Четырехкрылая птица

«Повелитель…» Иногда, чтобы прозреть и увидеть суть вещей, нужно до дна испить горькую чашу познания. Не каждый имеет силу притронуться к ней, о падишах. Трусливый человек в ужасе оттолкнет оплетенную змеями чашу; боясь ослепнуть, не посмотрит в налитые янтарем глаза. Сильный духом же знает: в этих змеях — оживотворение, жизненное начало. И в янтарных глазах он увидит отражение своих. Горечь напитка подобна горечи существования, Мурад. Но пробуй его без страха. Ты ведь хочешь знать, куда текла река?

«Повелитель! Ну куда же вы?» — Разве так можно? Повелитель, вернитесь! — лебезит престарелый тучный паша, вознося руки к небу. Он неуклюже топчется на месте, будто пытаясь себя пересилить, но так и не решается броситься за юрким падишахом, чья макушка уже скрылась за липовой изгородью. — Ах, Кара Али, ах. Что же ты сделаешь с этим ребенком? — только и смеет пробурчать он себе под нос. Топот ног устремившихся за повелителем бостанджи отдаляется. Паша, грузно вздохнув напоследок, разворачивается и, перекатываясь с ноги на ногу, ступает во дворец. Ах, как же манит Мурада свобода! Стрелой проносится он мимо густо посаженных липок, тянущихся ввысь можжевельников, платанов и оплетенных диким виноградом арок, мимо утоляющих жажду хавузов и пестрых цветочных клумб. Отовсюду раздается щебет экзотических птиц. Шелест листвы, разбуженной ветром, смешивается с топотом детских ног. Сокрытые тенью изгороди, витиеватые каменные дорожки только и успевают мелькать перед его глазами, и небольшие ровные гальки отскакивают от подошвы его ботинок, пока он, изможденный блужданиями по садовому лабиринту, не останавливается прямо в щедро залитом лучами его центре. Юный падишах осматривает привычный, однако оттого не менее притягательный вид, и победно хмыкает. Он знает: зазнавшийся паша ни за что не ринулся бы вслед, иначе через пару мгновений его громоздкая туша нелепо распласталась бы посреди сада, вызвав смех у глупых наложниц, и старое сердце не вынесло бы позора. Впрочем, так ему и надо. Где это видано — указывать повелителю мира? Лицо Мурада, доселе не ничем омраченное, принимает гневливое выражение. Но в то время, как он начинает придумывать наказание, которого удостоился бы Али-паша, посмевший целый день мучить его изучением бумаг, прямо позади, в конце садового лабиринта, показываются вечно тенью следующие за ним бостанджи. Об этой напасти он подумать не успел. Юный падишах хмурится, в ярости сжимая челюсть. Будь он старше — непременно приказал бы им исчезнуть, оставить его одного. Но кто послушает его сейчас? Даже простые наложницы еле сдерживают улыбку, заслышав его недовольный голос. Все подданные обращаются с ним как с ребенком, неугомонным шехзаде, коим был он раньше. Невдомек им, что теперь он — повелитель мира, и что придет время, когда он спросит их за непочтение. Но есть и те, кто прекрасно это понимает и, напротив, пользуется его нерешительностью. Например — Али-паша. О, как бы желал Мурад расквитаться с ним за неуважение! Как бы желал он увидеть истинное повиновение в пронизанном страхом взгляде, насладиться его мольбами… При одной мысли об обезглавленном визире, потерянном и ползающем по полу, юный падишах еле сдерживает себя, дабы не залиться смехом. Впрочем, наскучившие ему за недели султанства бостанджи так никуда и не делись. Не придумав ничего лучше, кроме как вынудить верных слуг отступить, Мурад устремляется прямо на них. Придерживая грузный тюрбан, он подбегает к одному из бостанджи и вытаскивает из ножен ятаган. Оба воина растерянно переглядываются, и рука того, что остался без оружия, уже инстинктивно поднявшаяся, застывает в воздухе. — Я сказал оставить меня! — кричит Мурад, подпрыгивая с ятаганом в руках. Оружие слишком тяжелое, чтобы долго держать его, но падишах не сдается. Когда-нибудь ему придется стать великим воином, а значит, в его руках будет великое оружие. И пока подданные отказываются заменять его детский и нелепый меч на отточенную саблю, он не преминет воспользоваться любой возможностью. — А не то лишу головы! В то время как бостанджи стоят с открытыми ртами, он бросается прочь, вглубь сада. Главное — сбежать, позорно покинуть поле боя. Ведь что остается воину, когда противник могущественнее в сотни раз? Пасть в заведомо проигрышном бою, осесть на ватных ногах, глядя на свое отражение в налитых кровью глазах врага, слыть униженным его оскалом? Или же выждать момент? Валиде говорит, что порой даже шаху мира следует отступить, дабы вернуться и сокрушить противника возмездием. Мурад отступает. Мурад не уверен. Он клянется Аллахом, что хочет верить. Хочет верить, что это — та самая истина-горечь, истина-агония, о которой говорят ему старые учителя. Та истина, в которой с твердостью во взгляде уверяет его мать, когда они вечерами сидят в покоях, где сходятся все континенты и воссоединяются семь стихий. Под куполом, укрывающим центр мира. В камине тех покоев бешено пляшет пламя, а Мурад, слушая его треск, держит в руках обрамленную камнями книгу. На шершавых страницах расцветает священная вязь. Кёсем-султан, на лице которой успела осесть тень усталости, снисходительно улыбается и слушает сына, будучи, однако, погруженной в собственные мысли. Мысли не радостные, догадывается Мурад, когда слышит ее сдержанные высказывания о делах государства. Но он не сдается. С особой осторожностью перелистывая страницы, он делится своими рассуждениями с Кёсем-султан, и постепенно тень сходит с ее лица. Теперь она сама смотрит на пляшущее пламя — глаза в глаза, душа в душу. Труды великих мыслителей воссоздают в пламени не менее великие образы, и они вместе наблюдают, как восседающий на коне Искандер втаптывает в землю каменные мастабы. Мураду хочется верить. Хочется верить, что он поступил правильно, что его подданные не посмеют следовать за ним в этот цветастый лабиринт. Ведь если он — шах мира, то даже бостанджи не владеет своим ятаганом. И мысли эти питают его веру. По мышцам разливаются силы, сжимающая оружие рука крепнет. Дыхание восстанавливается. Впереди — лишь аллея из цветочных клумб. — Мурад? — вдруг раздается недоуменный возглас сбоку. Мурад растерянно оборачивается. Образы, вихрем проносившиеся в голове, оставляют там глухую пустоту. Отныне нет ни боя, ни разгорающегося пламени. Неподалеку, прямо возле куста белых роз, стоит Кёсем-султан в хотозе и накидке цвета изумрудов. Падишах заводит руку за спину. — Что случилось? Почему ты не у себя? — слегка прищурившись, тихо спрашивает валиде. Она осторожно подходит к сыну и оглядывает его, и цепкий взгляд тут же останавливается на руке. — Великий визирь должен был предоставить документы на утверждение, неужели ты справился так рано? Мурад прикусывает нижнюю губу. Видимо, в этот момент его рука слегка дрогает и ятаган являет свой отточенный клинок, потому что валиде мгновенно отзывает всех наложниц и подходит ближе. Кивнув на оружие за спиной падишаха, она одаряет его одним из своих огненных взглядов. — Что это? — требовательно вопрошает Кёсем-султан. Мурад разбито пожимает плечами. Скрываться больше не от кого, и он показывает ятаган матери. — Я забрал у бостанджи, валиде, — совсем уж подавленно шепчет он. Нахмурившаяся Кёсем слегка склоняет голову вправо и продолжает молча созерцать падишаха, словно ожидая, что он скажет что-то в свое оправдание. И он говорит. — Кара Али-паша не оставил мне выбора, валиде, — насупившись, резко выдает Мурад. — Я просил его продолжить занятия позже, сказал, что устал. Однако он не послушал. Неужели какой-то фирман важнее воли падишаха?! Кёсем-султан, доселе неподвижно стоявшая напротив сына, вдруг по-доброму усмехается. Взявшись за платье, она разворачивается и направляется в сторону своего сада, где Мурад любил любоваться ей, ухаживающей за цветами. Он следует за валиде, не понимая, что в его словах вызвало у нее улыбку. — Если мы казним каждого раба, что допускает такие оплошности, то кто же станет нам прислуживать, мой Мурад? — повернув голову к падишаху, спрашивает Кёсем. — Великий визирь хочет блага для нашего государства и честно выполняет свои обязанности. Эти документы важны для нас, Мурад. Тебе следовало бы вернуться к их утверждению. — Но валиде… — опомнившись, пытается оспорить ее Мурад. — Я его падишах! Как он смеет меня не слушаться? Не вы ли говорили… говорили, что рабы осмелились ослушаться султана Османа и растерзали его? Я должен стать сильным. На этих словах Кёсем замирает. Она довольно долго молчит, устремив взгляд в другой конец садового лабиринта, пока не замечает стоящие там две фигуры бостанджи. Жестом приказав им оставаться на месте, она наконец поворачивается к падишаху. — Мой Мурад, — начинает Кёсем, положив руку на ему плечо. — Не ты ли вчера держал в руках труд Макиавелли? Юный падишах, прильнув к коснувшейся его руке, растерянно кивает. Они ужинали в главных покоях, и он решил поделиться мыслями о прочитанном труде. В камине все так же плясало пламя, и Мурад, рассказывая о запутанных суждениях почившего веком ранее мыслителя, рисовал в своем изображении образ того, кем должен стать. — «Благоразумие — одна из добродетелей», — мягко улыбается валиде, сжав руку на плече Мурада. — Безусловно, падишаху должны подчиняться. Но и падишах обязан следовать предписаниям. Это государство досталось нам в трудное время, мой Мурад, и каждый миг отныне на счету. Дабы навести порядок, осчастливить народ и обезопасить свой султанат, тебе следует позаботиться об этих решениях. Опечаленный словами матери, падишах лишь кивает, однако все его нутро неожиданно противится. О каком порядке, о каком народе говорит валиде? О том, что линчевал брата Османа? О том, что сравнял с землей шаха мира? Мурад клянется Аллахом: он хочет верить ей. Однако — не получается. Он собирается возразить валиде, как вдруг та, подавляя особо тяжелый вздох, говорит: — Сынок, я знаю, тебе нелегко. Ты многое пережил и после стольких потрясений хочешь вернуться в беззаботную пору, как твои братья-шехзаде. Я понимаю, — кивает она, и — удивленно подмечает Мурад — даже ее глаза улыбаются ему. Теплая ладонь перемещается на его щеку и поглаживает. — Конечно, ты — падишах мира, мой лев. Однако в силу твоего возраста не все подданные смогли привыкнуть к этому. Заставить их поверить в тебя под силу лишь тебе самому. Пока ты держишь ятаган твоего бостанджи в руках, — Кёсем кивает на оружие, что Мурад все еще сжимает в левой руке, — ты не сможешь возвыситься в их глазах. Пока ты сбегаешь от важных решений — тем более. Даже подчиняясь тебе, они будут опасаться не твоего гнева, а гнева твоих подданных. Чтобы изменить это, ты станешь благоразумен.

ты ведь хочешь знать, куда текла река?

«Ты спрячешь украденное бедствиями и горем детство, как делает каждый под этими куполами. Будешь оберегать свою боль, будешь носить ее словно щит. Ты станешь сильным, Мурад, и покажешь, на что способен, своим подданным. А я, — добавляет валиде, поглаживая его плечи, — я всегда буду рядом».

Река текла к морю, Мурад. Теперь ты вспомнил? Словно все реки этого мира, ты стремился к ней. К объятьям, что усмиряли твой гнев, к смеху, благоухающим темным локонам. Словно в воды священной Кавсар, ты окунался в ее спокойствие. Ваши пути никогда не пролегали рядом. Твоя сила — в ярости, жестокости правосудия. Ты узнал это в тот день, когда увидел, как чернь и безродные псы-янычары измывались над ханом ханов. Твоей валиде не понять, однако она здесь, рядом, ты видишь? Видишь, как она успокаивает тебя, как ударяется оземь сверкающий клинок ятагана, как твои — еще детские — руки заключают ее в объятья? Когда гнев захлестнет тебя снова, она придет и обнимет, ведь правда? Реки текут в ее воды. Ты испил чашу, Мурад, однако все так же далек от истины. Ты знаешь о ней все и не знаешь ничего. Не знаешь, что скрывается за ее словами, как прочен ее щит из боли. Она знает, как прочен твой. Эта женщина — та, что указывает путь, самая любимая. Кёсем. Вождь стаи. Так как же ее звали?