стоит посмотреть что-то с более глубоким вырезом?       — Нет-нет! — Себастьян срывается на крик, тут же замолкая под неодобрительным взглядом тетушки, — Аннет, дорогая, — смягчается, треугольником поднося ладони к носу, — это ведь выпускной бал старшей школы: ему присуща легкость, целомудренность и… эта ощутимая лишь моментами естественная, подлинная красота.       Есть в его словах что-то мотивирующее.       Кружусь на месте, приподнимая полы — если не надену каблуки, точно споткнусь. Пока Аннет снова начинает описывать Себастьяну какую-то неясную идею, возникшую в голове после ночной работы, спрыгиваю с округлой возвышенности посередине закрытого специально для специальных гостей магазина и аккуратно подкрадываюсь к черному рюкзаку из кожзама с несколькими приколотыми пушистыми брелоками на лямках. Оглядываюсь. Остаюсь незамеченной, ведь для меня сегодняшняя покупка не так важна, как для тетушки, а потому, путаясь во всевозможных внутренних карманах, радостно достаю телефон, гудящий от количества уведомлений.       Оливер. Тори. Оливер. Тори.       Закусываю ноготь большого пальца, задумываясь, диалог с кем лучше открыть сначала.       Оливер, сбивший меня в день моего признания Лиаму, оказался общительным, обаятельным и с действительно красивыми ягодицами, о которых Тори раздражающе жужжала мне до тех пор, пока не поняла, что у них с ним ничего не выйдет как у пары — они слишком подходят друг другу с дружеской стороны. И именно все перечисленные качества (особенный «плюс» составила, безусловно, его сексуальность) позволили ему достаточно быстро влиться в нашу поредевшую компанию — Лиам даже не пойдет на последний совместный вечер, сославшись на множество дел перед отъездом в соседний город. Общение быстро сходит на нет. И я, в периоды особой тоски, успокаиваю себя тем, что все идет так, как надо.       И Оливер… отлично справляется со всем тем, с чем раньше справлялся Лиам.       Он так мил, весел. Зрачки его становятся удивительно большими, когда я ловлю на себе его взгляд.       И сегодня в семь сорок пять мы собираемся на первое свидание. Вроде, он тоже согласен с тем, что я так называю нашу встречу.       Несмотря на то что он успел приобрести клеймо типичного популярного парня из сериалов Netflix, я могу увидеть то, что за то недолгое время, что Оливер находится в школе, он не ведет себя, как «гроза мокрых женских трусиков». Но он и не настолько пресен, как… Я не имею права сравнивать их с Лиамом.       Оливер… думаю, он — моя родственная душа.       Поэтому так волнительно. Поэтому хочется ускорить бесконечно текущие минуты до заветных семи часов сорока пяти минут.       Удостоверившись еще раз, что он берет билеты на последний ряд с комфортными мягкими подушками, входящими в прайс «VIP-кресел», я заказываю непосредственно в зал различные повышающие холестерин закуски, выключаю экран, решая не отвечать Тори на ее излишне эмоциональные рецензии о фильме, на который мы собираемся — не люблю спойлеры. И к тому же, я чувствую перед подругой вину. Пусть она не показывает, что так или иначе ее задевает новость о несостоявшихся отношениях, я знаю, что все так и есть.       — Агата, — Аннет успевает аккурат перед тем, как я начну съедать себя изнутри из-за очередных мыслей о своих неудачах. — Примерь прошлую модель для сравнения…       — Знаешь, — поправляю волосы, возвращаясь к тете, — мне кажется, это именно то, — делаю неполный поворот, — что нужно.

***

      — Я уезжаю в августе, — шепчу, наклонившись через подобие заниженного подлокотника, чтобы не сообщать информацию о поступлении всем остальным зрителям. После того, как заканчиваю шептать, откидываюсь обратно на подушку и подцепляю обильно залитый сырным соусом начос.       Из-за каких-то технических проблем, о которых уведомили лишь за час до начала сеанса, просмотр фильма перенесся на одиннадцать пятьдесят пять. Находиться в торговом центре после закрытия — странно. Но в этом есть что-то особенное.       Вряд ли дело в изменениях в планах. Вполне возможно, что Оливер так действует на меня.       К тому же, мои чувства остаются при мне, когда мы покидаем кинозал, с трудом помещая в руках остатки нашей еды. Мне бы хотелось повторить эту часть дня: расслабленную атмосферу, кое-что неловкое и смущающее, физическое ощущение сближения с кем-то хорошим.       Задерживаемся на этаже, оставаясь единственными людьми, что не спеша скользят по эскалатору. Сейчас мы словно в художественной картине. Сравнение, возможно, понятно сейчас только мне. Просто, это все выглядит так… Правильно.       Почти целуемся. Я почти чувствую вкус его губ на своих. Есть что-то в том, чтобы стать ближе именно сейчас, после приятного свидания, стоя на порядком опустевшей по сравнению с вечером парковке.       Подаюсь назад. Неосознанно. Не желая.       — Как-то прохладно, — откашливаюсь, не поднимая на Оливера глаз — он смущен больше меня, не хочу этого видеть.       — Подвезти? — на оголенное плечо ложится его горячая рука и чуть сжимает. Позже, когда выходим из здания, ладонь сменяется джинсовой курткой, что пропахла карамельным гелем для душа Оливера.       Что-то определенно не так. Никак не соображу.       — Ты мне нравишься, — на удивление, срывается с языка. Это абсолютная правда. Но…       Однако меня не покидает это ужасное «но». Достаточно давно.       Галантно тянет ручку со стороны пассажирского сидения на себя и запускает меня вовнутрь автомобиля, что пахнет чем-то новым.

***

      Я редко возвращалась домой заполночь (теперь я имею на это официальное разрешение), хотя бы потому, что не видела смысла лишать себя сна. Бодрствовать до, допустим, четырех утра, а потом забыться до обеда — потеря времени. Но сейчас, смотря на мерцающую вдалеке полосу, не погасшую от непрерывно работающих ночных огней, начинаю понимать романтику ночи.       Мне совсем не хочется в постель.       До этого такое было редким явлением. Лишь пара исключений…       Возможно, все дело в приливе эндорфина или зарождающейся влюбленности, барахтающейся на своих невесомых крыльях где-то в легких, заметно царапая их, но я подставляю лицо под освежающий ветер, от которого несколькими минутами ранее мне было до ужаса холодно, и понимаю, что дело вовсе не в этом.       В свободе.       Я ощущаю себя достаточно взрослой. Достаточно веселой.       Не знаю, что именно должна простить молодость. Однако точно уверена, что она не обойдет меня стороной.       Почему окно не может открыться еще больше, чем сейчас? Задыхаюсь.       Оливер начинает рассказывать что-то о прошлом месте его обучения, каких-то вечеринках с футбольной командой, что на выездах закупалась травкой, и немного о сложностях адаптации. Но несмотря на все это, по его словам, мало, что в этой жизни вызывает у него какие-либо сильные чувства. Ничто не впечатляет его так сильно, как это было лет в четырнадцать или пятнадцать, когда переходный возраст и юношеский максимализм проявляют себя в полной мере: вступление во взрослую жизнь, новые открытия, первый сексуальный опыт.       Отсутствие разнообразной жизни Оливер винит в несуществовании какой-либо цели: ему достается все с поразительной легкостью. Мало что в этой жизни вызывает у него какие-либо сильные чувства.       — А я что-то вызываю?       — Не представляешь, какой шторм поднимаешь во мне, — при ответе его уши краснеют. Но он все равно уверен в себе и своем успехе.       Мне не хочется, чтобы он замолкал — у него приятный голос и поставленная речь. Правда, она играет на фоне моих собственных размышлений, что рисуются после каждой новой темы.       Я так согласна с ним, что хочется испытать что-то новое, что у меня начинает колоть левый бок.       Прошу покататься по округе еще немного.       С Оливером спокойно. Отвлекает от мирского.       Продолжая нескончаемую дорогу, переходим от разговоров о бытовых вещах к воспоминаниям о детстве и чем-то забавном: например, до девяти лет Оливер не мог спать, если не поцелует своего кота в переднюю правую лапу пять раз.       Мне стало интересно, что послужило прекращением этого ритуала, но я побоялась сделать больно в случае, если это наведет на грустные мысли.       Мой разум сейчас так затуманен счастьем и постепенным решением проблем, что я больше не так задумываюсь о ходах наперед. Расслабилась до такой степени, что просто перестала думать, надеясь на внезапную благодать с неба. И я не хочу выходить из этого состояния. Без стресса жизнь не кажется страшной.       А на небе не видно ни одной звезды.       Небо теперь, к слову, другое. Для меня — искусственное. Без причины. С недавних пор.       Только теперь не важно. Фары освещают подъездную дорожку Бишоп-Мэнсона.       — Я не давлю, — Оливер заправляет мне прядь за ухо и наклоняет свое лицо в легком прищуре. Что-то…       — У нас может что-то получиться, — без причины тяжко оставаться рядом с ним, и я скоро целую его в щеку, не успевая насладиться моментом. Щелчок ремня безопасности, слишком сильно хлопнувшая дверь.       Несколько секунд, длящихся, как часы — и я на крыльце машу отъезжающему от поместья Оливеру.       Груз тут же падает на землю, но я ощущаю усталость, не подававшую признаков существования до этого. Входная дверь закрывается почти бесшумно.       Не выдерживаю.       Со злобы несильно бью чемодан Элизы, собирающейся уезжать уже через два дня в соседний город, в бок, чтобы он упал.       Слезы начинают потоком бежать лицу, пощипывая кожу подбородка.       От чего-то больно. Кажется, что сердце скоро совсем перестанет биться. Металлический привкус чувствуется во рту и его хочется сплюнуть, но я лишь криво улыбаюсь, поднимая голову к потолку.       Все мои опасения о том, что я вернусь к тревожащему «чему-то не тому» вырываются наружу, воплощаясь в образ человека, что оставил во мне невидимую дыру в виде всех наших слов и поцелуев.       Как поживаешь, исчезнувший со всех радаров Александр Нильсен? Не забыл еще ту, с кем стал совершенно чужим?