дружба с толикой безумия

      падение отзывается в теле болезненным током, разливаясь липким страхом по клеточкам организма вместе с кровью. дышать тяжело: лёгкие сдавливает, режет изнутри керамическим стеклом чёрного цвета. душа тлеет безжизненным пламенем, а сердце гниёт вместе с невзросшими огненными пионами.

я не сделаю тебе больно.

      в кромешной беспроглядно-удушающей тьме в сознание вживляется силуэт прошлого; он преследует, загоняет в угол и тушит незародившиеся цветочные мечты в окурках тлеющих сигарет. спасения нет, и от этого ли по телу разливается, оставляя несмываемые отпечатки, алая вязкая жидкость? спасения нет, и от этого ли голос предательски застревает где-то внутри? спасения нет, поэтому в душе что-то с характерным хрустом ломается.

— почему мы перестали общаться?

— ты сделал мне больно!

      тело содрогается в секунду миллионами мурашек: напрягается и следом расслабляется. в голове гудит звук от вспыхивающих пчелиным роем уведомлений, а в мятно-зелёных глазах всё плывёт неразборчивым светлым, режущим глаз пятном. во рту растекается горькой патокой вкус давно преследующей призраком прошлого боли, отчего и без того маленькие, узкие глаза сужаются в опасный прищур, останавливая поток горячей, солёной влаги. огромных усилий требуется, чтобы не расплакаться, и ещё больших, чтобы заставить ватное, скованное напряжёнными мышцами тело встать.       лиза моргает несколько раз, отпуская последние крупицы дрёмы. ей мерещится буквально на мгновение, что в освещённой летним солнцем комнате удушающей дымкой висит запах гнили, которая невесомо оседает в лёгких, закупоривается и медленно убивает. от этого лицо русской кривится в гримасе раздражительности и тихой душевной злости.       она через силу встаёт с деревянного стула, с приглушённым хрипом, тихо бранится на количество домашнего задания и, неспешно, изредка покачиваясь из стороны в сторону, двигается в направлении ванной комнаты, вернее, небольшого обшарпанного помещения шесть на шесть, сравнимого с каморкой, в котором не то что крыса повесилась бы, а, кажется, и несчастная кошка бы совершила самоубийство. выходить в облепленный старыми обоями и жёлтыми газетами ещё комсомольского периода, коридор, что изрядно впитал в себя запах жира и ещё чего-то противного, не хотелось, но, скрипя зубами, пришлось. и дело было не только в удручающем и красноречиво кричащем виде не только коридора и ванны, но и, в принципе, дома, который, к слову, принадлежал к списку сносимых, но почему-то ещё стоял на одной из улочек спального района в аварийном состоянии, дело было ещё и в озлобленных на весь мир соседях, которые не упускали даже мимолётного шанса, чтобы высказать какую-либо ядовитую гадость, ловко замаскированную под простыми словами: «доброе утро».       но даже соседи не могли задеть Лизу настолько сильно, как вид её собственной матери. путь к ванне лежал через кухню, из которой опять пахло жиром и гречкой; в небольшом помещении, чуть больше ванной комнаты, заставленным газовыми плитами, тремя холодильниками, что мостились прямо возле окна, загораживая его, хлипко стоящей раковиной и мелко содержательными вещами, с удивительным адреналином копошилась низкорослая женщина средних лет, с проступающими средь уже выцветших рыжих волос, седыми локонами и добрым, снисходительным нравом — мать Елизаветы — Светлана.       при виде собственной матери сердце болезненно кольнуло и, кажется, бухнулось куда-то вниз. Лиза любила матушку — честно, искренне и всем сердцем, но она не могла её понять. никогда. на душе стало тошно, и медноволосая поспешила скрыться за ободранными тёмно-коричневыми дверьми ванной комнаты. — Доброе утро, — вяло усмехнулась, потешаясь над собственной хрипотой, девушка, рассматривая себя в размытом отражении зеркала.       ким не считала себя красавицей из модных гламурных журналов, коих часто критиковали бабки у подъезда, но всё же её незаурядность и простота стиля привлекали противоположный пол. если бы не условия, в которых девушка коротает свой двадцать шестой день рождения, возможно, она бы не отпугивала парней тяжёлым, прямолинейным взглядом, от которого у многих коленки подгибаются., а только ли в условиях места проживания, собственно, дело? разумеется, нет.       горячая вода — несказанная редкость, что обдаёт критически бледную кожу мимолётным порывом, отчего та краснеет, покрывается слоем мурашек и в некоторых местах сморщивается. Лиза жмурится, когда горячий порыв сменяется ледяной, такой привычной, струёй воды. голова сама по себе падает на керамическую, наверное, цвета морской волны, плитку, давая возможность мыслям прийти в гармоничный строй.

руки непроизвольно вздрагивают, стоит девушке увидеть в списке сообщений мужское имя.

      Лиза сводит светлые брови к переносице, хмурясь. солнечные лучи настойчиво наступают прямо на лицо, обжигая своей непривычной теплотой. пальцы быстро печатают, а юркий взгляд мечется от одной строчки сообщений к другой; слова остаются несказанными, и заместо них человек по ту сторону связи получает зелёное сердечко с припиской о скорой встречи. девушка замирает на мгновение, глупо пялясь на другое сообщение от получателя противоположного пола: в горле болезненно пересохло, отчего и сглотнуть было больно.       руки пробились на крупную дрожь, но даже это не помешало пальцам добавить нежелаемого собеседника под метофорически-удушающим ником: «бывший», в чёрный список, даже не удосужившись прочесть сам текст сообщения. Лиза не доверяла мужчинам, от слова совсем, и скорее поверила бы на слово дворовому псу, нежели какому-либо лицу противоположного пола. лиза боялась мужчин.       на улице, к глубочайшему удивлению, действительно вступило в свои права долгожданное лето. погода стояла, как некоторые приукрашивали, сказочная: июльское солнце распласталось на ярко-голубом небосводе, озаряя всё своими огненными лучами; где-то лениво тянулись продолговатые облака, ударяясь о дальние многоэтажки, кажется, рассыпались и собирались заново. вокруг царила живая зелень, и от обилия красок у Ким заслезились глаза — с непривычки.       несмотря на прекрасную погоду, настроение у девушки было далеко не сказачное и радужное — с точностью да наоборот. утопительное раздражение капля за каплей впитывалось в зарождающийся кокон ненависти и противной горечи, отчего становилось тошно от самой себя. даже выбор одежды для прогулки с лучшей подругой не отвлекал, а наоборот нагонял метафорических догадок и предположений — «а что если?». Лиза с громким стуком закрывает шкаф, отбрасывая одежду куда-то, предположительно, в радиусе кровати, отходит от платяной старой громадины, что прекрасно загораживала бóльшую часть стены, к неменее старому компьютерному столу и снова замирает.       губы сводит и хочется залиться звонким истерическим смехом — от безысходности — потому что на экране поддержанного компьютера высветилось сообщение от него, и девушке хочется плакать, а ещё хорошенько стукнуть стенку напротив, потому что напоминание о прошлом, о том, что хотелось помнить меньше всего, фактически убивало изнутри. настроение догорело последней спичкой, уступая место пессимизму.

вдох — этого не повторится больше. выдох — я не хочу, чтобы это повторялось.

      Ким и сама уже не помнила, когда именно перестала с ним общаться, и на заработанную выручку переехала с матерью в другой город, бросив всё: друзей, хобби, продвижение в будущее, нормальную жизнь и уверенность в себе и в собственных действиях. тогда ей казалось, что всё так прекрасно, прямо как в детских сказках про вечную любовь и долгое счастье — благородный принц на белом коне и жизнь в достатке и любви. но, видимо, девочка свернула куда-то не туда, разменяв здравый смысл на ванильные мечты, ибо принц оказался детским, наивным лепетом, ловко прятавший своё чрезмерно плотское эго за маской улыбчивого добросердечного парня. и тогда мир рухнул в глазах наивного ребёнка, рассыпавшись на мириады осколков, что впивались своим острым стеклом в хлипкое девичье сердце.       русская со злости вырывает шнур из розетки, отбрасывая его к стене. быстро надевает уличные вещи, собирает лёгкий бежево-коричневый портфель с анимешным котёнком и, захватив пару тысяч из копилки в виде свиньи, обувается и с громким стуком входной двери, покидает коммуналку.

***

— Выглядишь… Мм, неважно? — выносит вердикт медоволосая, прикусывая зубами трубочку от сока. — Да ладно, — неосознанно грубо впечатывает собеседница, как-то уж слишком резко открывая пачку конфет, — Я на себя в зеркало не смотрюсь. — И не улыбаешься! — живо вставляет свои пять копеек Мария, растягивая покрытые лёгким слоем красной помады губы в довольной улыбке.       Лиза смеряет подругу тяжелым взглядом, но тот, как назло, не действует; девушка даже подумывает о том, что её подруга ведьма, ибо объяснить эту дружелюбную магию, отталкивающую истинное зло, что сейчас выходило из Ким обильным потоком, она не могла. да и не хотела. в рот полетела первая конфета — зелёная. — Слушай, — допивая и сдавливая коробку сока в руке, начала Маша, — мы ведь давно знакомы? — утвердительный кивок. — И ты меня всегда прощала… — За что тебе хотя бы иногда стоило говорить спасибо. — Спасибо, — выдавила из себя Грозная и, стащив у подруги конфету, перевалившись через стол, не обращая внимания на откровенно убийственный взгляд, продолжила. — И поддерживала… И, ну… — Рожай давай быстрее, — недовольно буркнула русская, расслабленно бухнувшись на спинку стула, забрасывая в рот вторую конфету — синяя. — В общем, ты не против, если к нам сегодня кое-кто присоединиться?       лицо медноволосой неестественно вытянулось, а лисьи глаза расширились настолько, что на мгновение могло показаться будто они и вовсе выпадут из орбит — всем своим видом девушка показывала искреннее и непподельное удивление. Лиза знала лучшую подругу лучше всех, не зря их дружба протекала на протяжении двенадцати лет, а потому и опасения её были ненапрасными. Мария тяжело находила язык с девушками, коих она просто отталкивала, либо же она сама не желала с ними общаться, Лиза считалась исключением; зато среди парней девушка пользовалась популярностью, оно и понятно. матушка-природа вкупе с генами её родословной не обделили Грозную: личико у неё было миловидное с мягкими щёчками, с вздёрнутым носиком и с большими серыми глазами, волосы длинные с отливом медового цвета, а телосложение хрупкое и изящное, сравнимо разве что с фарфоровой куклой. конечно, мимо такой красавицы грех пройти и не поздороваться, что, собственно, и пугало Лизу. — Скажи-ка мне… Это парень? — неосознанно поправляя короткие волосы, заправляя их за ухо, тихо спросила зеленоглазая. — Парни… — аккуратно добавила Маша, сплетая пальцы в замок, начиная тараторить. — Но ты не волнуйся, они хорошие, честное слово! Добрые и отзывчивые! Они мне помогли, знаешь, я тогда со школы шла… — Какая же ты дура, — прошипела русская, смотря на подругу глубоко обиженным взглядом зелёных глаз. — Ты их ещё не видела, так что не делай поспешных выводов, — мягко ответила иностранка, наклоняясь чуть-чуть вперёд.       мария давно привыкла к такой прямолинейности девушки, да и её прошлое по прежнему давит на неё, что заметно, а потому не к чему было ссориться на ровном месте, хотя в душу уже потихоньку закралась обида.       Лиза цокает языком, хмурясь, достает новую, третью, конфету — фиолетовая, и разгрызает её практически сразу, пиля взглядом жёлтые цветы, название которых она не знала, что росли возле беседки, где подруги расположились. Мария не спешила заводить разговор, откинувшись на спинке стула, залипая в телефон, что немного облегчило жизнь русской, дав время на подумать. мысли метались от одной противной догадки к другой, заканчивались кромешным ужасом и вновь начинались по кругу. к горлу подкатил противный ком, а в носу защипало — главное, не заплакать. в душе, под слоем раздражительности и страха, Лиза дико волновалась и боялась за свою подругу, ибо вкупе с её верой в принца на белом коне, детской наивностью и красотой — она была одним из главных желанных объектов у мужского пола, у которого было лишь «взять-попользоваться-бросить», потому-то страх о возможности повтора судьбы Лизы на её подруге, мало того, что давили, так ещё и прогрессировали с невероятной скоростью, доходя до пункта: «это точно случится». в рот полетела четвёртая, последняя конфета — красная.       многие, особенно одногруппники, часто спрашивали Лизу о том: почему же она, если выражаться мягко, сторонится, мужчин. некоторые строили догадки об изнасиловании, избиении и другой отвратительной обыденности жизни; другие, особо умные, говорили, что она просто страшная, как ядерная война, поэтому к ней никто и не подходит; третьи говорили, что дело в самой Лизе — мол, у неё взгляд такой суровый и мрачный, что любого отпугнет. что-то из этого было правдой, а что-то залог распространенный в кругах школьных сучек слух., но правда чаще всего оказывается не самой приятной для обычных посиделок с друзьями за просмотром фильма, и выносить её на обозрение девушка, естественно, не стала. зачем, если люди всё придумают за тебя?       Ким окинула подругу отрешенным взглядом, смотря куда-то сквозь неё, задумавшись. если напрячь свою память, то в сознании сразу всплывает силуэт отца и тогда всё, более-менее, становится понятным. отец у Ким был не самый лучший, но она этого не знала и даже подумать не могла, что её отец может быть совершенно другим, не таким, как себе его представляла маленькая девочка в милых, наполненных семейной идиллией снах. всё изменилось поздней ночью, когда девятилетняя Лиза проснулась от шума на кухне. описать словами, что тогда испытал маленький ребенок, просто решивший заглянуть в место, откуда доносились довольно громкие звуки, не предполагается действительным.       в памяти всплывает силуэт матери, что кашляла кровью, пытаясь извиниться, и возвышающейся над ней фигурой отца. девочка тогда толком ничего и не поняла, потому что щеку болезненно обожгло и из глаз прыснули струи слез. в ту ночь она не смогла уснуть: отец закинул её в комнату, даже не обратив внимания, куда кидает, из-за чего девочка болезненно приложилась о бортик кровати, и запер её; практически всю ночь она слышала душераздирающие крики матери вкупе с какими-то странными звуками, которых раньше малютка не слышала, звуки чего-то ломающегося и удары, громкую ругань. утром, когда солнце уже стояло в зените, дверь открылась и маленький комок, свернувшийся в дальнем углу, встретил свою маму. тогда, когда девочка побежала обнимать самого дорого человека, тогда, когда девочка разревелась на тонких руках, покрытых синяками, тогда, когда девочка увидела уходящего отца и улыбающейся ему вслед женщину, тогда-то она поняла, что потеряла собственную мать.       с возрастом приходило постепенное осознание, и догадки не только об избиении, но и изнасиловании, причем, скорее всего, неоднократного. с возрастом приходило постепенное принятие факта, что Лиза потеряла собственную мать — она терпела, ждала и до болезненного крика любила. верить в это было сложно, да и не хотелось, но факты говорили об обратном. с возрастом появилась надобность, ставшая обыденностью: ходить к психологу и пить таблетки, чтобы уснуть — кошмары, являющиеся прошедшей реальностью, не ушли, но теперь сон хотя бы не прерывался. с возрастом появилась привычка просыпаться с мокрой от слёз подушкой и носить одежду на два, а то и на три размера больше.       тогда, когда осознание о том, что же было на самом деле, дошло до мозговых клеток девушки, тогда Лиза начала бояться своего отца — до крупной дрожи в теле, до криков в подушку, до бессонных ночей, до мольбы на коленях у матери с криками о переезде.       душа у ребёнка ломается осколками крыльев бабочек со вкусом газировки и крови. в тот день Лиза не пришла домой и на следующий тоже, и через неделю тоже. только через полторы недели она вернулась домой — измученая, разбитая, сломленная. тогда, после попытки группового изнасилования, девичья душа сломалась, треснула, как фарфор, закрепляя в сознании панический страх перед мужчинами. девочка тогда много плакала, жалась в комнате, ходила к психологу, пытаясь вылечить депрессию, и думала о самоубийстве, наверное, оно бы и произошло, если бы не появившийся в её жизни лучик спасительно-нужного, как воздух, света.       Ким моргает несколько раз крупными ресницами, возвращаясь в реальность. смотрит в большие серые глаза с пеленой утихающей надежды и прикусывает нижнюю губу, чтобы не зареветь в голос. — С тобой всё хорошо? — с улыбкой на лице отрывается от телефона Маша, смотря на подругу слегка беспокойным взглядом. — Да, — голос предательски дрожит и ломается, местами проседая, говорить приходится тихо, чтобы излишний раз ненапрягать его. — Просто вспомнилось кое-что… — Грозная кивает, слегка склонив голову, не решаясь продолжить разговор. — О, вот и они!       Лиза вздрагивает всем телом от звонкого баритона по правую от неё сторону, неуверенно поворачивает голову и клянётся, что, наверняка, в её глазах читается неподдельный ужас: руки сводит, а глаза неестественно расширяются — страх завлодел ею полностью. в сторону столика, за которым расположились девушки, двигались сразу трое парней: двое из них были среднего роста, а вот третий значительно выделялся, и, скорее всего, представлял собой машину под метр девяносто, в чём Ким убеждается, стоит парням подойти к их столику. — Привет, парни! — оживлённо расплывается в улыбке Маша, обнимая поочерёдно каждого, потом поворачивается полубоком и обращается к Лизе — Лиза, это — от громилы с право на лево — Денис, Даня и Женя. Парни, это Лиза.       двое приветливо улыбаются, а один из них, самый оживленный: с разбросанными по голове чёрными волосами и большими совиными голубыми глазами, кажется, Женя, даже раскидывает руки для объятий, чтобы, таким образом попреветствовать нового друга. Лиза, кажется, приклеилась к стулу замертво. если бы эти парни были бы чуть умнее, то поняли сразу же, что лучше её не трогать, но другой, с собранными в хвост покрашенными серыми волосами и с лисьими глазами был либо тупой, либо не видящий дальше собственного носа человек. он подошёл ближе, на неприлично близкое расстояние, и протянул свою костлявую руку для знакомства — Лизу пробила дрожь. девушка неестественно глубоко задышала, кислорода было катастрофически мало, отчего, казалось, Ким начала задыхаться. русская уперлась руками о стол, давясь собственной слюной — из глаз ручьём хлынули слезы. — Лиза! Лиза! — окрикнула девушку Маша, подбегая и хватая ту за плечи маленькими ручонками, пытаясь отвлечь. — Всё хорошо, слышишь! Успокойся и выровни дыхание, главное… — Успокойся?! — в сердцах выкрикивает медноволосая, одёргивая её крохотные ручки со своих широких плеч. — Как тут успокоиться?! — о душу Грозной ударился и отскочил от всех стенок сознания взгляд, полный горечи, боли и неподдельного детского страха, вкупе с горячей влагой, что растеклась по когда-то бледным щекам, предавая им живого румянца. — Эй, девочки-девочки, спокойно, — вмешался противно-спокойной патокой голос Жени.       Лиза вскакивает со стула, отчего хлипкая мебель содрогается и падает, привлекая и без того немалое количество зрителей. взгляд, наполненный душевной болью и ненавистью, кажется действует на парней, ибо те, едва заметно дрогнув, отходят чуть поодаль, смотря на девушку трусливыми глазами. Лиза глубоко выдыхает, сжимая руки в кулаки, борясь с желанием зарядить каждому из них крепкую пощёчину, взгляд её тяжелеет ещё больше, а тело само двигается в сторону нежеланных гостей под обеспокоенные оклики Марии, которые русская пропускает мимо ушей.       несколько злосчастных метров между ними пронеслись в мгновение ока, и Ким, наплевав на людей, что неосознанно стали свидетелями межполовой потасовки, выплюнула хриплым дрожащим голосом прямо в лицо черноволосому парню: — Да что ты знаешь, червь.       рука сама поднялась и опустилась на смуглую щеку, оставляя на ней довольно большой, красный отпечаток. голова у парня слегка наклонилась по направлению удара, а сам он прошипел резонное: «мразь», — хватаясь за место удара.       осознание того, что только что произошло, пришло не сразу, и, когда в сознание врезался сюжет о возможном мщении со стороны парней, Лиза боязливо дёрнулась. — Ты что, совсем конченная?! — выкрикивает громила, надвигаясь на Лизу массивной фигурой, от девушки не укрылось, что кулаки его сжались до белых костяшек, отчего страх начал прогрессировать ещё больше, и крупную дрожь в теле уже нельзя было унять или спрятать. — Постой-постой, Денис, не надо! Успокойся, — появившись между парнем и девушкой, мягко протараторила Мария, ограждая подругу от неприятностей. — Она это… Не специально, пойми её. Она извинится, честно! — сверкая прозрачной пленкой солёной влаги светло-серых глаз, умоляла та.       на самом деле, хоть и Денис казался огромной машиной для утилизации людей, он имел добрый, даже снисходительный нрав и черту понимания людей. он скосил на девушку за спиной Грозной многозначительный взгляд ониксовых глаз и, махнув светлой челкой, сказал: — Лично мне, не нужны её извинения, но она должна извиниться перед Женей.       Мария кивнула, искоса смотря на приближающегося из толпы зевак, официанта. глаз боязливо задёргался, и девушка решила поспешить уговорить подругу извинится.       сказать, что зеленоглазая выглядела неважно, не сказать ничего. взгляд её опустел, как высохший колодец и в нём не было ничего — ни боли, ни страха, ни радости. лишь звенящая пустота. девушка лениво вытерла тыльной стороной ладони остатки слез, проходя пальцами по малиновой коже в радиусе щёк. мария обильно сглотнула, почему-то неосознанно багровея. трясёт головой, отгоняя ненужное наваждение и, приобняв девушку, шепнула: — Тебе нужно лишь извиниться. Это не сложно, тем более, он ничего не сделал. голос её звучал оттого мягко и заботливо, что рассмотрение девушки в качестве подруги уже не поддавалось действительным. она, скорее, походила на молодую маму, что обнимет, поцелует и поймет., но от этого стало тошно и противно — Лиза смотрит прямо, с оскалом и удивительной прямотой. — А ты теперь на их стороне, да? Подруга. — Маша отступила, буравя её удивлённым взглядом. — На стороне тех, кто принёс мне такое количество боли?! Так теперь поступают друзья, да?! То есть, мне и тебя нужно сторониться! Кто знает… Когда ты вонзишь мне нож в спину!       если дружба не измеряется проведёнными вместе моментами, в том числе, ссорами, болью и страданиями — это не дружба. поверь мне на слово, дорогой читатель. это нужно лишь перетерпеть, пережить, осознать и простить. но… это ведь так больно, неприятно и мерзко, скажешь ты. верно., но потом, когда обиды сойдут на нет, дружба станет крепче, не сомневайся, друг мой.       было больно и обидно. если Маша учится у подруги, то это достойно похвалы, ибо так замахивать рукой могут разве что спортсмены. рука у неё противно мягкая, а щека у Лизы противно горячая и мокрая — противно, обидно, больно.       Лиза хлопает пышными ресницами несколько раз. поворачивает голову обратно и смотрит так по-детски обиженно, будто к ребёнку на день рождения никто не пришёл. смотрит долго, пытливо и даже замахивается, чтобы дать ответный удар, но, прикусывая губу, хватает портфель и, расталкивая прохожих, бежит прочь.       Маша смотрит с глубокой душевной обидой и первое время не слышит реплик, доносящихся с левую от неё сторону, официанта вообще. приходит в себя лишь от прикосновения тяжелой руки, что легла на левое плечо. Даня смотрит понимающе, ну либо пытается это сделать, и девушка утыкается ему в грудь не в силах сдержать слезы.

на столе осталась пачка недоеденных конфет, а солнечно-жёлтые бутоны цветов в клумбе наклонились от сильнейших порывов ветра и сломались под его удушающим напором.