дружба с толикой безумия

      глаза до болезненного щипания впиливаются в небрежно отшлифованную поверхность шкафа. плакать не хотелось — нечем. все закончилось и не было ничего, и ничего не хотелось. почему? кажется расхотелось. расхотелось просыпаться по утрам, завтракать подгоревшими блинчиками, гулять по набережной, вдыхая запах воды, обнимать дорогого человека и… улыбаться. расхотелось жить.       Лиза сдавленно кряхтит и истерически смеется, отшвыривает подушку в стену и стучит по кровати, крича в жесткий матрас. — Почему? Почему все так? За что всё это?! — в душу закралась детская обида и керамическое стекло чёрного цвета впивается глубже, отчего сердце болезненно колет и тянет.       Лиза кричит, пока не охрипнет. бьет матрас и стены, пока на белых костяшках не появятся кровоточащие ранки. и хочет снова что-то чувствовать, а внутри лишь звенящая пустота, съедающая всё, оставляя лишь самые болезненные воспоминания. неужели её жизнь настолько ужасна? — Лиза, — в дверном проеме возникает тощая фигура матери, что смотрит с удивительным волнением карих глаз, — Доченька… у тебя всё хорошо?       женщина проходит глубже, закрывая ужасно скрипящую дверь, скрывая в душном коридоре несколько обнаглевших морд, аккуратно подходит к кровати и садится на корточки рядом, пытаясь заглянуть дочери в глаза.       Лиза опускает голову, отчего медные короткие волосы падают неразборчивым потоком на профиль девушки, загораживая его. взросшие лепестки огненных пионов закупорили горло, отчего говорить было сложно, да и не хотелось. что она ей может сказать? что все хорошо, что она не боится засыпать, что она не боится остаться одна, что она не боится повтора своей судьбы, что она не проклинает это мир и людей? что она хочет услышать? — Мама, — голос дрогнул миллионами крупиц боли и распался в неразборчивом шёпоте; плечи содрогнулись и девушка упала головой на колени, когда глаза закрыла огромная пелена соленой влаги, — Я устала. Я… Я так не хочу жить. Я хочу не бояться, хочу… Хочу улыбаться, хочу видеть твою улыбку! Хочу, чтобы всего этого не было, чтобы мы не страдали! Почему?! — она делает глубокий вдох, задыхаясь — Почему люди такие злые и жестокие?! Почему?! У меня… У меня не все в порядке! Мне плохо… Мне больно! Но я… — слезы застлали все, когда она пыталась их вытереть, поднимая глаза на мать — Я хочу жить… Правда, мама…       женщина прырывивисто выдыхает, пытаясь унять нахлынувшие слезы, тянет худощявые руки к дочери и сжимает её в объятиях. они плачут и это нормально. нормально говорить об этом, нормально искать поддержки в близких, поэтому Лиза сжимает выцветший халат, громко рыдая.       когда она была ещё совсем маленькой — глупой, наивной, счастливой, тогда мать часто рассказывала ей о прекрасных принцессах, которых спасают отважные и доблесные принцы, о злых и ужасных драконах, похищающих этих принцесс и тогда маленькой девочке казалось: сейчас она аккуратно и по-детски игриво повернёт голову вправо, а там прекрасная принцесса в ванильно-розовом платье. такая красивая. такая добрая. такая… несчастная. и это девочка поняла потом — нет величественных замков и прекрасных принцесс, которых спасают отважные принцы; есть удушающая боль и колющая пустота. смешно получается.       возможно жизнь в действительности и не является сказкой о принцах и принцессах, но, разве это не мешает сделать её сказкой о счастливой дочери и матери? или на это осталось меньше сил, чем нужно…       женщина аккуратно проводит тощими фалангами пальцев по волосам дочери; она пытается вспомнить. вспомнить запах дождя, когда её малютка прибегала со школы мокрая и в грязи, вид ямочек на щёках, когда она уплетала на завтрак кусочек клубничного торта… не получается. — Лиза, — она запинается, когда в горле застревают фиолетово-чёрные васильки не сказанных слов, но находя в себе силы, продолжает — Девочка, я… Я не знаю. Возможно это не то, что ты хотела от меня услышать, но… Я так люблю тебя, моя маленькая. прости, что заставила проходить через всё это. — она упирается ладонями в плечи дочери немного отстраняя от себя — Прости меня. Пожалуйста! Прости меня! Я… Я исправлюсь, честно! Найду работу, отпущу прошлое и… И мы с тобой заживем по новому, Лиза, пожалуйста, прости…       Лиза задыхается. давится огненными пионами и стискивает мать в железных тисках. соседи, что-то выкрикивая, непрерывно стучат в дверь, потому что плакать больно и так чертовски необходимо. они плачут долго, навзрыд, обнимая друг друга

и лиза прощает мать.

***

      Маша переводит серые глаза с быстро пробежавшего где-то в траве уличного кота вперед, где ударяясь о горизонт садилось оранжево-красное солнце, окрашивая небосвод в пастельные полосы красного уходящего в синий. выдыхает — так не должно было получится. — А-а-а, блять! — выругивается Женя попадая ногой в лужу. — Ну ты и рукожоп, ха-ха! — парирует Даня, ловко и просто перепрыгивая через новое препятствие в виде дыры в асфальте. — Чё сказал? — продолжает ругаться черноволосый, яростно бубня себе под нос, — К слову… Щека-то до сих пор болит, — он многозначительно потирает ладонью щеку, на которой действительно по прежнему красовался заметный малиновый след.       Маша перебрасывает на него серые глаза — полные пустой боли и гор непонимания. она задевает пальцами одну из кос, медленно теребя, внутри будто разбили что-то… что-то очень важное. Маша видит перед собой падающие белоснежные ромашки и понимает — это будет конец. — Слушайте, — она поджимает губы от неуверенности в своих словах, заставляя обратить на себя внимание — Я пожалуй пойду, поговорю с ней и… — С этой конченной?! — на эмоциях возмущенно выпаливает Женя, тараща глаза; где-то в стороне в кулак прыснул Даня. — Она не конченная, — девушка заламывает брови к переносице — Просто… У неё есть проблемы, поэтому… Я пойду поговорю с ней. — Не понимаю я тебя… — отзывается Даня, меланхолично пиная какой-то камень; взгляд Маши бледнеет. — Ты иди. Мы подождем на площадке, — Денис аккуратно кладёт на голову девушки руку, слегка взъерошив медовые волосы; Маша счастливо улыбается, кивает и убегает в противоположном направлении. — И всё-таки не понимаю я её.       Маша думает о том, что поступила технически говоря — подло, но всё же Лиза могла и не так яро реагировать на ситуацию. всё-таки девушка пыталась её понять.       в глаза ударяет противное щипание слёз от порывов похолодевшего ветра. по ушам бьёт кровь, а кислорода в легких стало катастрофически не хватать. белоснежные ромашки почернели.       и вот. она стоит здесь. сколько? пять минут, десять? по рукам пробегается ощутимый тремор, словно извергающийся вулкан и глаза мутнеют — кажется сейчас она упадет в обморок. и почему это так сложно?!       девушка нервно поправляет кучерявые волосы, пытаясь высмотреть на деревянном косяке, чья краска уже давно слезла вместе с некоторыми буквами на нём, и пыталась понять сколько же раз ей нужно позвонить, чтобы ей открыли Ким. — Аргх, почему так сложно?       девушка ещё раз пробегается глазами по косяку, убеждаясь в правильном выборе и непрерывно звонит пять раз. данная манипуляция кажется ей очень сложной и хлопотной, но этого, увы, не избежать, мало ли какие тут ещё люди живут.

замок несколько раз повернулся.

— Привет.       серые глаза смотрят по-детски глупо, так наивно. Лизе даже на мгновение кажется, что она видит отблески белых лепестков ромашек в глазах подруги. так глупо наверное… — Зачем пришла? — Лиза выходит из двери, прикрывая её, попутно заплетая ещё мокрые волосы в низкий огрызок хвоста, бросая на девушку превентивный взгляд, а Маша, почему-то, краснеет от такой картины. — Я… Ну… В общем… Извиниться, — она топчется на месте, хватаясь аккуратными пальчиками за края пурпурной юбки-карандаш. — Зачем? — Что?       маша чувствует, повисший на лестничной клетке запах сгоревших цветов и металлический запах крови. — Я спросила: зачем? — отрешенно-ледяной голос ударяется по ушным раковинам Грозной — ей больно. — Как зачем… — в голос девушки тихо подкравшись подобрались нотки истерики и обиды, — Я же… Ты… Так получилось. Я же виновата. — Да, — она скрещивает руки на груди, смотря куда-то в угол поломанной рамы окна, — Но мне не нужны твои извинения. Ты позвала парней зная, что я не выношу их присутствие рядом с собой. — А я теперь как ты должна в четырех стенах сидеть и сетовать на свою жизнь? –она улыбается, так косо, так по-истерически страшно; Марии кажется, что ещё чуть-чуть и её бросит в дрожь. — Если тебе больше нечего сказать, то я не собираюсь больше с тобой разговаривать. — Да ты хоть слышишь себя! — она нервно кричит, хватает за руку, цепляясь за плечо похолодевшими пальцами, а в глазах слезы — Ты говорила мне, что я спасла тебя! Ты говорила мне, что любишь меня! А сейчас… Сейчас ты просто хочешь всё прекратить?! — Отпусти. — Неужели я настолько ужасна?! Почему… Почему?!       она хватается за края её кофты. Дышит рвано, прерывисто. и не понимает, почему так больно. может всё дело в этом… она давит телом вперед, прижимает к металлической поверхности двери, тянет на себя и приподает губами к чужим — чувствует небольшую сладость от, видимо, недавно сьеденого шоколада и соленое послевкусие. она тоже плакала…       грозная отстраняется, смотрит прямо с надеждой, хранит уцелевшие лепестки, но и те рассыпаются на мириады пустых воспоминаний об отрешенный взгляд мятно-зелёных глаз. — Ненавижу тебя, — Ким шипит это в лицо, обдавая щеки противно-теплым дыханием и неотрывно смотрит за тлеющими кровавыми осколками ромашек в глазах Грозной, при этом оставаясь всё такой же атарактичной.       Маша медленно отпускает воротник спортивной кофты. слезы больше не идут, потому что она больше не плачет., но она ещё немного посмотрит украдкой, проведет серыми глазами по острым чертам лица, заглянет в душу и поймет — ей там нет места. постоит тихо рядом, как не шибко умная серая мышь, потянется к пальцам, слегка тронет — холодные, а ведь она могла согреть их… когда-то. она улыбнется, скажет привычное: «до завтра, Лизка» и потечет потоком метафорической пустоты дальше. дальше от сюда, дальше от воспоминаний, дальше от неё. и так больно на душе, так больно, но почему-то хочется улыбаться, как счастливой дуре и нестись вперёд, словно ребенок.

прости, что полюбила тебя позже, чем тебе это было нужно.

— Абонент временно не доступен. Пожалуйста, перезвоните позднее.       Маша сбрасывает трубку, чувствуя звенящую пустоту внутри, медленно и верно заменяющейся липкой абулией. отец не брал трубку, собственно, как и мать, что не было для девушки удивительным, ведь они были очень занятыми людьми, посвятившими себя работе.       она хватается кончиками пальцев за локоны, расплетая косы. Маша ощущает полную и колющую дезинтеграцию; хочется помочь — сплотить обратно, склеить, починить., но видимо уже тщетно.       Маша фланирует, проходя знакомый парк — заходит на газон, срывает несколько цветов, чтобы как в детстве посчитать-погадать: «любит/не любит?». солнце совсем недавно скрылось за горизонтом, укрываясь покрывалом потемневших синевато-филетовых облаков. навевает воспоминания…       Маша вспоминает: школьный класс, перед ней коричнево-каштановая парта с вычерченными на ней разными рисунками синей ручкой, где-то справа веселый смех одноклассников, а слева большое окно, в котором утопая уходили вдаль многоэтажки и облысевшие под напором наступающих холодов деревья. тогда ей было сколько? пятнадцать? может шестнадцать. она уже точно не помнила сколько это длилось, но это было долго…       тогда она — добрая, честная, отзывчивая, искренне не понимала: почему все так злятся? почему не разговаривают? обзывают? бьют?.. возможно это очень сложно понять ребёнку, но разве она заслужила такое?       Маша вспоминает одинокие дни, когда учитель приходил в полный класс, но она совершенно не чувствовала себя окруженной людьми. было так пусто. уголки губ тянутся вверх, когда она смотрит на взросшие из асфальта ромашки. и не страшно им. — Мы уже думали ты не придешь. — громко присвистнув бросил Женя, докуривая сигарету. — Он поставил на то, что она тебя убила. — смеется Даня, пытаясь спрятать пачку сигарет от черноволосого, вышеупомянутого, друга. — Эй! Вообще-то… — Всё хорошо? — интересуется Денис, пристраиваясь рядом; ониксовые глаза пытаются прочесть хоть что-то в глазах девушки, но он видит там лишь серую пустоту в перемешку с едкой фрустрацией. — Всё хорошо, — эхом повторяет Маша, не отрывая глаз от потасовки Дани и Жени за сигарету.       Маше хочется развести антимонии, но слова застревают где-то на фазе разработки, так и оставшись не сказанными. она неспешно перетекает на рядом стоящие старые, ещё советские качели, покрывшиеся, кажется, столетней ржавчиной и выдыхает — холодно.       она старается хоть как-то классифицировать мысли или хотя бы уследить за нитью разговора рядом стоящих и сидящих парней, но в итоге лишь отрешенно рассматривает окна, выходящие лицевым фасадом на площадку дома.       Грозная и дальше бы пилила серостью глаз выходящие во двор окна, если бы телефон, лежавший в кармане кофты не завибрировал, заставив девушку подскочить на месте и пройтись по площадке, отходя от друзей. — Да, мам, привет, — она старается сделать голос более радостным и в душе молится, чтобы это звучало более реалистично, чем есть на самом деле. — Доченька, привет, ты звонила. Прости, я не заметила, — голос у неё мягкий, обволакивающий, как махровое одеяло; это заставило девушку улыбнуться уже по-настоящему. — Я просто… — она прикусила язык: «у меня всё хорошо, помнишь?» — хотела спросить: вы с папой скоро дома будете? — Да… Я сейчас доделаю несколько отчетов и отец заберет меня, — послышалось шуршание бумаг — Может ты что-то хочешь? Что тебе взять? — Помнишь Лизин любимый шоколад? — по ту сторону послышалось утвердительное мычание — Возьми его. — Ты же не любишь сладкое. — Кажется, теперь люблю.       она дискусирует ещё немного, обдает руки собственным дыханием, пытаясь согреться и думает — надежда всегда есть. — Ты так долго разговариваешь… Парень? — интересованно вбрасывает Даня, стóит девушке подойти к ним. — Мама. — Ха, лоханулся! — Женя со смехом шуточно бьёт друга в плечо и они снова возвращаются к своей потасовке, начав носиться по площадке. — Господи… Сколько им? — риторически отпускает Маша, застегивая кофту, когда Денис тихо смеется в кулак.       медововолосая поднимает взгляд вверх, рассматривая тянущиеся едва заметным шлейфом полупрозрачные облака. на мгновение ей даже кажется, что она сможет помириться с Лизой; но, кажется, это было лишь секундым мечтанием.       где-то сзади слышится достаточно громкий многоголосый свист и оклики. Маша боязливо оборачивается, стараясь что-то рассмотреть в темноте двора без освещения, попутно вставая рядом с друзьями. — Эй, девушка, кис-кис-кис. — Прогуляться не хочешь, милая? — Мы можем тебе показать кое-что! — последний, даже в поздне-вечерней темноте, смог показать так, чтобы девушка увидела, жест полу сомкнутого кулака, в который он вводит и вытаскивает указательный палец.

по телу пробежал очередной тремор

      Маша чувствует, как внутри тянется липкий, пронизывающий клеточки организма страх и рефлекторно скрывается тенью за массивной фигурой Дениса, пока нежеланная компашка парней не пройдёт мимо.       девушка ощутимо чувствует мурашки по всему телу, поэтому спешит успокоиться, посчитав про себя до ста. тревожное состояние не отпускает — сегодняшний день и без того представлял из себя сплошную дистимию, а данный инцидент подкинул ещё одно мерзкое воспоминание в общий котёл депривации. — Эй, ты чего? — Женя обходит Дениса по дуге, заглядывая в глаза девушке, — Испугалась что ли? — в его голосе отчетливо отображаются нотки насмешки. — Да, — она вытаращивает на него и без того большие глаза — А ты что нет? — Ха-ха, нет, чего бояться-то? — И в правду. Они же всего лишь отпустили шутку, Маш, не будь такой геморной, — Даня тушит сигарету о детский деревянный домик под звонкий смех друга. — В смысле шутка? — в глазах девушки читалось глубокое непонимание с оставшимися нотками страха. — Если бы мы не были знакомы, — начал Даня, первоначально глубоко вздохнув, — Мы бы тоже так пошутили. — Что?

***

— Не забудь надеть шарф, — пыхтит мать, заворачиваясь в обшарпанное бардовое пальто. — Ага.       Лиза слушает в пол уха, что щебечет ей мать через плечо и честно пытается уловить нить повествования, но подсознание снова и снова подкидывает ей картинку заплаканых глубоких серых глаз и приятное тепло с солоноватым привкусом на губах. щеки предательски краснеют и Лиза думает о том, что Маша поступила крайне подло, потому что это она должна была её поцеловать.       Ким выдыхает обильные клубы пара в воздух — середина лета, но холода как в осень. в голове проносятся не сказанные реплики и внутренний диалог с самой собой. Лиза думает о том, что ей нужно отвлечься, остыть… скорее всего, она уедет на несколько дней отдохнуть. потому что она не хочет вспоминать эти глаза и этот голос, но она всё равно прокручивает их в своей голове.       Лиза останавливается и окликает мать, когда на телефон приходит сообщение. она, наивно ничего не подозревая, жмёт на иконку с женским именем и в ужасе застывает.

твоя подруга очень красивая, не правда ли, Лизочка? *фотография*