Четырехкрылая птица

Эхо его неспешных шагов разносится по золотому пути грохотом бомбард. Все звуки отныне неважны — они заглушены шумом мысли. Топот стражи кажется тихим по сравнению с рыком внутреннего зверя и стенаниями невинных, чьей кровью теперь измазаны мощные стены. Этот дворец — лишь преисподняя, возвеличенная там, где сходятся Мраморное море и Золотой рог. Последнее пристанище для потерянных и сломленных. Мурад обреченно оглядывает окруживших его, подобно пляшущим у огня мотылькам, стражников, однако ни один из сосредоточенных взглядов не кажется ему преданным. Вооруженные отточенными саблями, бостанджи растерянно поглядывают по сторонам, словно опасаясь, что по тусклым коридорам уже ступают голодные псы. Мурад усмехается. До него доносится приглушенный крик мятежников. — Повелитель, — одновременно слышится голос верного Силахтара. Мурад разворачивается и приказывает бостанджи остановиться. К нему спешит крепко сжимающий оружие хранитель покоев. — Мустафа, — недоуменно произносит Мурад. Весь вид друга сквозит отчаянием, но вместе с тем, как часто бывает в подобные моменты, твердой решимостью. — Повелитель, — кланяется Силахтар. — Только что мятежники пытались отпереть главные ворота. Четверть стражи перебита, — громко говорит он, и Мурад не замечает, как пошатывается. Мерзкий, липкий ужас ползет по его нутру. Сам того не осознавая, он разжимает кулаки, и мелкая дрожь сотрясает сильное тело. Кровавые сцены из детства наполняют реку искалеченного разума. Султан Осман. Повелитель мира, униженный своими рабами. Мурад никогда не забудет. Он часто слышал об аль-Адле — абсолютной справедливости. Слышал, что ее не постичь, не учуять и полному смирения разуму всегда остается лишь надеяться на милость. Но разум Мурада никогда не был покорным. Вся его суть противилась повиновению, словно в его позвонки вонзили раскаленный штырь, не дающий склонять голову. И однажды Мурад усомнился. Усомнился в этой справедливости, когда клыкастые твари истязали шаха мира, когда шум обезумевшей толпы разнесся по всей империи. Где же аль-Адль? Где был тот абсолют, когда пес Давут уродовал достоинство падишаха, когда совсем еще мальчишка, задыхаясь в мольбах и стенаниях, покидал грязный мир? Когда удавка сжимала тонкую шею. «Всевышний забрал его в лучший из миров», — равнодушно промолвит облаченная в темное Кёсем-султан, стоя в султанской усыпальнице и держа Мурада за руку. «Почему путь в него проложен через боль?» — чуть не вырвется у Мурада, когда он высвободит руку из плена матери. — Повелитель, — почти шепчет Силахтар, приблизив свое лицо к Мураду. — Что прикажете делать? Эти слова отрезвляют его. Он вдруг вспоминает, что направлялся в сторону двора янычар, дабы переговорить с бостанджи-баши. Вспоминает, насколько сильно его желание положить конец смуте, которая всю зиму держала империю в страхе. Но какой ценой? Будет ли Мурад готов отдать еще десяток верных людей, чтобы успокоить сипах на пару недель, пока вечный голод по крови снова не заставит их разинуть слюнявые пасти? Несколько месяцев назад он выдал головы своих лучших визирей, только чтобы армия не ворвалась во дворец. Это было определенно не то, о чем Мурад мечтал еще осенью. С тех самых пор, как необъяснимо опасный образ явился к нему в грозу, он не смог позабыть о нем. Каждый раз, когда над дворцом нависала опасность и осмелевшие бунтовщики угрожали султанату, Мурад вспоминал о штормовом дыхании и дрожи земли, о том, как разверзлась твердь под натиском громадных копыт. И тем уверенней он готовился взять власть в свои руки. Он знал, что мятежники преклонятся лишь тогда, когда столкнутся с силой, способной их раздавить, как муравьев. Эта сила — сила правосудия, данная ему с рождением. Вместе с преданным Мусой он планировал реформы, мечтал о завоеваниях. Неизменным атрибутом султанских покоев стала карта Средиземноморья, по рекам которой плыли османские галеры, а по суше — шагали орты янычар. Но теперь… Мурад давит не успевший зародиться вздох. Они не успели. Враги оказались куда дальновиднее. Мурад был уверен: бунтовщики не могли действовать столь слаженно без покровительства визирей. Однако вычислить предателей оказалось не так-то просто. Как только ему показалось, что он был близок к истине, началось очередное восстание. И на этот раз оно дошло до дворца. Мурад зарекался, клялся, что не потеряет своего Мусу. Однако сейчас по его правую руку пусто, а впереди — лишь главные ворота и двор янычар, наполненный разъяренными воинами. Эти ворота отделяют его от Фирауна. Мусы больше нет: зимой мятежники разорвали его на тысячи кусков вместе с преданными советниками. Мурад хотел спрятать друга, велел тому уехать из столицы, но не вышло. Смерть Мусы расчистила путь Фирауну Мурада. В тот осенний вечер гроза показала ему правильный путь. Молнии, распускающиеся подобно бутонам тюльпанов на иссиня-черном небосводе, выпустили из недр земли монстра. Мурад даже прекратил гулянья: отныне по ночам в его покоях не звучала музыка, а день был как никогда ясен. Включаясь в государственные дела, он и Муса вели беседы на важные темы и принимали пашей. Но было слишком поздно. Вспыхнуло восстание, которое положило конец надеждам Мурада и воззвало к его тайным страхам. Неужели он должен поддаться им и в этот раз? Так ли страшен для него гнев толпы? Пусть Мурад не настолько велик, как Даббат аль-ард, пусть его дыхание не призывает шторм, а клыки — не разрывают грешные тела на части, но там, внутри, все еще темнится мятежный дух. Дух мальчишки, который клялся установить порядок и забрать тяжкий груз с плеч матери. «Ты станешь сильным, Мурад, и покажешь, на что способен, своим подданным», — проносится у него в голове далекий голос Кёсем-султан. Этот голос соткан из забытой Мурадом нежности и до смешного наивной веры в будущее. Но именно этого голоса не хватало, чтобы наконец решиться. Мурад успокаивает дрожь и сжимает руку в кулак. Какое-то неизведанное чувство свободы наполняет его, и он, подняв взгляд на Силахтара, кладет вторую руку на крепкое плечо. Наверное, в изумрудных глазах загорается пламя, потому что друг со смесью удивления и гордости смотрит в ответ, как будто старается постичь то, что никогда не сможет. Мурад стискивает зубы, и раскатистый, не похожий ни на человеческий, ни на животный рык вырывается из мощной груди. — Я выйду к ним лично. Пораженный чужой решимостью, Силахтар лишь покорно кивает. Дубовые двери медленно отворяются. Слуги облепляют Мурада, надевают на него белый тюрбан, а он глупо таращится в одну точку. Кажется, кто-то дышит ему в спину? ***

Снова туман, Мурад. Эти голоса — мгла, сосредоточение бессилия у твоих ног. Не слушай их, ибо они вновь пытаются совладать с тобой, воззвать к милосердию. Будь они сильнее, неужели так же умоляли бы и пресмыкались? Сильные не пощадят, растопчут тебя, как растоптали твоего брата Османа. Не щади и ты.

— Подлый пес! — срывается на крик Мурад, грозя пальцем ползающему у него в ногах Топалу-паше. — Как ты мог вступить в сговор с бунтовщиками, как мог предать меня и мою династию?! Двор янычар наполнен склонившими головы сипахами, явно не ожидавшими, что падишах прознает о их связи с великим визирем. Их предводитель исподлобья поглядывает то на Мурада, то на громадную позолоченную булаву, что с трудом вынесли стражники. Опасное предчувствие не дает ему сглотнуть. — Повелитель… повелитель, — лепечет Топал-паша, поправляя съехавший тюрбан. — Это все клевета, даю вам слово! Я ни за что не предам вас! Да, я встречался с сипахами! Но лишь для того, чтобы просить их сдаться! Мурад победно ухмыляется. — Слово он дает… — заискивающе повторяет за пашой он. — Разве стоит чего-то твое слово, предатель?! Заговорщики лично выдали мне тебя, когда я приставил свой меч к их горлу! — последние слова он выплевывает нахалу в лицо, довольно щурясь и наблюдая за первозданным страхом возмездия. На миг вокруг образуется абсолютная тишина, и только сильный ветер теребит полы кафтанов пораженных советников. Мурад прикрывает глаза.

Взгляни на их мрачные лица. Кольцо Сулеймана заклеймило их, отразило тьму их душ, вытащило лживую личину наружу. Теперь они выглядят иначе. Помнишь, раньше они не стыдились усмехаться тебе в лицо, обнажая острые ятаганы? Диктовали условия и, погружая в кровь невинных двор пред главными вратами, угрожали твоему султанату. Твои глаза налились яростью, о падишах. Так воздай по заслугам.

Обострившиеся чувства вновь улавливают чье-то тяжелое дыхание. Когда Мурад пытается открыть глаза — у него не получается. Вернее, он видит отнюдь не напуганное лицо Топала-паши и застывших, подобно чучелам из воска, сипахов. Перед ним простирается бескрайний ночной Стамбул, а небо угрожающе мерцает молниями. Мурад обнаруживает себя стоящим у входа на султанский балкон, прямо как той осенней ночью. Даже серебристый стакан по-прежнему лежит у парапета. Все выглядит настолько неправильным, невозможным, что Мурад непроизвольно морщится, но тут же в ужасе стекленеет, потому что вдалеке, у самого горизонта, небеса резко окрашиваются в кроваво-красный. И без того ураганный ветер начинает усиленно терзать одежду Мурада, да так, что он задумывается, уж не нарушен ли ход времени? Прислушавшись к собственному дыханию, Мурад удивленно замирает. Он не может дышать так отрывисто. Его сердце не может биться так часто. Это… неправильно. До Мурада доносится громкий треск. Кажется, что там, у кровавого горизонта, ломаются деревья и разваливаются дома, иначе как объяснить этот грохот? Мурад отчаянно вглядывается, старается понять, что за сила порождает разрушения, и в следующий момент пораженно замирает. Прямо из недр земли выбирается всесокрушающий зверь. Чудовище не походит ни на одно животное, известное Мураду. Его ветвистые рога настолько огромны, что задевают небосвод, а бычьи ноздри грозно раздуваются в унисон с порывами ветра. Оно выходит, оставляя за собой расколотую землю, и смотрит своими огромными зрачками прямо на Мурада. В них мечется что-то знакомое, что-то, чего Мурад не может не понять. Но вместо этого он смотрит на ноги зверя. От копыт до мощных бедер их оплетают колючие вьюны. Ошарашенный, Мурад поднимает свой взор на разинутую пасть. Похоже, внутри зверь полыхает, ибо в следующий миг Мурада обдает горячим дыханием. И он, как завороженный, послушно вглядывается в чужие глаза. Там, словно палящий эфир, словно плавящееся золото, — плещется правосудие. «Киямат начался», — вдруг думается Мураду, пока он, со слезящимися от яркого света глазами, смотрит на возвышающегося до небес Даббат аль-арда. Тот давит его взглядом, но так, что при этом его морда ничего не выражает. И Мурад не выдерживает. Он грубо трет кулаками глаза, желая заглушить ужасную боль, такую, как будто он без малого четверть часа смотрел на солнце не отрываясь. И когда он заканчивает, то удивленно подмечает, что глаза Даббат аль-арда приобретают человеческий вид. Такие же зеленые и осмысленные, как у самого Мурада, они продолжают упорно смотреть вперед. Приглядевшись, он осознает, что вьющееся растение, облепившее зверя, является не чем иным, как плетистой розой. Знакомый запах ветром передается прямо к балкону. Мурад следит за тем, как Даббат аль-ард в животной манере склоняет голову набок. Теперь, когда в эти глаза можно смотреть без вреда собственным, прочесть их послание намного легче. И Мурад видит: без намека на всякое беспристрастие, там кипит праведный гнев. Отчего-то он знает, что в его глазах творится то же самое. Словно очнувшись ото сна, он медленно осознает себя заново. Вот впереди стоят притихшие сипахи, сбоку — воровато поглядывающие то на султана, то на Топала-пашу визири. Даже неугомонный Эвлия-челеби отложил свой дневник и взволнованно взирает на разыгравшуюся перед ним сцену. Мурад облегченно выдыхает. Кажется, не прошло и мгновения с тех пор, как он оказался в плену своих мыслей. «Киямат начался», — беззвучно повторяет он и поворачивает голову туда, где ждет его булава. Хватаясь пальцами за стержень и с легкостью поднимая оружие, он бросает хищный взгляд на взмахивающего пухлыми руками Топала-пашу. Его мольбы не слышны Мураду — он заносит булаву над головой бывшего визиря и с почти что победным кличем сносит ее одним ударом. Яблоко булавы пробивает череп, и алая кровь заливает мрамор прямо перед носом у ошарашенных сипахов. Мурад еще долго смотрит на то, как глупое лицо Топала-паши утопает в луже его собственной крови, пока не поднимает булаву вверх, готовясь произнести речь. Воины боятся взглянуть на него лишний раз. Отныне ни один предатель не посмеет выступить против истинного владельца османских земель: Мурад не позволит помыкать собой, как это было с покойным братом Османом или безумцем Мустафой. Правила установил сильнейший. Правосудие — свершилось. Мурад надеется, что это чувство справедливости довольно растекается по его нутру, когда он смотрит на размозженную голову визиря. Надеется, что отныне не посмеет оступиться, показать слабину, что сможет разделаться со всеми тиранами, годами терзавшими его владения. Теперь нет пути назад. Он отомстит каждому, кто посмел мешать его имя с грязью, кто заставил его выдать Мусу-челеби, кто устрашал его семью. Он знает. А в то время, пока Мурад внимательно оглядывает повторно склонившихся перед ним сипахов, Хаджи-ага семенит по коридорам гарема, чтобы сообщить своей госпоже нерадостные вести…