Do you remember?

«Помнишь?..» Как много пыли и сладковатой ностальгии скрывалось в простых словах. Как много там было. В этом маленьком клочке пленки. В этом маленьком клочке пленки уместились узлы лучей, собранных с крыш, дождей и взглядов, в которых пряталась мысль, что это время безконечно, что оно никогда не закончится. Где-то среди улиц Лондона, утопающего в закатном солнце, где асфальт золотился от лучей, а теплый запах поздней весны полнил воздух, стояло две фигуры. Устало, со следами работы в глазах и на оружии, смотрели на солнце перед возвращением в департамент. Красноволосый с острозубой ухмылкой и со взглядом, что переводился то на солнце, то на своего напарника. Слепит. Плывет перед глазами пятнами, и тянет взгляд обратно. И второй, постоянно поправляющий секатором новые очки, и внимательно наблюдая, как золотой ореол скрывается за домами. Было время. Хорошее время, когда они остановливались посмотреть на солнце. Когда все имело золотой окрас. Со словами Грелля, что были всегда не к месту, с растрепанными волосами, он цеплялся к Уиллу, напоминая о том, насколько закат красив и что все это слишком романтично, чтобы идти с таким угрюмым лицом. Вызывая у того недовольство, но все же некую теплоту: такие моменты почему-то были радостными. Он был самим спокойствием, всегда осторожным и обходительным, но еще совсем не потрепанным жизнью и не брошенным лицом в серость. Он был молод. Он только сдал экзамен и, получив лицензию, ворвался в обыденность жнеца с напарником в лице Грелля. Не зная, что все это может здорово надоесть, а время, когда все только начинается — быстро заканчивается. Красноволосый был того же мнения о происходящем, вот только делать что-то он не спешил. Получив собственные очки и пилу, скорее просто ходил за Уиллом, пока тот собирал души, и улыбался ему, пытаясь хоть как-то привлечь внимание. Что вскоре трансформировалось в изобилие красного, но тогда замечаний Спирса на счет поведения ему вполне хватало в качестве внимания. — Кажется, ты снова переработал, это ж надо так — закончить с заходящим солнцем, — Сатклифф недовольно отвернулся. — Ты даже не обращаешь на меня внимания. — А разве должен? Да и напомню, что из-за вашего безответственного отношения к работе я вынужден был делать все за вас. — Ты ужасный зануда, — он попытался сделать вид глубоко обиженного, но как и всегда — выходило весьма скверно. И почти сразу снова улыбнулся — также набок, задорно и в духе собственного характера. Он не умел по-другому. Он сочитал в себе какую-то островато-сладкую безбашенность вместе с романтизмом и острым умом. Хотя и окружение видело в нем лишь отсутствие каких-либо тормозов. И Уилл был одним из немногих, кто был способен разглядеть в нем что-либо другое, помимо стереотипных образов. Каким бы скептиком он ни был. Почему-то Сатклиффа он имел способность видеть столь разносторонне. Что в нем медленно угасало с годами. Ведь чем больше времени проходило, тем больше жизнь бросала пыль в глаза. «А помнишь?» Именно тогда был первый раз, когда Сатклифф задал ему этот вопрос. «А помнишь, как мы сдавали экзамен?» Он не помнит. Пытается выбросить из головы, запнуть шторами это воспоминание. Всегда обманывая себя, что это был очередной день, что он вообще существовал. Что он был достаточно счастливым. И тихий ответ «не помню» — Грелль уж тогда совсем не знал, что Уильям не любит воспоминаний. Понял лишь спустя многочисленных вопросов. Не помнит. Не запомнит. И никогда не будет вспоминать, как они шли вечером под лучами закатного солнца. Он себе это обещает. Потому в жизни нет места прошлому. Лишь настоящему.

(Похожему на серость)