Четырехкрылая птица

Темные тучи грузно шествуют по небу, ускоряются, подбадриваемые негодником-лодосом, и на мраморный пол террасы сходят скопища мрака. Факелы не зажжены — чуждые и уродливые в ночи, они темными пятнами ложатся на гладкие белые стены. И лишь там, в очаге под куполом мироздания, где грузно свисает золотой шар — символ мира, яростно бьются друг с другом языки пламени. Очаг — их темница, джаханнам. Посмотри, Мурад. Посмотри, в кого ты превратился. Разве похож на повелителя мира этот человек, опьяненный вином и еле держащийся на ногах? Человек, что не смеет взглянуть себе в глаза, что скорее разобьет зеркало на тысячи осколков, чем признается в собственной слабости… О Аллах, кому же выпало оборонять наследие предков! На стол с нетронутыми яствами со звоном приземляется серебряный стакан. Бережно укрытые тьмой покои облетает прохлада с Босфора, пламя в камине вспыхивает с новой силой, и далекие всполохи на небесах порождают чудовищный грохот. Могучая, но ничтожно одинокая фигура в покоях вздыхает. В этом грохоте — агония мятежей. Столица стонет, кровоточит, больше не способная защищаться от мечей и булав. Грохот столь силен, что доходит до центра мира. Но разве разгонит тучи тот, кто не способен взглянуть в зеркало? Быть ли грешнику кадием? Взвесь свою душу, Мурад. Разорви кожу на груди, вонзи кинжал в нее и, пачкаясь в собственной крови, достань живое сердце, да положи его на весы правосудия. Какое оно? Большое, с кулак, отчаянно бьющееся и чистое, словно выловленное из самой реки Кавсар? Или же из полой груди ты достал пепел? Очнись же. Твое сердце уже в джаханнаме. Пути назад нет. Нет тебе и дороги в райские сады, не будешь ты вкушать плоды райских деревьев. Лишь древо заккум — то, что произрастает из корня геенны и чьи плоды гнилые и кипят в животе, подобно меди, — будет твоей пищей, лишь адская темница будет твоим домом. То пламя, что в очаге, и языки его — рабы Аллаха, погрязшие во грехах. Лишь Всевышний знает, сколько отмерено им биться, истязая друг друга мечами, сколько будут вкушать они плоды с дерева заккум. Но, когда это случится и суровый страж ада Малик отпустит их, измученные, они войдут в сады джанната, и воды из райских рек излечат их раны, шрамы затянутся. Вошедшие вкусят фрукты райских деревьев, вдохнут божественную прохладу, и польется со всех сторон шелест листвы. В вечном покое они будут блаженствовать среди райских садов, облаченные в изысканные одежды. Спутницы их — черноокие гурии, обитательницы джанната, и собственные жены — скрасят их быт. Умиротворяюще журчать будут воды четырех рек. А ты, Мурад? Как долго придется тебе страдать в джаханнаме, прежде чем откроются для тебя врата рая? Ни одна боль не заставит тебя отказаться от плена собственных мыслей. Для этого ты и забываешься вином, поэтому и не смотришь больше в зеркало. Всякий раз, смотря туда, ты видишь его тень. Он преследует тебя, наблюдает безмолвно, его холод подобен ветру с Босфора. Как ни пытайся изгнать его — он придет. Придет каждый раз, когда ты вздумаешь мечтать о том, что тебе не доступно. Ты не способен совладать ни с государством, ни с собственным сердцем. Твоя душа не сможет очиститься, ее не пустят в райские сады. Ни прекрасные юные девы-гурии, ни собственные жены не будут сопровождать тебя там. Ты замахнулся на то, что никогда тебе не принадлежало. Своими греховными мыслями ты приблизил собственный киямат, призвал из недр земли Даббат аль-арда. Тень преследует тебя, но на самом деле тень здесь — ты. Всего лишь блеклая тень своего отца, того, кто породил тебя и кто забрал у тебя все, чего ты когда-либо желал. И каждый раз, когда ты попытаешься оспорить это, правда будет бить тебя по лицу. Твоя участь — как то пламя в очаге, веками сгорать в пекле джаханнама. Как посмел ты, Мурад? Как посмел возжелать ту, что низвергла тебя из лона и вскормила молоком? Ту, что принадлежит другому даже после его смерти. Неужели ты впал в куфр и забыл, что возжелать чужое — харам? Ты жаден. Жаден до ее смеха, до ласки. Не будь твоих братьев, она бы посвятила жизнь лишь тебе. Лишь о тебе бы думала, лишь тебя обнимала, лишь ты вдыхал бы ее запах. Тот запах… Запах женщины. Он подобен цветущим розам, их лепесткам, плывущим по течению ветра, нежным и кроваво-красным. Но будь осторожен. Розы, чей запах она несет, растут на поле битвы. Произрастая из тел юных воинов, павших смертью храбрых, они выбираются на волю, разрывают их плоть. Шипы царапают мертвую кожу, но как же прекрасен цветок… Она — наложница султана Ахмета. Ублажавшая его, родившая ему восьмерых детей. Что заставило тебя покуситься на нее, Мурад? Запах женщины… Восхищало ли тебя то, как она защищала тебя и твоих братьев, как готова была вырвать свое сердце из груди? Восхищала ли тебя ее ярость, ее коварство, яд из шипов? Дочерна темные волосы и глаза, сияющие цветом поля битвы, нежная кожа рук, что ты целуешь в знак приветствия каждый день; прекрасное белое тело, навеки сокрытое для тебя и для каждого, кто посмеет поднять взгляд, возжелать его. Ты согрешил, когда впервые о ней подумал. Поддался желанию, что расцвело у тебя в груди и сдавило ее путами, отравило помыслы. В тот день… Кажется, в тот день над куполами дворца все так же гарцевали молнии. Но та гроза не могла сравниться с нынешней. Словно тучи, будучи отражением твоего мрачного настроя, сгущались над Стамбулом и намеревались обрушить на него свою ярость. Встань же, Мурад. Посмотри в зеркало. Разве пристало повелителю мира склоняться перед судьбой? Не бойся тени, ибо она — плод твоего воображения, сгусток зависти, что испытываешь ты к отцу, жалости к собственному положению. Разве не стал ты султаном? Не превзошел его силой? Превзойди же храбростью. Это государство, что отдал ты в руки Кёсем-султан, твое по праву. Ради тебя она боролась, вступила в сговор с шайтаном, мечом выбила этот путь. Он до сих пор окроплен кровью. Так очнись же, Мурад. Предатели-паши, строящие козни за твоей спиной, воины, ни во что тебя не ставящие, правители, посягающие на твои земли, — они все заплатят. Словно эти молнии, ты восторжествуешь в своем величии и затопишь кровью неверных великое государство! Праведный гнев воодушевит твоих подданных и устрашит предателей. Восстань, Мурад. Даббат аль-ард не придет — это ты зверем нагрянешь на эти земли, окрасишь в черный лица впавших в куфр, поддавшихся искушению. А растущие на поле битвы розы… Оставь их. Закрой в чулане, положи в сердце и никогда, никогда не доставай. Пусть горят в том пламени, что разбушевалось в очаге, гонимое ветром. Твоего отца здесь нет — есть лишь ты и Кёсем-султан. Но не думай о розах, когда берет она тебя за руку. Все мысли сгорят в чулане, а ты — ты грозой взмоешь в небеса и разразишься громом. Лодос, переворачивающий корабли, станет твоим поплечником. Встань же, посмотри ему в глаза. Подойди к парапету, обопрись на него и с высоты дворца взгляни на бушующую стихию, на мерцающие молнии, что приближаются к центру мира, на грохот, заглушающий молитвы шейхов. Этот грохот — твое правосудие. Грешнику не стать кадием, но разве посмеют назвать тебя грешником? Разве может тень Аллаха на земле устрашиться тени своего отца, разве может повелитель мира сдаться? Самые почтенные богословы не склоняются перед праведностью — лишь перед силой. И нет толка в райских садах, если вместо глаз, сияющих цветом поля битвы, смотреть на тебя будут иные, черные. Узри, Мурад. Небеса сгустились над дворцом. Эта гроза ввергает тебя в ужас, но лишь для того, дабы подать пример. Так же ты поступишь с каждым, чей путь разошелся с твоим. Ты — Даббат аль-ард, восставший из-под земли и опутанный красными розами. Ты разразишься гласом правосудия.