Будущее теперь в твоих руках

Ньют ненавидел Лабиринт каждую минуту своей жизни там. Сначала он был полон решимости найти выход и твердо верил, что настанет день, когда бегуны найдут в Лабиринте нечто такое, что спасет их всех. Но дни шли за днями, недели за неделями, каждый раз бегуны возвращались — измученные, уставшие, и обреченно качали головами. Да, говорили ребята друг другу, им придется провести здесь немного больше времени, чем они рассчитывали, но это ничего — нужно просто еще немного потерпеть. Прошел год. В их растущей общине всё стало подчиняться строгой иерархии, а парни делились на группы в зависимости от того, кто какую пользу может приносить. Ньют начал пользоваться уважением, к его мнению прислушивались, его совета спрашивали, но по-настоящему близкими друзьями он так и не обзавелся. Стиснув зубы, он просто старался сделать свою работу хорошо, принести максимум пользы, а вечером побыстрее заснуть. Вскоре стало ясно, что просто так им не выбраться. Угрожающая их жизням опасность тяжелым бременем нависала над ними каждую минуту. Они постоянно теряли в недрах Лабиринта своих товарищей. Ньюта стала мучить бессонница. Дурные мысли лезли в голову, и отогнать их не могла даже хмельная настойка. Он решил, что не стоит привязываться ни к кому — зачем, если все они ходят по краю, если с каждым из них придется рано или поздно попрощаться навсегда? Когда подошёл к концу еще один мучительный год, наполненный пробирающим до костей одиночеством, Ньют решил — с этим пора кончать. Он хочет выйти отсюда — сейчас, и неважно как, ведь все его существование здесь — это попытки оттянуть неизбежный трагический конец. Забравшись на стену по лианам до самого верха, Ньют перекинул ноги в сторону Лабиринта, посмотрел вниз и легко, не задумываясь, прыгнул — его жизнь ему уже в конец опостылела. Сначала резкая боль, потом темнота — и, наконец-то, долгожданное забвение. Его спас Минхо. Вынес на руках, рискуя своей жизнью — с тяжелой ношей он еле успел до закрытия Лабиринта. — Зачем? — это было первое, что спросил Ньют, когда пришел в себя. — Потому что ты — мой друг, — просто ответил Минхо, пожимая плечами. Ньют не получил серьезных травм, он только повредил ногу, заработав таким образом пожизненную хромоту, которая, впрочем, вскоре стала едва заметна. Несмотря на то, что после попытки самоубийства, они крепче сдружились с Минхо, несмотря на окружающих его добрых товарищей, несмотря на уважение коллектива, он все еще чувствовал, что чего-то ему не хватает. Иногда, в самые свои тяжелые минуты, он мечтал о том, чтобы рядом с ним был кто-то по-настоящему ему близкий, кто-то, перед кем можно было раскрыть сердце. Конечно, он видел все, что происходит в лагере. Видел, как с наступлением темноты парочки ускользают в лес. Видел, как придвигают друг к другу поближе лежанку, как укрываются одним одеялом. Его цепкий взгляд улавливал тщательно скрываемые детали: вот кто-то якобы нечаянно касается руки товарища, вот нескромный взгляд, вот мимолетный поцелуй. Атмосфера закрытого мужского товарищества располагала к раскрытию предрасположенностей, накопленной в душе нежности хотелось найти выход. Юноши старались скрывать свои сердечные порывы, но шила в мешке не утаишь. В лагере все относились к этому спокойно — просто как к еще одному способу не сойти с ума от отчаянья и тоски в этом страшном месте. Потому что прошел еще один год, и в какой-то момент все, в том числе Ньют, поняли — они здесь надолго. Они уже изучили лабиринт — и даже построили его миниатюрный макет, но ни на шаг не приблизились к разгадке своего спасения. В какой-то момент они смирились — возможно, им придется провести остаток жизни здесь. И нужно как-то выживать, приспосабливаться, искать отдушину и утешение. Ньют знал, что в лагере есть те, кто с радостью развеяли бы его одиночество, если бы он только намекнул, но он не хотел, чтобы это было так — ради сексуальной разрядки, ради того, чтобы выпустить пар. Желание любить и быть любимым — вот, что было у него на душе. Быть рядом, заботиться и оберегать — этого хотелось Ньюту, а вовсе не сексуальных экспериментов с товарищем. Ни один юноша за три года в лагере не смог затронуть его сердца. Но когда он увидел Томаса, испуганного, потерянного, беспомощного — на дне лифта, первое, о чем он подумал — я хочу защищать его. Я хочу заботиться о нем. Смутное, неясное чувство — Ньют словно узнал новенького. Внутренний голос говорил о том, что когда-то они уже были знакомы — возможно, в прошлой жизни, до Лабиринта? Или то была оглушающая сила первого чувства — так сердце узнает человека, которого ему суждено полюбить. После того, как Ньют провел экскурсию для новенького, он целый день не мог думать ни о чем другом, кроме этого парнишки. «Он выглядит таким несчастным, точно таким же, каким был я, когда только попал сюда», — размышлял он, кусая губы. И куда бы Томас ни шел — взгляд Ньюта как прикованный повсюду сопровождал его. Ньют был готов поклясться, что никогда не испытывал подобного к другим парням. Этот новенький — он буквально перевернул в нём всё. Ньют выделил ему лучшее место для сна, рядом с собой, отдал ему лучшую еду. Он готов был защищать от нападок товарищей, которых он знал много лет, того, которого он знал меньше суток. Он сильно волновался — это так было не похоже на него, не в его характере: обычно ему удавалось сохранять самообладание и невозмутимость в самых напряженных ситуациях. Но сейчас, когда они с новеньким сидели так близко друг к другу и одновременно так далеко ото всех, Ньюту было не по себе. Он непривычно много пил — эту горькую терпкую настойку, от которой становились сладкими губы, а разум затуманивался. Юноша даже предложил её новичку, понимая, что в его состоянии сейчас лучше не напиваться. Но ему хотелось, чтобы новенький сделал хотя бы глоток, чтобы он хоть немного расслабился. Ньют сделался необычайно болтливым под воздействием вина и много и путано говорил — рассказывал, что и как у них здесь устроено, кто чем занимается, кто какую роль занимает в строгой иерархии их сообщества. И все это время Ньют, не отрываясь, смотрел на новенького. На его освещаемое бликами огня лицо, на темные омуты глаз, в которых играют языки пламени, на влажные от вина приоткрытые губы… Новичок не мог не заметить того, какие пылкие взгляды Ньют на него бросал, он и сам, как завороженный, смотрел на него, но все еще осторожно, с опаской — они пока недостаточно хорошо знают друг друга, чтобы доверять. В этот момент раздается гул, звук пришедших в движение множества тяжелых механизмов, и новенький вздрагивает. — Что это? — Лабиринт. Он меняется, — пояснил Ньют и сделал еще глоток. Они сидят рядом, облокотившись спинами о бревно, их плечи и ноги почти соприкасаются. Они смотрят прямо перед собой и видят, как отделившаяся от остальных парочка, пугливо озираясь, идет к лесу. Отсюда не видно их лиц, но видно, как один касается руки другого. Быстрый поцелуй, и силуэты юношей скрываются за деревьями. Все это происходит буквально у них на глазах, и Ньют не знает — прокомментировать это или сделать вид, что он ничего не заметил. Он в замешательстве поворачивается к новенькому и тут же падает в его взгляд. Взгляд полный страха, нежности и желания… Он поражает в самое сердце, бьет наповал. Ньют застывает в нерешительности, его одолевают сомнения в том, что он правильно прочитал посыл. Но новенький теперь уставился на его губы, облизнув свои, и Ньют робко наклоняет голову. Парень тоже немного наклоняется в ответ, и они начинают медленно сближаться. Каждый делает движение и останавливается, чтобы получить от второго молчаливое согласие на продолжение. Как игра в шахматы — твой шаг, затем его, потом снова твой в ответ… Их губы уже в опасной близости друг от друга, дело за малым — преодолеть последний рубеж и все-таки коснуться. Ньют прикрывает глаза, тянется губами, но тут раздается заливистый хохот где-то совсем рядом. Новенький вздрогнул и отшатнулся, испуганно оглядываясь по сторонам, Ньют тоже осматривает местность. Они оба напуганы тем, что едва не произошло между ними и тем, что чьи-то нескромные взгляды могли это увидеть. Но рядом никого нет. Этот смех вовсе не относился к ним, но он их спугнул, разрушил атмосферу. Они тяжело дышат, переводя дух, у новенького на губах застывает неуверенная улыбка. — Ты… извини… я не…— торопливо пытается объясниться Ньют, но не находит нужных слов. Он тоже улыбается смущенно, лихорадочно думая про себя о том, как бы все это выставить шуткой, но ничего путного не приходит на ум. Тогда он резко вскакивает и зовет: — Пойдем, пройдемся, я еще многое тебе не показал. Новенький покорно следует за ним, и Ньюту кажется, что сейчас он пошёл бы за ним куда угодно — стоит только позвать. «Я могу показать ему душевые… Или склад… Или отвести его в лес, к ручью, где мы набираем воду…» — думает про себя Ньют, прикидывая множество вариантов мест, где они могли бы остаться сейчас наедине и где их бы точно никто не потревожил. Но неожиданно его охватывает неприятное чувство — получается, он хочет просто соблазнить новенького, воспользоваться его растерянностью, его уязвимым положением. Неужели он допустит, чтобы пробудившаяся в нем похоть затмила то теплое и нежное чувство, которое он испытывает к новичку? Ньют продолжает болтать, параллельно размышляя о том, как правильно поступить, но тут в ситуацию вмешивается судьба в виде Галли, который затеял соревнования по борьбе между бегунами и неожиданно втягивает туда новенького. Растерянный Ньют хотел вмешаться, но тут он понял, что юноша намного сильнее и проворнее, чем могло показаться с первого взгляда. И хоть ему все же хорошенько досталось, в итоге встряска пошла только на пользу — он вспоминает свое имя и радостно его кричит. Они провели ночь, лежа рядом, совсем близко друг к другу, а на утро Ньюту уже не хотелось отпускать его от себя. Он поручил ему ту работу, которую Томас мог выполнять в непосредственной от него близости. Занимаясь делами, они разговаривали часами напролет, и Ньюту начало казаться, что они знают друг друга целую вечность. Но Томасу вовсе не хотелось копаться целыми днями в саду вместе с Ньютом. Он хотел проявить себя, а опасности Лабиринта его только притягивали. В тот самый момент, когда Томас в доли секунды перед закрытием входа рванул в лабиринт, Ньют почувствовал это как удар молнии. Он попытался схватить его, но, конечно же, не смог удержать. Томас выскользнул у него из рук и побежал, понесся навстречу верной погибели. Именно тогда Ньют с горечью осознал тот факт, что за то недолгое время, что он знал новичка, он действительно успел влюбиться. Ньют сел у стены и просидел там всю ночь, настороженно прислушиваясь к происходящему в Лабиринте. Он не спал и вздрагивал каждый раз, когда ему слышался рев чудовища и чьи-то крики. Что-то в глубине души подсказывало ему — Томас пройдет то испытание, которые до него не смог пройти никто. И, когда на следующее утро, двери лабиринта распахнулись, и все собравшиеся увидели Томаса и Минхо живыми и невредимыми, Ньют понял — он пойдет за этим необыкновенным парнем до конца, куда бы он не шел. И хоть ему этого вовсе не хотелось, Ньюту пришлось под давлением товарищей, и в особенности неугомонного Галли, заставить Томаса понести наказание — ведь он не имел права, не будучи бегуном, отправляться в Лабиринт. Ньют сказал, что он должен провести в сырой земляной яме всю ночь, и добавил, что с завтрашнего дня Томас объявляется бегуном и может с чистой совестью приниматься за исследование Лабиринта. Трудно описать, какие чувства испытал Ньют, когда поймал на себе полный благодарности и теплоты взгляд Томаса. Он не мог не навестить новичка в его заключении — ведь это была всего лишь вторая его ночь в лагере и уже такая неприятность. Как только все заснули, Ньют прокрался к его камере, чтобы дать ему припасенную за ужином еду. Томас просунул обе руки между прутьями решеток и взял сверток, коснувшись вроде бы невзначай пальцев Ньюта. — Вы так меня закормите. Чак уже приносил еду, — прошептал Томас, придвигая свое лицо ближе к решетке. Его глаза блестели в темноте, он улыбался. — Да? — смутился Ньют. — Я не знал. Ох уж этот Чак, опередил меня. Ему стало неловко, и он, было, хотел уйти, но Томас снова протянул руку и ухватил его за рукав. — Погоди… Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты меня так поддержал перед всеми. Спасибо, что даешь шанс себя проявить. Я не подведу. Я обязательно придумаю, как нам всем выбраться отсюда, обещаю, — сказал Томас и легонько пожал Ньюту руку. Ньют кивнул, торопливо отвел взгляд, который в эту минуту говорил много больше, чем хотел сказать его хозяин, и пошел к себе. Он долго еще ворочался в своем гамаке. Он не мог перестать думать о Томасе, и воображение очень некстати рисовало ему самые откровенные картины их желаемого совместного времяпровождения. Жизнь в Лабиринте теперь перестала казаться ему такой уж невыносимой. Но неожиданное появление этой девчонки поставило их еще только зарождающиеся, хрупкие чувства под угрозу. Ньют заметил — он не мог не заметить того, как она и Томас смотрят друг на друга. Этих двоих определенно что-то связывает, но что? Мучимый сомнением и ревностью, в которой он не признался бы и под страхом смерти, Ньют сделался мрачнее и подозрительнее. Он не хотел верить Терезе, поэтому пристально наблюдал за ней. Её появление действительно изменило всё — это положило конец их старому миру, и давнее желание Ньюта наконец-то исполнилось — они выбрались из Лабиринта, правда, это свобода досталась им дорогой ценой. А вскоре оказалось, что это и не свобода была вовсе — они, потеряв многих своих друзей, оказались гостями, а точнее сказать, заложниками, в странном месте, откуда, как им сказали, их отправят на фермы. Глупо было верить в эту сказку, но они верили, потому что это было их давней мечтой — отдохнуть от опасностей Лабиринта где-нибудь в красивом, живописном месте, начать новую жизнь… Все они тогда смотрели на Томаса как на сумасшедшего — ему везде мерещились заговоры и враги. Потом Ньют пожалел о том, что его не слушал — он думал, что Томас так беспокоится только потому, что Терезу держат отдельно от всех. Потом, когда выяснилось, что Томас был прав в своих подозрениях, им пришлось бежать. Пройдя через пустыню, они добрались до единомышленников — тех людей, которые хотели укрыться от П.О.Р.О.К.а и вируса в неком тайном месте — Тихой Гавани. Казалось, еще немного и их мечта исполнится, но Ньюта терзало одно — то, что с ними была Тереза. Он старался не показывать этого, и они общались с Томасом как близкие друзья, сражались рука об руку, не раз вытаскивая друг друга из передряг, но на душе у Ньюта было тоскливо. Он понимал, что не должен этого чувствовать, но сердцу не прикажешь — Ньют был рад узнать, что Тереза никто иной, как поганый предатель. Ужасно то, что их ошибка стоила множества жизней людей, а самое главное — она лишила их друга. Минхо, тот человек, что когда-то спас жизнь Ньюта, тот, кто вынес его, раненного, на своих руках из закрывающегося лабиринта — снова оказался в лапах П.О.Р.О.К.А. Эти потери снова сблизили их, и, когда им удалось найти временное укрытие, Ньют и Томас стали проводить вместе практически все время, находя утешение в обсуждении бесконечных планов по спасению Минхо. Они жили все вместе в одном огромном доме, напоминающем сарай или ангар. Кое-кто уже разбился по парочкам, и им хотелось больше уединения, поэтому вскоре и все остальные сделали себе некое подобие отдельных комнаток с помощью досок и занавесок. Ньют разделил такую комнату с Томасом. Они не сговаривались, но каждый чувствовал, что так оно и должно быть. О чем-то болтая, Томас сам собрал все его вещи, весь Ньютовский нехитрый скарб, и понес туда, где уже стояла его лежанка. Кровати они поставили рядом, но Ньют каждый день немного подпихивал свою, совсем чуть-чуть, на пару миллиметров, но каждый день оказывалось, что кровать Томаса тоже придвинулась к его. Как-то ночью, Томас долго не мог заснуть, и все крутился на своем лежбище, мешая спать и Ньюту вздохами и шорохами. — Ну что там у тебя? — наконец не выдержал Ньют. — Кровать неудобная, черт, мне кажется, на земле и то мягче, — Томас немного помолчал и добавил. — И холодно. Как же нахрен здесь холодно. Все стены продувает. — Иди сюда, — охрипшим голосом произнес Ньют и приоткрыл краешек одеяла. — Хочешь, придвинь кровать к моей, так будет удобнее. Конечно, это было нихрена не удобнее, кровати под ними все норовили разъехаться, жесткий стык впивался в спину, но они остались лежать так, под одним одеялом, едва дыша, и никто из них больше не жаловался. В бараке было тихо, только изредка можно было уловить чей-то жаркий шепот или тихий скрип кровати. Ньют почувствовал, что на Томасе ровно ничего нет, кроме, наверно, трусов, потому что он явственно ощущал сейчас рядом его голую руку и голое бедро. Пока он напряженно размышлял о том, как бы ненароком дотронуться до его тела так, чтобы не навлечь на себя обвинения в домогательстве, Томас прикоснулся к его животу. Ньют и так мучился от железобетонного стояка уже битый час, как и всегда, впрочем, когда они укладывались спать, а теперь он едва не взорвался от единственного легкого касания. Все его тело окоченело, а разум захлестнула паника. «Успокойся… разве происходит не то, что ты давно хотел?» — подумал Ньют про себя. — «Если ты упустишь свой шанс сейчас, по собственной трусости…» Они оба молчали. Никто из них не решался продолжить. Тогда Ньюту пришлось заставить себя и, едва дыша, он протянул свою руку и положил её на бедро Томаса, которое в ответ придвинулось к нему ближе. Ньют погладил его по нежной, бархатной коже и почувствовал, что парень дрожит, но вовсе не от холода — у них под одеялом вдруг стало необычайно жарко. Так жарко, что Ньют скинул с себя одеяло свободной рукой, обнажившись до пояса. Томас приподнял голову, посмотрел — во взгляде его читались и страх и желание. Не выдержав, Ньют прикрыл глаза, потому что им овладело жуткое напряжение. Горячая смесь адреналина, вожделения и вины выплеснулась ему в кровь, и вызвало приступ головокружения. Ему начало казаться, что он снова стоит на самом краю высокой стены в Лабиринте, думая о том, решится ли он спрыгнуть или слезет оттуда, как трус. Ньют никогда не был трусом. Поэтому, крепко зажмурившись, он протянул к Томасу руки, обхватил его за плечи и талию и повалил на себя. Томас лег сверху, спрятал лицо на его плече, и, обняв парня, осторожно задвигался. Его возбужденный член, такой горячий, что жар ощущался даже сквозь ткань шорт, прижался к стояку Ньюта. Между ними словно пропустили разряд электрического тока, и, вжавшись друг в друга так тесно, как только могли, юноши начали тереться друг об друга. Руки Ньюта беспорядочно шарили по разгоряченной влажной коже парня, сжимали его бедра, хватали за шею, ерошили волосы. А когда Ньют услышал сладостный, сдавленный стон у своего уха, узел в его паху натянулся до самого последнего предела. Он перевернул Томаса на спину, пролез за резинку трусов и сжал в руке его горячий, влажный от смазки член. Его обладатель при этом так дернулся, что едва не свалился с их ненадежного спального места. Ньют обхватил его другой рукой, удерживая на своей кровати, так как его кровать от их движений все же отъехала в сторону, и продолжил ласки. Не желая оставаться в долгу, Томас тоже просунул свою руку ему в трусы. Эти несколько ослепительных секунд показались им вечностью. Томас выплеснулся первым и замер, сжав зубы на шее Ньюта, чтобы хоть немного сдержать стоны. Ньют сам толкнулся несколько раз в сжатую ладонь Томаса и кончил, кусая губы. Несколько минут они не могли пошевелиться, потом Томас медленно встал и перекинулся на свою кровать. Укрывшись одеялом, он уже через минуту крепко спал. Когда Ньют проснулся утром, его соседа рядом уже не было. Он с наслаждением потянулся в кровати, растягивая затекшие за время сна мышцы, и, почувствовав как стянута кожа на его животе от засохшей спермы — неизвестно, его или Томаса, разом все вспомнил. Но он сразу решил, что нужно вести себя так, как ни в чем не бывало, ни словом, ни жестом не выдав ни перед другими, ни перед Томасом, что прошедшей ночью произошло нечто такое, что перевернуло всю его жизнь. Он быстро сходил в душ и присоединился к своим друзьям, которые уже доедали свой завтрак, собравшись у дымящегося котелка. — Ты что-то разоспался сегодня, Ньюти, — улыбнулась, Бренда протягивая ему чашку горячего напитка. Парень кивнул, сделал глоток и едва не подавился чаем, когда его глаза встретились со взглядом Томаса. Ньюту оставалось надеяться на то, что никто из окружающих не заметит того, как сильно он покраснел. День, заполненный трудом и делами, шел своим чередом. Они работали вместе с Томасом бок о бок, но ни разу за день не остались наедине. Сегодня они должны были раскопать яму под погреб для хранения продуктов. Было жарко, они скинули майки, и все в пыли и грязи, продолжали работать. Когда они захотели сделать перерыв и сели на краю ямы, передавая друг другу бутылку с водой, Фрайпан вдруг воскликнул: — Что это у тебя, Ньют? — и прежде, чем он смог что-то предпринять, Фрайп коснулся его шеи. — Похоже на засос или… укус? Тебя что, покусали шизы? Повисло неловкое молчание. — Это видно последствия любовных игрищ, — многозначительно улыбнулась Бренда. — Черт, малыш Ньюти обзавелся подружкой, и нам не признается! — ухмыльнулся Фрайп. — Не хочешь рассказать старому другу, какую горячую цыпочку ты здесь подцепил? Все дружно рассмеялись, и принялись пихать Ньюта в бок и подкалывать. — Ну, кто она? Признавайся! Ньют плохо слышал те слова, которые ему говорили, потому что от волнения у него зашумело в ушах. Он видел только то, как изменилось выражение лица Томаса, он стоял прямо перед ним, побледневший, растерянный, уставившись в пол. — Отвалите нахрен от меня, — неожиданно резко рявкнул Ньют. — Принимайтесь-ка лучше за работу, хватит языками чесать. Ньют тоже схватился за лопату и принялся яростно ей работать, давая понять, что не желает дальше развивать эту тему. Поздно вечером, когда все разбрелись по своим углам, Ньют в их комнатушке все еще был один, ворочался, глядя на пустующую рядом постель. Он уже начал было засыпать, когда Томас, приоткрыв занавеску, служащую им дверью, тихонько прошмыгнул под одеяло. Ньют успел заметить, что волосы у него мокрые — видимо, задержался дольше, чем обычно в душевой. Сон у парня сразу как рукой сняло. — Томми, — прошептал он, — все в порядке? Парень повернулся, посмотрел на него в темноте и молча кивнул. Приподнявшись на локте, Ньют смотрел на Томаса и не мог заставить себя отвезти взгляд. Его мокрые волосы были зачесаны назад, открывая его такое красивое, такое родное лицо. — Томми, я… — рука Ньюта невольно потянулась к нему и в темноте встретилась с рукой Томаса. — Ничего такого ведь в этом нет, правда же? — Нет…— прошептал в ответ Томас, непонятно соглашаясь с утверждением или его отрицая, и потянул его к себе. Ньют перебрался на его кровать и сделал то, что так страстно желал — начал покрывать поцелуями его обнаженный, мускулистый торс. Руку он сразу же опустил вниз, найдя его орган уже возбужденным и готовым к наслаждению. Ньюту нравилось смотреть на то, как напрягаются мышцы на животе возлюбленного при приближении оргазма, нравилось то, как отчаянно Томас кусает губы в попытках сдержать рвущиеся наружу стоны и то, с какой нежностью его рука в ответ ласкает возбужденный член Ньюта. Кончая, Томас навалился своим телом на тело друга и вцепился зубами в подушку рядом с его головой, а Ньют быстро-быстро задышал, чувствуя, что находится на грани потери сознания. Они еще долго лежали так, обессилев, в объятиях друг друга, пока Ньют не заставил себя покинуть теплую кровать Томаса, хоть уходить ему совсем не хотелось. Он окинул взглядом спящего друга, и сердце у него защемило от нежности — неужели Томас наконец-то принадлежит только ему? Это повторялось каждую ночь — и они старались делать все максимально тихо. Они никогда не обсуждали это между собой, и тем более, с другими. Никогда не целовались — наверное, оба верили в то, что пока они не пересекают некой грани, все происходящее ничего не значит. Ведь они просто дрочат друг другу и все, многие парни так делают, да и, в конце концов, какая разница — ты сам себе дрочишь или это делает твой лучший друг? Сомнительное утверждение, но это было то, во что они должны были верить, чтобы не пошатнуть хрупкие устои своего внутреннего мира. Они старались быть осторожнее и не оставлять следов, старались не давать повода для пересудов и сплетен. Но однажды все-таки прокололись… Друзья хорошо понимали то, что, что бы не происходило ночью, каждый из них должен встречать рассвет в своей кровати. Но в тот день у них было очень много работы, они сильно устали, потом допоздна сидели над обсуждением плана спасения Минхо и остальных, потом на нервах долго не могли заснуть, потянулись друг к другу и, закончив, сразу вырубились. Томас обнимал Ньюта со спины, прижавшись к его телу, и крепко спал, уткнувшись носом в его теплый затылок. Они не заметили, как лучи восходящего солнца начали пробиваться в щели в стенах барака, не услышали голосов пробудившихся товарищей, и только, когда громко стуча сапогами, в здание зашел Хорхе, начали просыпаться. Мужчина зычно звал всех поторопиться на завтрак, потом направился к комнате парней, и с криком: — Ну, что, лентяи, все еще дрыхните? — распахнул занавеску и зашел. Он тут же замер на пороге с открытым ртом, видя, что друзья ютятся вдвоём на узкой кровати. Ньют быстро накрылся одеялом с головой, но Хорхе был вовсе не дурак, чтобы его можно было обмануть таким фокусом. Он задернул шторку за собой, пробормотал приглашение на завтрак и быстро вышел вон. Ньют вылез из-под одеяла весь красный как помидор. Не глядя друг другу в глаза, друзья быстро оделись и пошли на завтрак вовсе без аппетита. В следующий раз они встретились только тогда, когда команда собралась вместе вечером за ужином, и, как и во все предыдущие вечера, тема разговора коснулась Минхо и остальных, томящихся в плену врага. Ньют сам очень сильно переживал из-за друга, но услышав, как ожесточенно Томас спорит с взывающему к здравому смыслу Хорхе, поспешил вмешаться. — Томми, он прав, нужно хорошенько все продумать, мы не можем позволить себе совершить ошибку. Они нам слишком дорого обходятся, — сказал он, невольно намекая на историю с Терезой. — Ньют, ты хоть понимаешь, что пока мы тут… — Томас сверкнул на него глазами, — расслабляемся, нашего друга там мучают и пытают… Представь на минуточку, что они там с ним делают! Нужно начинать действовать как можно быстрее! Ньют не мог с этим не согласиться и, немного помолчав и подумав, он принялся тоже убеждать всех в необходимости скорейшей разработки и реализации плана действий. Они упорно трудились, и наконец-то наступил тот вечер перед решающим событием. И хоть они продумали операцию до мелочей, всё равно все очень сильно нервничали. Особенно переживал Томас. Он не хотел ложиться спать и все продолжал мерить шагами их штаб, где были разложены карты и выписаны расчеты. Он снова и снова проверял их и прогонял мысленно в своей голове все этапы, один за другим. Ньют сидел рядом и пытался его успокоить, но ничего не помогало — слишком большой груз ответственности лег сейчас на плечи его друга. Он смотрел на него, такого сосредоточенного, собранного, такого сексуального в этой своей портупеи на груди и плечах, и подумал о том, что знает один верный способ отвлечь Томаса от переживаний. Убедившись, что вокруг ни души, он подошел к нахмуренному юноше близко, почти вплотную, взялся за ремень у него на груди и притянул к себе. Посмотрев прямо в широко раскрытые, удивленные глаза Томаса он решительно его поцеловал. Они замерли в поцелуе, и, когда Томас робко ответил ему, прижавшись сильнее губами, руки Ньюта заскользили по его спине, обхватили шею. Губы юношей приоткрылись, их языки устремились навстречу друг другу. Перехватило дыхание, сердце застучало как бешеное — это было еще прекраснее, чем Ньют себе множество раз представлял. Они с трудом оторвались друг от друга и, тяжело дыша, замерли, все еще не разрывая объятий. «Ну вот, теперь у него прибавился еще один повод для беспокойства» — подумал про себя Ньют. Ему впервые захотелось поговорить с Томасом начистоту. Посмотреть в его глаза прямо и смело и спросить: «Что мы будем делать с этим дальше?» Но пока Ньют решался, Томас его отстранил и, опустив голову, тихо произнес: — Не надо, Ньют... И развернувшись, вышел. Неизвестно, как все сложилось бы дальше, если бы в том вагоне, который они освободили, в числе прочих, был и Минхо, но история не знает сослагательного наклонения. Остальные не хотели больше так рисковать, но Томасу во что бы то ни стало нужно было друга вернуть. Он ничего Ньюту не сказал, ни о чем не попросил, но этого и не нужно было — даже если Томас решил бы отправиться в жерло вулкана или спуститься в ад, Ньют и тогда не задумываясь пошел бы за ним следом. Конечно, ему было обидно, что Томас держал свои намерения в секрете даже от лучшего друга, и именно тогда в сердце Ньюта зародились действительно серьезные сомнения. То, как он отреагировал на их поцелуй, Ньют пытался себе объяснить тем, что его друг просто был напуган или взволнован предстоящим днем, или просто было еще слишком рано для того, чтобы как-то обозначить их отношения. Можно было придумать еще тысячу оправданий, и все они могли быть верными, но, а что, если причина в том, что в его сердце до сих пор живет предавшая их девчонка? Что, если он так рвется в логово их врагов лишь для того, чтобы иметь возможность снова встретиться с нею? Эти мысли и сомнения не давали Ньюту покоя, мучили его, но он верил, что наступит день, когда они смогут откровенно поговорить. Главное для них сейчас спасение Минхо, а все остальное может подождать. Но потом оказалось, что времени у них осталось критически мало. Ньют понял, что заражён, и по мере распространения вируса вспышки ярости и дикой ревности контролировать было все труднее. Он старался бороться с нарастающей темнотой в душе, но силы были не равны. Осознав всю серьезность ситуации, он написал письмо, в котором признался откровенно в своих чувствах и решил, что отдаст его Томасу только перед самой смертью. Больше всего на свете он боялся причинить вред любимому, поэтому, когда понял, что больше не может сдерживать рвущегося наружу зверя, попытался убить себя. Но Томас не позволил ему, выбил пистолет и долго и отчаянно боролся с ним, рискуя собственной жизнью, доказав этим, как много значил для него его друг. Ньюту все-таки удалось сделал то, что он хотел, и хоть сердце его разрывалось от боли из-за слез Томаса, он был рад, что последнее, что он увидел в своей жизни, было его лицо. Он расставался с этим миром без сожаления, потому что случилось главное — ему повезло испытать это великое чувство любви, повезло быть рядом с таким человеком, как Томас, провести с ним множество прекрасных, наполненных нежностью и теплом ночей. После такого и умирать не страшно. Ньют прощался с жизнью и не знал, что его история и их история — вовсе еще не закончена.