Четырехкрылая птица

— Повелитель, уже поздно. С вашего позволения. Из полудремы его вытягивает тихий голос Мусы, и от неожиданности он выпускает уместившийся в руке стакан. Тот катится по полу и ударяется о парапет балкона. По ушам бьют резкие звуки, а яства перед глазами двоятся, и Мурад, желая избавиться от неприятных ощущений, отчаянно мотает головой. Наконец он поднимает взгляд на Мусу. Преданный паж ожидает ответа, послушно сложив руки перед собой. Мурад чувствует, что не способен вымолвить и слова. Будто ком застрял в его горле, а масла в огонь подливает противный писк в ушах, привычно настигающий его после продолжительных застолий. Дабы не выглядеть совсем уж беспомощным, падишах сжимает челюсть и кивает, жестом указывая на проход в покои. Муса, словно это не он опустошил целый кувшин вина часом ранее, стремительно направляется к выходу. Мурад остается один. Лишь усилием воли удается ему встать: непослушные ноги сразу подкашиваются, а кругом нет ничего, за что он мог бы ухватиться. Когда звон в ушах затихает, Мурад обнаруживает, что вокруг слишком тихо. Ни ночные птицы, ни шарканье ног бостанджи, сменяющих караул, не могут ворваться в эту удушающую тишину, как будто этот мир недостаточно полон, как будто в нем чего-то недостает. Чего — Мураду не понять. Словно пытаясь убедиться в том, что не сошел с ума, он пристально вглядывается в простирающийся вдалеке город, но потухшие его огни не говорят ни слова. Замерев в ожидании чего-то непостижимого, природа укрывает ночной пеленой весь центр мира. Ах, Мурад. У тех, кто вечно бежит, разрываются легкие. До каких пор ты будешь бежать от своей души? Разве не знаешь ты, что воину не пристало отступать, что бесстрашие гимном разливается под белыми ребрами? Загнанный в угол зверь не сдается. Помни: лучше пасть в заведомо проигрышном бою, осесть на ватных ногах, глядя на свое отражение в налитых кровью глазах врага, слыть униженным его оскалом, чем позорно покинуть поле боя. Неужели не увидел ты гнев стихии, неужели грохот небес не научил тебя, не показал верный путь? Или же ты продолжишь забываться вином да грезить о той, что твоей не будет? Ты смешон. Своими выходками ты дошел до того, что пал не только в ее глазах, но и в глазах твоих подданных. А может, это и было твоим желаньем? — Нет, — срывается на шепот он, — тяжело опираясь на гладкую колонну. — Я не желал… Я хотел быть сильным правителем. Верно. Когда-то давно — в те времена даже тюрбан был тебе велик — и ты, и она еще верили в то, что из тебя выйдет толковый падишах. Вели беседы у камина, отрывали от сердца и делились друг с другом самыми тяжкими думами. Однако ты все испортил. В тот день, когда впустил в голову богопротивные мысли, когда, дабы успокоить мятежную душу, ощутил дурманящий вкус вина. Разве помогло? Что бы ты ни делал, как бы ни старался утолить жажду, ночью она возвращается. Ты отгородился, отстроил самую прочную из стен, столь отчаянно хотел забываться в застольях с фаворитами, безумных играх, но посмотри… Посмотри, как одинок ты ночью. Твое сердце обнажено перед ее могуществом. И единственное, чего оно желает, — быть вверенным Кёсем-султан. Мурад, резко выдыхая, заставляет себя оторваться от созерцания столицы. В последний раз взглянув на возвышающиеся над миром купол Галатской башни, он разворачивается и медленно, дабы не упасть, ступает в покои. Однако подводят его не собственные ноги. Едва уловимая дрожь земли настигает его, как только он доходит до письменного стола. Деревянные фигурки, стоящие на расположенной посреди него карте, покачиваются и падают одна за другой, подобно пораженным воинам. Неведомый ранее трепет зарождается внутри Мурада. Еще не понимая зачем, он кладет руку себе на грудь, и дрожь, словно ожидая этого мгновения, поднимается по его телу, проникает под ребра, прокатывается по нутру. Тихая звездная ночь сменяется мраком. Тени нисходят, исчезают с поверхностей, даже малейшие проблески не попадают на предметы. Мурад не понимает, почему слуги убрали все подсвечники, не понимает, почему на стенах — ни одного светильника. Золотой шар земли, обычно величественно свисавший с центрального купола мироздания, сейчас трусливо покачивается. «Лодос», — доносится до Мурада его же голос, непривычно напуганный — бледная тень себя, — прежде чем дворец сотрясает особо мощный удар. Удар такой силы, будто, как и два века назад, город терзает сама Базилика. Стены ходят ходуном, ворох бумаг слетает со стола и кружится в воздухе, а Мурад… Мурад чувствует, как на него и на весь мир следом ложится чья-то тень. Глаза — он отчего-то знает — цвета горящей сажи, настолько огромные, что могут охватить и обозреть весь мир, прожигают взглядом спину. Мурад чувствует чужое дыхание. Это оно, непременно оно — дыхание предзнаменования, дыхание гибели — вместе с лодосом поднимает баштарды. «Что же ты такое?» — задается вопросом падишах. Закрыв глаза, он судорожно вдыхает штормовой воздух, да так, чтобы не только он, но и сбежавший дух наполнил все его естество. Готовясь встретиться лицом к лицу с тенью, Мурад поворачивает голову назад, к бушующему проливу, к дымящемуся городу. К полыхающим небесам. Прямо из недр земли выбирается всесокрушающий зверь. — Повелитель! Из полудремы его вытягивает тихий голос Мусы, и от неожиданности падишах выпускает уместившийся в руке стакан. Тот катится по полу и ударяется о парапет балкона. По ушам бьют резкие звуки, а яства перед глазами двоятся, и Мурад, желая избавиться от неприятных ощущений, отчаянно мотает головой. — Муса? — потерянно озираясь, говорит Мурад. — Повелитель, — уже с тревогой в голосе повторяет преданный паж, стоящий рядом. Значит, ничего этого не было: ни дрожи, ни ветра… Взгляд Мурада цепляется за вновь сгустившиеся над дворцом тучи. Неужели буйство стихии на сегодня не окончено? — Который час, Муса? — спрашивает Мурад, поднимаясь, поддерживаемый рукой пажа. — Далеко за полночь, — отвечает тот. — Завтра предстоит посетить Диван, ваша валиде передала необходимые документы. Утром вам следует изучить их и… Мурад закатывает глаза. — Довольно, Муса. Можешь идти. Не обращая внимания на застывшего в недоумении пажа, Мурад расстегивает воротник кафтана и подходит к мраморным перилам. Он долго и сперва напряженно взирает на спящий Стамбул, но потом чувствует, как к нему возвращается спокойствие. Что все это значит? Почему его вдруг постиг такой странный сон? Мурад даже не решился бы назвать его кошмаром. Словно в этом взгляде, в этом дыхании, которое Мурад, накрытый огромной тенью, почувствовал, он нечто узнал… Даббат аль-ард. Тот, кем нужно стать. Правосудием. На мгновение Мураду кажется, что он готов быть заклейменным кольцом Соломона, только бы увидеть его воочию. «Ваша валиде передала необходимые документы», — вдруг врезается в его разум голос Мусы. Мурад поворачивается, надеясь увидеть пажа здесь, однако, видимо, тот послушался его приказа и ушел к себе. Мурад всего-то хотел спросить, приходила ли Кёсем-султан в покои, могла ли увидеть его таким — предающимся целыми днями вину и смеющимся над грязными шутками слуг. Разумом Мурад понимает, что, скорее всего, валиде прислала сюда Хаджи-агу и не стала свидетельницей его застолья, но сама возможность подобного неожиданно бросает Мурада в жар. Стыд за себя, за свое ничтожное положение охватывает все его существо и заставляет густо краснеть. «Будто валиде не знает, чем ты занимаешься, — нашептывает, ухудшая и без того плачевное состояние Мурада, его внутренний голос. — Ты сам стал причиной этого разлада. Ты и твои пороки». Мурад давит горькую усмешку. В это же время к нему возвращаются давние ощущения. Может ли он хоть на каплю приблизиться к тому зверю, что нарисовало его воображение, вдохновленное одним из хадисов? Может ли стать Даббат аль-ардом? Или же сегодняшняя гроза навеяла подобные мысли случайно? Мурад помнит. Помнит, как в детстве мечтал стать могущественным правителем, снять ношу с плеч Кёсем-султан, как чудным образом в нем совмещались усердие в учебе и детская шалость. Он не мог растерять это. Что-то… что-то в нем оставалось. Что-то, не отнятое жестокими играми и напитками. Он давно не виделся с Кёсем-султан. То ли она потеряла всякую надежду и не желала лицезреть его в таком положении, то ли он избегал ее, а заодно и греховных мыслей. Однако, быть может, оставался шанс все исправить? Быть может, Мурад еще способен восстановить свое имя в глазах валиде и подданных, стать Даббат аль-ардом для неверных? Тем более — когда рядом преданный Муса, готовый выслушать и поддержать любую, пусть самую безумную идею; Муса, с которым Мурад еще не так давно мечтал о газавате и воинской славе. Помнится, будучи мальчишками, они думали об Эреване, о том, как отобьют его у Сефи и ознаменуют новую эпоху османских завоеваний. Однако теперь Мурад тянул в болото и себя, и преданного пажа. До снега далеко, но холода уже наступают. А с ними — и волнения, оравы голодных псов, покушающихся на его султанат. Прежде, продолжай Мурад как ни в чем ни бывало раздольничать, он ничего бы не предпринял. Стены дворца защитили, укрыли бы его от взмахов оружий, и вскоре он продолжил бы игры в джирит да хождения по городским лавкам. Только вот каждый пушечный выстрел приближает стену к падению. Мурад знал это, но не вел ухом, с пренебрежением относился к несмелым советам пашей, однако что мешает ему прислушаться сейчас? Всевышний наградил его силой, достаточной для того, чтобы обуздать распоясавшихся бунтарей и взяточников. Быть может, пора взяться за то, с чем не справится никто, будь то великий визирь или валиде-регент? Лишь падишаху, тени Аллаха на земле, под силу усмирить мятежников и чернь, заставить их вспомнить, что такое рука султаната… Стать правосудием. Кто знает, может, еще не поздно повернуть все вспять. Замедлить время, что неизменно ускоряется перед кияматом. Перед Даббат аль-ардом.

Эй, падишах! Казнившие одного хана ханов казнят и другого, только дай им волю. Но и к ним однажды нагрянет Азраиль. И будет он следовать за твоим мечом, мечом, отсекающим головы! Голоса предателей, взывающих к милосердию, — не слушай их. Не слушай и не вздумай, ни за что не вздумай бежать от души. У тех, кто вечно бежит, разрываются легкие. Приди к ней, поцелуй руку, попроси благословения. Ее розы любовно опутают тебя, станут оружием, расцветут на поле битвы… Кромсай. Пусть не усомнятся в твоей власти кровавые тираны, алчные кадии и кумы-безбожники. Рядом с тобой есть те, кто готов за тебя умереть. Не потеряв Мусу — не останешься наедине с Фирауном.