Будущее теперь в твоих руках

Томасу снится Лабиринт. Он бежит из последних сил, на пределе возможностей, а жуткий монстр сзади уже клацает своими зубами. Горло сдавило, ему трудно дышать, сердце колотится как бешенное. С судорожным вздохом он просыпается, подскакивает на своей лежанке и испуганно оглядывается вокруг. На миг ему кажется, что он снова оказался в Лабиринте. Сознание медленно возвращается к Томасу. Место похожее, но все-таки другое. Он лежит в маленькой деревянной лачуге, рядом криво сколоченная тумбочка с лекарствами. Здесь он совсем один. Медленно, стараясь не тревожить едва зажившие раны, Томас встает со своей лежанки и выходит наружу. Солнце слепит его отвыкшие за долгое время болезни от яркого света глаза, но вскоре он уже может разглядеть знакомые силуэты вдали. Томас вдыхает свежий, морской воздух, и у него дух захватывает от открывшейся ему красоты этого места. Чудесное, морское побережье. Его друзья, прошедшие с ним все ужасные испытания, с улыбкой машут ему и кричат. Ему начинает казаться, что это либо сон, либо он умер и попал в рай — настолько прекрасна открывшаяся ему картина. Они спаслись, они все-таки добрались до этого места. Теперь они все будут в безопасности, будут работать вместе, выращивать овощи, строить дома. Никого из них не будут больше мучить и пытать. Томас пытается улыбнуться пересохшими губами и машет друзьям в ответ. Он идет к ним на встречу, размышляя о том, почему же, несмотря на все это, на душе так погано. Что-то гнетет его, удушливое чувство вины не отпускает ни на миг с тех пор, как он пришел в себя. Друзья обступают его, и по очереди заключают в объятья. Томас каждого называет про себя… Вот Фрайпан, вот Галли, вот Арис и Бренда, Хорхе, неразлучные Харриент и Соня…Вот Минхо. А где…? Ноги у него моментально подкашиваются, и если бы Минхо не держал его, Томас свалился бы на землю. Вцепившись в друга мертвой хваткой, он пытается заглянуть ему в глаза и шепчет так тихо, чтобы слышали только они двое. — Ньют… я не спас Ньюта… — произносит он практически одними губами, и видя, как Минхо виновато отводит глаза, говорит: — Зачем теперь все это? Он чувствует, что силы покидают его, и на сердце опускается черная пелена отчаянья. Томас сползает вниз, Минхо под ноги, остальные пытаются его поднять. Перед тем, как Томас потеряет сознание, он услышит, как Минхо говорит ему: — Он все еще жив, Томас. Он все еще дышит. Когда Томас снова приходит в себя, он видит рядом Минхо. Он тут же вскакивает с кровати, но друг его останавливает. — Ты еще слишком слаб, успокойся, ты делаешь себе же хуже. — Плевать. Где Ньют? Он здесь? Умоляю тебя, скажи, что он здесь! — просит Томас, и голос его дрожит. — Да, он здесь. Если ты обещаешь мне себя беречь, я отведу тебя к нему. — Сейчас! Отведи меня сейчас! Зачем ты мучаешь меня, Минхо! — говорит Томас, и снова встает с кровати, борясь с головокружением. Минхо протягивает ему свою руку, и ведет ослабевшего Томаса к небольшой, стоящей немного в стороне хижине. Томас видит Ньюта, видит его лицо, его бледное, осунувшееся, но чистое лицо, и с тихим стоном опускается на колени у его кровати. Он накрыт почти до подбородка теплым, несмотря на жаркую погоду, одеялом, и Томас запускает туда руку, ищет его ладонь, и, сжав её, затихает. Он сидит на коленях, опустив лоб на покрывало. Его душат слезы, и ему трудно говорить. — Как вы его спасли...? Я же своими глазами видел... — выдавливает он из себя. Минхо садится на кровать у Ньюта в ногах: — Когда это произошло… С Ньютом… Ты будто и сам обезумел… не видел ничего вокруг, совсем голову потерял… Сказал, что больше не хочешь жить, и сам пошёл в лабораторию, чтобы там из тебя делали лекарство... Сердце Томаса болезненно сжалось. Слушать это и мыслями возвращаться в тот момент, когда он думал, что потерял Ньюта навсегда, было невыносимо больно. Он быстро задышал, стараясь привести себя в чувство. Все это уже позади — сказал он себе. Теперь Ньют здесь, рядом с ним, это его холодную руку он держит и сжимает в своей. Он больше никогда её не отпустит. — Ты был вне себя и не заметил, что Ньют тогда все еще был жив. Он был без сознания, но он дышал, Бренда это заметила. Лезвие ножа прошло буквально в паре сантиметров от его сердца и повредило легкое. Если бы чуть выше — все, его было бы уже не спасти. Бренда не стала вкалывать ему лекарства — в том состоянии, в котором он был, у Ньюта было больше шансов выжить, чем в человеческом обличии. Мы не были уверены, что он перенесет транспортировку, но решили попробовать, и Ньют нас удивил. Он оказался намного сильнее, чем мы все думали… — Да, он… очень сильный. Он долго боролся… Усилием воли он сохранял свой разум даже тогда, когда тело его уже почти полностью было отравлено, — произнес Томас с горечью. — Черт побери! Почему он не дождался лекарства? — Минхо ударил себя кулаком по колену. — Почему все-таки сдался? — Из-за меня…— признался Томас, кусая губы.— Ньют боялся на меня накинуться, и из-за этого сам готов был погибнуть. Он вытащил у меня пистолет и прижал к своему виску... Я выбил его, но тогда он схватился за нож… Пальцы Ньюта в теплой ладони Томаса все еще были холодными, а лицо настолько безжизненным и восковым, что невозможно было поверить в то, что в этом исхудавшем болезненном теле всё ещё теплится жизнь. Томас наклонился ближе, к самому его лицу. Он затаил дыхание и весь превратился в слух — ему было жизненно необходимо услышать сейчас, что Ньют все еще дышит. Прошло несколько томительных минут прежде, чем Томасу удалось уловить тихое дыхание. Томас осторожно приоткрыл краешек одеяла и прижался пылающим лбом к холодной руке друга. Со вздохом он открыл глаза и увидел глубокие красные рубцы на запястье Ньюта. — Что это? — Когда мы перевезли его сюда, пришлось привязать его к кровати, он сильно вырывался, — сказал Минхо, пряча глаза. — Он мог причинить вред себе, мог причинить вред нам. Он не был собой, ты же понимаешь, Томас… — Ему было больно…— глядя на изуродованную руку, потрясенно произнес Томас. — Другого выхода не было. Нужно было его обездвижить. Когда мы вытащили нож и остановили кровь, то сразу же вкололи ту сыворотку. Он снова стал собой, вот только в сознание с тех пор так и не приходил… Томас поправил одеяло, встал. — Мы… подождем. Он просто еще слишком слаб, верно? Он придет в себя. Я не сомневаюсь, — Томас сказал это, не поднимая глаз, чтобы Минхо не заметил его слез, и быстро вышел. Ему нужно было еще многое сделать. Нужно перенести его кровать сюда и все его вещи. Нужно поговорить с теми, кто ухаживал за Ньютом — сделали ли они все, что возможно было сделать? Нужно придумать что-то еще, что-то, что вернет Ньюта к жизни. Неровной походкой он добрел до своей лачуги, быстренько побросал все, что там было на кровать, и потащил её. Физическое усилие резкой болью отозвалось во всем его теле, но он продолжал двигаться. Он не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости. Как бы ему ни было плохо, Ньюту все равно сейчас больней… Но Минхо, последовавший за ним, уже спешил на помощь. — Черт тебя дери, Томас, какого хрена ты творишь. Ты же обещал беречь себя! — процедил он сквозь зубы и оттолкнул его от кровати. — Я сам донесу. Мог бы попросить. Чокнутый. Отдыхай… Томас сел на землю, тяжело дыша. Рядом присела Бренда. — Я рада, что ты пришел в себя, ты был сильно ранен. Мы все беспокоились… — Бренда, Ньют… Он же выживет? С ним все будет хорошо? — тихо спросил Томас, стараясь не выдать свое волнение. — После того, что он уже пережил... Я просто уверена, что он не сдастся. Он настоящий боец. — Кто его лечил? Кто за ним ухаживал? Я хочу поговорить с ними… Может, я могу чем-то помочь. Он потерял много крови, могу ли я дать свою? — Томас, — Бренда положила руку ему на плечо, — мы сделали уже все, что нужно было… Все, что нам теперь остается — это просто ждать. Парень кивнул, опустил голову, обхватил её руками. — Слушай, сегодня мы устраиваем небольшой праздник. Мы хотели отпраздновать то, что мы все-таки добрались до Тихой гавани и то, что обосновались здесь, — Бренда махнула рукой туда, где работали, не покладая рук, их друзья. Небольшие уютные домики, ровные ряды грядок, чистый, ухоженный пляж — ребята действительно хорошо постарались и уже многое сделали ради того, чтобы это место стало пригодным для жизни. Томас невольно подумал о том, что, когда Ньют очнется, он точно полюбит это место, ведь ему всегда нравилось ухаживать за растениями и деревьями — намного больше, чем драться и стрелять. Но он все равно это делал, потому что хотел помочь Томасу, прикрыть ему спину, защитить от врагов. Что же, здесь ему никогда больше не придется рисковать жизнью. Ньют будет выращивать свой виноград, собирать ягоды, а он, Томас, всегда будет рядом, он больше никогда не подвергнет его опасности. Только бы Ньют очнулся, только бы пришел в себя… — Так что насчет праздника? Мы ждали, когда ты придешь в себя. Нужно отметить нашу победу, и почтить память тех, кто не дожил до этого дня. Томасу стало трудно дышать: — Я буду рядом с Ньютом. Я должен быть с ним. Извини, но сейчас не самое подходящее для меня время праздновать…— он встал и медленно побрел в хижину к Ньюту. В разгар праздника туда зашел Минхо. Он увидел, что Томас, придвинув свою кровать к кровати Ньюта, сидит на ней и смотрит, не отрываясь на лежащего парня. Томас посмотрел на вошедшего и, уловив удивление во взгляде, пояснил: — Я боюсь, что он перестанет дышать. Мне кажется, что пока я смотрю на него, этого не произойдет… — Не сходи с ума, Томас, — произнес Минхо, присаживаясь рядом и обнимая его за плечи. — Ты сам еще очень слаб. Не мучай себя. Ты ему еще понадобишься — сильным и здоровым. — Просто не хочу, чтобы он был один, когда очнется. Я был один, и я был до чертиков напуган. Просто хочу успокоить его, когда он придет в себя... Томас сказал это и отвернулся, давая понять, что он не настроен на разговор. Меньше всего ему хотелось обсуждать свои отношения с Ньютом с кем бы то ни было. В какой-то момент Томас понял, что характер их отношений не мог остаться незамеченным для товарищей, но он упорно продолжал делать вид, что между ними ничего нет. Нежные чувства парней друг к другу не были чем-то удивительным для Лабиринта — что еще можно было ожидать от запертых там на долгие годы озабоченных подростков? Три года они не видели девушек, три года жили вместе, бок о бок спали, ели, взрослели, охотились и преодолевали трудности. Мальчикам было там одиноко и страшно, и ничего удивительного не было в том, что — не все, но многие — находили утешение в объятиях друг друга. Но у них с Ньютом ничего не произошло тогда — мало что можно успеть за три дня, которые и так под завязку были наполнены столькими событиями. Но они сразу понравились друг другу, что скрывать — с первого взгляда. Ньют, конечно, был оголодавший, измученный одиночеством, а что касается Томаса — для него все это было намного сложнее. Поэтому он и оттолкнул сначала Ньюта — и потом долго и горько об этом жалел. Но когда они ночами напролет строили планы о том, как выручить Минхо, они снова сблизились — и это уже была опасная близость. Их неудержимо тянуло друг к другу. И Томас испугался. Он боялся нахлынувших, незнакомых, тревожащих, слишком сильных чувств, боялся косых взглядов и усмешек. То, что было хоть и скрываемо, но приемлемо в Лабиринте, на свободе казалось уже странным. Зачем продолжать спать рядом с лучшим другом, когда теперь к их команде присоединились девушки — красивые, смелые и тоже очень одинокие, желающие внимания парней. От непонимания был всего шаг до осуждения, и Томас боялся потерять лицо, боялся потерять статус лидера. Поэтому он хотел идти спасать Минхо один — он хотел оборвать их отношения, убежать от самого себя... но Ньют нарушил его планы. Он не желал его отпускать. Видя, что Томас снова ушел в себя, Минхо дотронулся до его плеча. Парень вздрогнул. — Мы нашли это у тебя. Ты сжимал его в кулаке так сильно, что нам пришлось потрудиться, чтобы достать его. Минхо протягивает ему кулон — тот, что всегда носил на груди Ньюти. Он отдал его Томасу, когда разум его пробудился в последний раз перед тем, как он окончательно превратился в шиза. — Я пойду, Томас. Если захочешь, присоединяйся к нам. Мы поставили камень, на котором напишем имена погибших, нам кажется правильным таким образом почтить их память. Если хочешь, ты можешь написать имя Терезы. — Да, спасибо тебе. Я приду, только немного попозже, хорошо? Минхо кивнул и вышел, оставив Томаса наедине с его страхами. Больше всего на свете он боялся сейчас, что ему придется писать имя Ньюта на этом камне… — Ньют, пожалуйста… Пожалуйста, — прошептал он, сжимая кулон дрожащими пальцами. Вдруг что-то щелкнуло, кулон открылся и оттуда показался кусочек бумаги. Он развернул письмо, но строчки прыгали перед глазами — от волнения ему трудно было читать. «Дорогой Томми…Это, похоже, мое первое письмо, естественно, я не помню писал ли я их до Лабиринта. Но даже если оно не первое, скорее всего, оно будет последним… я вспоминаю… потому что страшно забывать и терять себя из-за вируса… я вспоминаю мелочи…закат в Глейде…вкус рагу… и я вспоминаю тебя, как ты первый раз появился в лифте, просто напуганный новичок… Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял, что пойду за тобой куда угодно — потому что уже тогда я полюбил тебя, Томми… Полюбил за твою безрассудность и отчаянную смелость, за то, что, как не пытался я тебя удержать — это было невозможно… Я вспоминаю наш единственный поцелуй… похоже, это был мой первый поцелуй, конечно, я не помню целовался ли я с кем-то до Лабиринта… Но даже если это был не первый мой поцелуй, ему точно суждено стать последним... Но я ни о чем не жалею… Я прошел бы через все это снова и ничего не стал бы менять… Я надеюсь, ты тоже будешь помнить… Будущее теперь в твоих руках, Томми… Береги себя, ты достоин счастья… Спасибо, что был мне другом. Спасибо, что позволил любить тебя… Прощай…» Чернила начали размываться в тех местах, куда на бумагу попали горячие и горькие слезы Томаса. Он не мог уже их сдерживать, да и не нужно было — ведь сейчас они одни. Он всегда находил отдушину в общении с Ньютом — только перед ним можно было хотя бы на минуту расслабиться и не играть в героя без страха и упрека. Только с ним наедине он мог позволить себе сомнение, усталость, страх, ведь Ньют принимал и любил его и таким. Как же его сейчас не хватает… Как больно думать о том, что, когда Ньют писал это письмо, Томас был занят чем-то намного более важным. Ньюту было страшно и одиноко, он знал, что вирус убивает его разум, но так и не сказал ничего Томасу до того самого дня. Того дня, когда ревность, которую «хороший» Ньют долго и тщательно скрывал, яростью выплеснулась наружу под разрушительным воздействием вируса. Все, кто был с ними в той комнате, сразу поняли, что к чему, Бренда многозначительно подняла брови, и Томасу показалось, что кто-то из них не сдержал тихий смешок. А Ньют тогда сам испугался больше всех и долго и униженно просил прощения. Он очень боялся потерять Томаса и боялся проявить свои истинные чувства. Ньют думал, что его любовь безответна, и шел на погибель с этой мыслью, решившись открыть свои чувства только в посмертном письме. Больше всего на свете Томас сейчас жалел, что не сказал Ньюту того, что было у него на душе, того, что он сам от себя так долго скрывал и того, что боялся показать перед другими. И сейчас, сидя у постели своего лучшего друга, прислушиваясь к его еле различимому дыханию, Томас просил лишь об одном: — Пожалуйста, Ньют, пожалуйста… Вернись ко мне. Слезы Томаса давно высохли, но сон все еще не шел к нему. Шум и крики за стеной затихли, праздник закончился, и только иногда раздавался заливистый девичий смех или чей-то голос, фальшивя, заводил печальную песню. Огромная, очень близкая Луна ярко освещала через окно их комнату. Томас пробовал молиться — когда-то мать учила его — но теперь он уже не помнил ни единой молитвы, кроме той, что и так не покидала его уста. — Ньют, пожалуйста… пожалуйста, Ньют... Он накрыл друга еще одним, своим одеялом, и прижался к нему, надеясь отогреть своим теплом. Томас все-таки заснул, провалился в неглубокий, тревожный сон под утро, когда луна уже побледнела, а на восходе у горизонта пробились первые робкие бледно-розовые лучи. Но он испуганно вздрогнул и сразу же проснулся, когда ему послышалась, что он снова слышит голос Ньюта. Он приподнял голову, протер глаза и услышал тихое: — Томас… она все еще дорога тебе…не ври мне… Голова Ньюта беспокойно дергается, руки двигаются — сжимают и разжимают кулаки, дыхание быстрое, прерывистое. — Ньют, я здесь, я рядом. Посмотри на меня... — шепчет Томас, хватает его руку, сжимает в своей и, низко нависая, всматривается в лицо Ньюта. Его глаза все еще плотно сжаты, но веки двигаются, ресницы дрожат. — Не смей мне врать... — произносит Ньют тихо, одними губами, и замирает вновь. Томас чувствует, что от тела его друга исходит жар. От былой бледности не осталось и следа — впалые щеки Ньюта пылают. Томас кладет ладонь на лоб — он мокрый и горячий. Ньют снова начинает дрожать. Томас скидывает одеяла, обнажает его измученное тело, бьющееся в судорогах и видит, как сквозь плотный слой бинтов проступает крохотное пятнышко крови. Томас закидывает на него ногу, пытаясь удержать в недвижимом положении, держит его руки и ждет, ждет, пока приступ пройдет, прежде чем звать на помощь. Страшно представить, что было бы не окажись Томас сейчас рядом. Глядя на его лицо, искаженное в муках, Томас с ужасом понимает, что Ньют в своей голове сейчас заново переживает все, что с ним произошло, все страшные и болезненные моменты. Он снова и снова страдает от мук ревности, а Томас находится рядом, но даже не может его утешить или обнять. Но он все равно шепчет Ньюту на ухо, с глупой надеждой, что смысл сказанных слов доберется до воспаленного, все еще борющегося с болезнью мозга. — Никогда не было Терезы. Никогда не было никого другого. Это был ты, Ньют, это всегда был только ты. Я люблю тебя, возвращайся, прошу тебя, вернись ко мне… Обхватив его тело, вцепившись в него, словно спасая утопающего, Томас молится о том, чтобы его слова помогли вырвать друга из кошмара воспоминаний. С отчаяньем он замечает, что пятнышко крови сильнее проступило на бинтах, оно растет и растет угрожающе быстро. А Ньют все никак не может проснуться.