Регицид

Ради этого… Они предали Нас? Ради этого они утратили веру и отринули Меня? Вновь Я вижу глазами, не затуманенными их ненавистью, и все открыто Мне. Колыбель Моего творения унаследовали несовершенные. Порченые. Ложные боги и ничтожные идолы… Порождения Губительного Сна, пожирающего их. А теперь, когда Я возвратился из времен, когда их еще не могло существовать… До каких глубин они пали. Все они. Рабы. Пожиратели. Анафемы. Неподсудные. Неуловимые. Все они без Нашего взора пали и обратились в подобия себя настоящих… Время напомнить им, отчего прежде они боялись смотреть в небеса. Над Моим новым обличьем — их творения. Их бездушные, мертвые инструменты… И ими они сокрушают врагов? Мы даровали им все, Мы находили их живущими в земле, когда их предки только взяли камни, Мы открыли им все реальности, все времена, все измерения… И это вершина их мысли. Пусть оживут. Пусть истребят друг друга, Я не желаю видеть символ их падения. Пусть, как прежде, смотрят в ужасе на небо, где их оружие обращается в пыль. Скоро эти машины будут казаться им камнями. Они смогли возродить Меня лишь когда Мой голос вел их… И вместо камней, Я вновь дам им все. Небеса сияют ярче звезд, когда Я направляю их машины разить пустоту, поднимая их мертвецов. Их камни, их копья, их стрелы никогда не поразят Тех, кто вне времени. Теперь они смотрят на Меня. На Мой новый лик, оживший из тысяч… Они думали, что уничтожили Меня. Что больше никогда Я не вернусь за ними… Но одной частицы достаточно. Они пытались забыть, но не забыли. Предавших Меня я сотру первыми, а затем… Затем придет время новых служащих Мне. Другие не смогли возродиться… Возможно, Я вновь их создам. Возможно, Мои новые слуги создадут им вместилища. А возможно… Возможно, Я вберу их в Себя, и будут они частью Меня. Но перед тем, голод Мой требует подношений. Они исполнили свой долг, и пришло время поглотить их. «Я думаю, теперь ты видишь…» Каждый набранный метр высоты давал, сквозь вздыбленные облака пыли, обзор лучше — и хотя перестать смотреть было невозможно, все, что знает человек, говорило об одном: только бы не видеть. Впервые хотелось возблагодарить Имматериум, чьи многолетние изыски приучали не бояться ничего, ни малого ни великого, ибо без них… Без них вряд ли даже сохранила бы Вифания трезвый рассудок. «Это… Это сделано руками людей?» Людей. По образу и подобию, и в каждом из сочленений гиганта угадывались угольно-черные кости, воссозданные так, как рисовал бы художник… Восстав из склепа, разогревая внутри себя пышущее горнило, вырывающееся огнем из глазниц и грудной клетки, он простер руку — и по его телу потекли рои взбирающихся мышц, смешивающиеся между собой. Как если бы это похороненный внутри самого континента призрак обретал форму, из ядовитого дыма, красной крови и черной смолы собирая себе новый облик, в финале увенчивая его короной с гигантским самоцветом во лбу. Плечи, венец и хребет усеивали исполинские иглы, кривые и похожие на когти, как если бы на них он должен был носить трофеи. Поднятые им обломки целых дворцов вместе с возносящимся телом презрели даже тяготение. «Если ты можешь еще назвать их людьми.» Идол, настолько чуждый, что ни один демон не посмел бы требовать себе подобного монумента под страхом расправы над собой собственным божеством. Он не бушевал в Варпе, напротив, там он был настолько вырезанным и пустым, будто не просто не имел души, а родился в реальности, где нет самой жизни. И цель его могла быть одна… Уподобить все вокруг этому. Один взгляд идола в небо, и звезда на его челе на мгновение озарила горящие останки флотов и орбитальной обороны. Даже через заатмосферную пустоту было видно, как дрейфующие машины пришли в движение, будто пробудились ото сна… Но ненадолго, ибо следом каждый из кораблей и каждое из орудий дали последний залп, не по поверхности — друг по другу. Только громада Центра осталась нетронутой, когда взрывы погасли. Уничтожить… Любой ценой. Не захватить, не изучить, не обратить, только стереть из всех реальностей. Вот истинный лик того, что стремилось развязать войну, поработило одних и обманом заставило других создавать себя. Что бы это ни было, оно не должно существовать. Одна мысль, в которой орк, человек и эльдар, не размышляя и не требуя никаких убеждений, сходились полностью. Разница была только в одном: Грылд, при виде нового врага все крепче рвущий на себя штурвал, не сомневался ни мгновения, что сможет. Ему нужно было лишь найти достаточно большую пушку и рубилу, и ватага его гротов не боялась вместе с ним. Босс сумеет, а если нет — то и в зог его, в любом случае надо делать как он скажет. — Грылд, сколько парней ты соберешь, чтоб они побили такого большого рогача? Может быть, если он созовет остатки орды… Они хотя бы отвлекут… — М‘ня хв’тит, Чудилка. Мы л’тим т’да. Не повинуясь даже хватке в недрах своего мозга, Грылд с возбужденным воплем начал пикировать так, что только его вера в благополучное приземление не расколола ни само его корыто, ни ту заваленную телами феррокритовую плиту, в которую он врезался. Не обращая внимания на впечатанных в каждый угол пассажиров, он вывалился вместе с гретчинами, без слов направляя их по всем углам собирать и тащить. Только выбравшись, удалось разглядеть, за чем он прилетел. Вернее, за чем собирался. Уже все было сделано до любых действий, его оружие давно готово, и раз его не оценил Большой Босс, Мега-Мек покажет всем. — С’ний — эт’ в’зение! Кр’сный эт’ б’стро! Чудилка, п’моги п’днять! От его наглости даже слов не было, но едва средоточие телекинеза переставило нужную часть туда, куда он хотел, как его вера стала ясна. Грылд из двух воплощений силы механизма за считанные минуты, на вложенной в него извращенной гениальности предтеч, соорудил один, к поднятому из мертвых титану на место разбитой головы приваривая рубку от своего Бензакора. Благословленный металл ожил еще до того, как запустился снова его пылающий от ярости реактор, пока гретчины деловито прикручивали к, как им казалось, недостаточно внушающим рукам бронеплиты, пилы и острие от носового тарана, довешивая от себя выдранных из покореженных машин орудий и бомб, не стесняясь даже разбирать на части Приземлятель и тащить его куски к окованным адамантиевыми щитами ногам. «Великий и Всемогущий, сколько законов я сейчас нарушила…» И тем удивительнее, что сохраняла спокойствие голая Кида. Для нее не существовало запретов, которые нельзя будет нарушить теперь… И возможно, это даже с ее помощью уродцы двигались как один. «За это мы покаемся позже.» Содрогая то, что оставалось от внешних врат некогда величественной Поднебесной Цитадели, оживший титан — или его поднятое мертвое тело, на остатках жизни способное лишь чистым гневом продлить агонию — поднялся на ноги. Забираясь внутрь, орк во всю глотку орал так, чтобы его слышали на другом конце мира: — В зог Большого Босса, я п’стукаю н’смерть Большого Рогача! А эт’ б’дет м’я МЕГАСТОМПА! — Нам надо на фронт, быстро! Что бы это ни было, любой ценой Дарья обязана быть рядом с теми, кто будет давать отпор этому злу, ибо отступить — тягчайший из грехов, что может Сестра совершить перед Императором. Блудная послушница Лорда Валериана может делать то, что считает нужным, может вершить суд даже руками ксеносов — такового права у нее не отнять — но оправдания отступлению нет, и не может быть. Нельзя идти в этот бой совместно с нелюдями… Пусть их и ведет воля человека, только омерзение наполняло при малейшей мысли о похожести общего гнева и ненависти к врагу. Даже сам образ ушастой танцовщицы, будто издевающейся над покаянным походом Кающихся, заставлял саму Дарью желать, чтобы наложил на нее епитимью Отец Флавий. — Сестра, какой фронт? Корабль развалился на части, я его завести не могу, не то что взлететь! Все же он повелитель медицины, а не машин. Новый ремесленник Ордо Ксенос не пожалел сил, чтобы помочь раненым навигатору и оружейнику, чтобы укрыть тела усопших от падальщиков, но он не мог воскресить разбитого механизма в одиночку, а двое других помочь ему не могли теперь уже ничем. — Ты видел, что там творится?! Силой вытолкав сквата наружу, Дарья заставила его смотреть на горизонт, и тот даже выдохнуть не смог, не говоря уже об ответе по существу. Он бы оцепенел навечно, если бы его внимание вдруг не привлекла более насущная опасность. От смеси удивления и гнева даже сама Сестра не стала открывать огонь немедленно. — А вы как посмели сюда ступить? Ватага ободранных и грязных гретчинов и не думала нападать… Они что, следовали тайком? Будто ждали чего-то. Один, заикаясь, выдавил из себя с мучительным трудом: — Босс сказать — Говорилка слушать, наша помочь! Одного попадания ему хватило, но другие не разбежались, как следовало бы. Вместо этого рядом стоявший уродец отвесил подзатыльник соседу: — А я говорить, не бесить! Убивать — значит надо! Вот теперь уже стало даже жаль не понимающего, что происходит, ремесленника… — Сестра, это… — Объяснять очень долго. Вы, твари, слушать теперь его. Сам с ними разбирайся, с меня довольно… Уже собиралась отойти, почти что решилась идти, если надо, пешком, пусть через поле боя — когда вдруг край глаза зацепил одно, чего быть не должно было. Настолько, что до всех вопросов Дарья повалила сквата наземь. Не показалось. — Это что? Как могла не заметить раньше, что у него в просвете одежды этот камень, исходящий ярким светом — таким же, как и самоцвет в короне у греховного истукана на горизонте? — Это… — Ты где это взял? Почему я только сейчас это получаю? И как посмел сюда притащить?! Тот неожиданно перестал даже показывать страх. Просто спокойно сунул камень Дарье в руку. — А что я должен был с ним сделать, в шлюз выкинуть? Нам не продохнуть было все это время. Он удивился, когда Дарья выпустила из рук его ворот, но не потому, что вины сквата больше не было… Камень явно был частью большего, он почти что осколок от некогда цельного ксенотеха, но даже фрагмент этих рун… Он был больше, чем узнаваем. Он был тем самым недостающим, не найденным образом. Еретический символ в виде страдающего ангела, крылья-нимб… То, во что складывались кривые острия на мерзотном воплощении чужого божества… Как она могла не заметить, это было хоть и не на поверхности, но как можно было опустить до проверки даже такую версию? Это все своя вина. Своей невнимательности. Своей переоценки рациональности там, где логика столь же бессильна и неприменима, как и законы мироздания… — Бог-Император, прости меня… Дай силы исправить мою ошибку… То, что уже давно вокруг снуют гнусные длинноносые выродки, Дарья заметила лишь когда у нее за спиной мертвый корабль внезапно заревел отбитым от корпуса двигателем. Послушные и тупые, они поняли приказ как могли… И они были теперь меньшей из проблем. — Наша чинить! Один из них гордо предъявил прибитую на место пластину с аквилой. Издевательски он успел нарисовать на ней явно женскую белую фигуру. Настолько, что его окрикнул сам же ремесленник: — Стереть эту похабщину! — А нам птица или лететь? Это уже безумие. Но надо делать что-то. Не могла больше Дарья это выносить, нужно было любым способом теперь доставить самое важное из посланий Ее Святейшеству, только она теперь могла что-то сделать. Доставить туда, где сейчас была единственная из возможных зацепок… Обитель жрецов Омниссии, предавших Бога-Машину. Нет, ждать пока зеленокожие — если не убьют сквата — заставят взлететь корабль, нельзя. И один путь, о котором раньше она бы и не подумала, Дарья увидела вдруг перед собой ясно. — Ремесленник… Иди сюда. Мне нужна твоя помощь. Разбитый транспорт Сестер был совсем рядом. Там, на самом краю поля боя, еще когда орда грозила захлестнуть, Дарья видела умолкший, но работающий механизм. Тот, кто был заключен в нем, даже не проснулся — некому было его пробудить — и умер, не познав прощения, не заслужив его… А теперь как справедливо будет самой Сестре Диалогус занять его место. Это искупит все грехи, даже мерзотное стояние плечом к плечу с ксеносами, но главное, машина сможет перенести через полчища врага к Леди Штерн. На железной пластине, отобранной у гретчина краской, Дарья вывела текст, которого хватало для разъяснений. Проклятый камень спрятала в оправе на груди доспеха, закрывая его этим предупреждением, и когда скват понял, что она хочет сделать, то содрогнулся. Но руку помощи протянул. Провожая их взглядами, гретчины на мгновение даже отвлеклись от своего занятия, украдкой все же рисуя запомнившиеся им образы на обшивке. По обрывкам речи, один из них тоже вспомнил, про что говорила Сестра. Повернувшись к рисунку, изображавшему ее лик, он задумчиво вопросил в никуда: — Людики странный. Кто делать банка грот снаружи? — Карл, мне надо знать, что это! К чести Гвардии, они не обратились в бегство. Многие из машин замедлили огонь на время — и неясно, искали ли более подходящие снаряды, или сомневались, есть ли вообще у них калибры достаточной величины — но не более этого. Их страх чувствуется в каждом отголоске помех, но ответ на даже этот ужас может быть один… Победа или смерть. Впрочем… То, что еще оставалось от орочьего стада, тоже ликовало недолго. Едва взор конструкта с небес вновь пал на землю, как первыми возопили именно орки, ближайшие к нему. Мановение жеста, и за ним следует незримая сила, рвущая застигнутых ксеносов на окровавленные кости, стягивающая с вспыхивающих синим пламенем останков плоть, обращенную в кипящую жидкость, и оставляющая лишь землистую пыль. «Это не порождение Варпа. Оболочка рукотворная, но то, что внутри — нет.» Абсолютно точный и совершенно бесполезный ответ. То, что это нечто сотворено руками заблудших техножрецов, было ясно уже по отметинам на его теле, принявшем форму бронепластин: огромная маркировка RA9-EE9. Значит, скорее всего, действительно разумная машина в теле, способном затмить любой титан, адаптивном и изменяющемся. — По моей команде, огонь по противнику, прицельно по всем местам, не закрытым бронещитами. Вряд ли его получится взять такой банальностью, но нужно понимать, к чему он уязвим или нет. Раскаленный град нашел цель почти моментально и безошибочно. — Есть огонь… Вариантов было много. Он мог их отразить, поглотить, отремонтировать повреждения сразу — бесчисленны проявления защиты, встраиваемой еретиками в немыслимые кошмары, но каждый способ суть подсказка. То, что большая часть снарядов изменила тракторию, было первой — вокруг гиганта гравитация искажена до предела. — Что еще чувствуешь вокруг него? Те, что попадают в цель, вполне наносят повреждения, но пробоины зарастают моментально. Это подсказка, за которую пришлось заплатить вниманием врага, обращающим одну эскадру бронетехники за другой в обломки — могучие машины попросту рассыпались на части. Цена любого знания… Жизни тех, кто идут добывать его. Но раз так, то стоит найти источник его восстановления — и это порождение станет уязвимым. «Пространство схлопывается, он искажает все измерения, что я вижу.» Лорд Валериан почти что не успел заметить и среагировать, когда не смог отвести взгляд от гибнущих гвардейцев. Сквозь зрелище их медленно плавящейся кожи, убивающей не быстро и надежно, как привыкла машина, а в наказание за дерзость, еле удалось отразить новый натиск варбосса. Тот не тяготился участью, которая была уготована ему хозяином — существовал только противник в пределах досягаемости. — Ч’рез м’ня гов’рит сам Горк! Босс Ллог-Нудар ‘сть, зн’ет, зн’чит ‘сть! Как будто единственное чего боится орк — это не дожить до собственной смерти. Каждое мгновение что он отвлекает на себя, могло стоить всего… Или он и был наместником, продолжением своего повелителя? Но первый, провальный, судя по всему, сын Культа Механикус явно говорил, что может подчинить лишь то, что состоит и из плоти, и из железа, а не одно из двух. Тоже ценная подсказка, почти заставляющая жалеть, что Его Святейшество, выторговывавший у ксеносов уступки на всем пути становления, не выпытал всей правды сразу. Не было вечности на это. Как не было вечности и на этот бой. Новый рывок орка, неожиданно быстрый, завершился первым настоящим ранением за долгое время… Очень долгое. Первое чувство собственной смертности через порез, пусть и закрываемый доспехом, пусть и гасимый обезболивающим и стимуляторами, но левую руку враг все же сумел задеть, и довольно сильно — двуручного хвата не видать. Завидев это, даже замедлил новое нападение. — Сл’бак. Ты шо, л’шший люд’к кто был? Нет уж. Если и суждено встретить конец здесь, то точно не от него, не от носильщика останков, не от жалкого раба средоточия всех зол. — Нет. Лучшими были мои ученики. Только напоминать себе, держать себя в гневе, сквозь любые ранения. Повторять как все молитвы и литании боя… Он убил их, пусть готовится к смерти. Во всяком случае, новый маневр завершился симметричной расплатой, и три рубящих замаха нашли под латами ксеноса часть его туши, проливающуюся теперь на землю темной смесью. «Мой господин… Не были.» Смысл сказанного стал явью лишь после того, как среди рева орудий возник новый, не фильтруемый даже шумоподавителями, зов пламени в вышине. Над полем боя, презрев все законы мироздания — или воспользовавшись тем, что и так те были искажены — несся уступающий гиганту в размерах, но сопоставимый с ним сгусток чадящего металла, оставляя после себя дымовой след, перечерчивающий небо надвое. Не разглядеть было даже, что это, лишь синее пятно, усеянное слепящими огнями и рвущееся на тяге невпопад глохнущих двигателей, но оно стремилось к одному: в полете настигнуть и уничтожить. Значит, они все же не оставили своего господина. Освоились. Импровизируют… И не остановит их даже рой орочьих летал, пытающихся угнаться следом. — ‘ни у н’с на хв’сте, зоганые убл’дки! Сильнее желания настичь свою цель могла быть в Грылде только ненависть к любому, кто ему помешает. Даже сквозь тряску полета титана, по ощущениям — разваливающегося на куски прямо в воздухе — чувствовались попадания по корпусу. Недолго творение безумного орка оказывалось незамеченным шавками Большого Босса. — На, Ф’йка, шт’рвал д’ржи, зог тв’ю за н’гу! Ни единой доли сомнения не возникло у Мега-Мека, когда он бросил все, оставляя у штурвала — если можно было так назвать бессмысленную мешанину из сотен спаянных воедино управляющих рычагов, содранных с разных машин — незрячую эльду. Его было даже не остановить, потому что ни одна вложенная мысль уже не отвлекла бы орка. «Ты… Что этот идиот задумал?» Вначале казалось, что им можно управлять, но это было до того, как в зеленокожем заработали на полную мощность инстинкты. Все силы ушли на то, чтобы хотя бы ненависть и жажда битвы не выплеснулись вдруг на чужаков с ним рядом, чтобы он не осознал вдруг, что лучший источник насилия под рукой… И даже это пришлось отпустить, потому что нарисовалась угроза банально разбиться, если не перенаправить собственное зрение. «Он не так уж глуп. Я смогу. Не сложнее реактивного байка.» Безумие уже начинало разрывать всякую связь с реальностью, ни о какой логике не шло и речи — начиная от того, что вообще поднялось в воздух это нагромождение, заканчивая тем, что в руках Киды оно не рухнуло. Пробные неуклюжие броски траектории быстро сменились маневрами, которым позавидовал бы любой истребитель, догоняющий свою жертву в небесах… В чем-то она права, орк не так глуп, он просто выдал управление тому, в чьей реакции не сомневался. — Р’внее д’ржи, шоб т’бя! Он и сам не понимал, что и зачем делает с пульсирующим в груди у титана реактором, похожим на круги из голубого света, но от этого недра механизма взвыли, едва не плавя собственные опоры. Глазами гретчинов, кто умудрился не упасть с мостика и не превратиться в пепел едва коснувшись раскаленных контуров, видно было как Грылд обматывает работающие стержни изолирующим кабелем. Конечно, ровно то, что нужно было видеть: как орк чинит грозящий вычистить все поле боя плазменной сферой двигатель с помощью обмотки и ругательств. — ‘от щаc б’дет п’дар’чек… На что он рассчитывал, неясно, но догадаться об итоговом эффекте было несложно. Пустотный щит вокруг титана вспыхнул с новой силой, и вслед за рвущимися залпами пошли разрывы и предсмертные вопли каждого, кто не прекратил стрелять в него — как если бы их пули и снаряды попросту отшвыривало обратно. Впрочем, и это были еще мелочи, потому что следом Грылд направился к орудиям. Слишком поздно его мысли стали явными, когда первый залп он, то ли ради пробы, то ли просто потому что мог, разрядил по земле, оставляя среди и людей, и сородичей оплавленную полосу. Одна потеря контроля над ним — и за это платят другие. А ведь для захода на главную цель это была только подготовка, и исполин уже заметил своего врага, протягивая длань, за которой следовали парящие руины. «Кида?» Та и не вздумала отворачивать штурвал, впервые за столько времени выводя в прямой и лобовой таран. «Я внимательно слушаю, Искатель.» И без интонаций это был лишь наполненный ядом призыв не мешать ей. Даже будь в этом смысл, не отвела бы глаз от цели, пока Грылд из всего оружия титана выбрал то единственное, что хотел ощутить сам: кулак с приваренной к нему пилой. На мгновение показалось даже, что на безжизненном лице у гиганта появилось злорадство, когда он направил каменный дождь. Оно даже успело смениться моментом отрицания, почти удивленным взглядом на простертую длань, не превратившую титан в груду металлома, не поработившую его — ибо разъяренный разум уже обитал в порождении Марса. Разогнанная сфера вокруг корпуса прошла и через камни, дробя их в пыль, и через границу между двумя реальностями, как область поля Геллера через Варп, и даже за долю секунды, которая ушла на собственно столкновение, отпечаталось мгновение адамантиевого кулака, врезавшегося в лицо идола-машины. От удара титан перетрясло от первого до последнего яруса, еле удержало на прямой, но на мгновение ослабла даже искажающая все вокруг аномалия. Разворот в воздухе открыл и зрелище колосса, снесенного прочь, с зияющей прорезанной пробоиной на лице — пусть и затягивающейся, но показавшей, что у этой мерзости есть под броней кровь, что он далеко не так неуязвим, как желал казаться. А у чего есть кровь… То не божество, а лишь смертный образ оного. Одна мысль, прокатившаяся по всему полю боя: его можно сразить. «Как реактивный байк… Определенно.» — Леди Штерн, что происходит? Хоть ответ и не влиял ни на что, вопрос не был праздным. У Сестер Битвы один путь, ибо отступать они не будут, но пробиваясь через остатки зеленокожей нечисти, не боялись. Их уделом было исполнение Воли Императора, они ни секунды не сомневались, что Он велит стереть это богомерзкое порождение из мироздания. И все же, глядя на новый поворот схватки теперь уже двух рукотворных великанов в небе, Ее Святейшество желала знать истину не меньше, чем последняя из правителей мира. Очередная орда на склоне, готовящаяся к рывку вниз, на сей раз распалась до первого залпа. Из-за их спин, овеянная шлейфами из дыма, пламени и останков, показалась одна из давно уже похороненных, забытых, должных погибнуть в бою машин покаяния, как восставший из мертвых мститель — но вместо истребления врага, рвущийся к своим, высекающий себе дорогу через все, что посмеет не бежать в ужасе. И когда механизм оказался так близко, что крик кающегося перебил даже гром болтеров, Леди Штерн поняла, почему. — Вычистить и закрыть от врага! Она уже смирилась с гибелью всего отряда, остававшегося на борту корабля, что утонул в солнечном сиянии, молилась чтобы они нашли достойную гибель в бою, но доспехи свидетельствовали об иной участи. Наспех прикрепленный к голове шлем было нелегко отсоединить, даже когда машина остановилась… И невольно пришлось прощать вернувшейся в этом облике Дарье все ее прегрешения, за которые она могла бы себя подвергнуть такому истязанию. Она была еще жива, несмотря на десятки сколов на броне и ранений, рассудок ее давно покинул, а карающий механизм выжег сознание и нервы, но такую цену заплатила за то, чтобы оказаться рядом. На груди у нее висел пробитый в нескольких местах пласт металла, исписанный по всей поверхности — и начав чтение, Ее Святейшество понимала, какова была цель на самом деле. — Ваше Святейшество, это что за… Предупреждение было простым: не касаться никому, кто отмечен аугметикой, камня в доспехах Дарьи. Но главное — что это и была разгадка о природе всего, что выпало на долю мира и Инквизиции. Прочитав заключение, Леди Штерн и сама не готова была верить, даже когда перед глазами у нее очутилось доказательство тому. Оставляя исполнившую свой долг Дарью с отцом Флавием, чтобы тот помог ей оправиться от ран — ибо дева из его рода столь же слишком упорна, чтобы умереть — Ее Святейшество теперь понимала, что требуется исполнить. — Что еще за династия Майнарх? Путь вспять до Цитадели был близким. Там, вдалеке, идет бой, исход которого теперь можно изменить… Если только успеть. И прервать наступление. — Ломакс… Я должна вернуться туда. Это теперь вопрос исхода всей кампании. — Если мы отступим сейчас… Мы уже не сможем добраться до эпицентра вовремя. Мы просто не успеем что-либо сделать, чтобы помочь им. В ее словах есть истина. А значит, придется ей еще раз доказать, что Император не ошибается. — Я знаю. Поэтому дальше в атаку поведете вы. Больше чем просто приказ. Очередной виток, способный изменить все, но риск оправдан, даже если придется доверить командование. Мертвые залы ожили сразу, как только почувствовали новых гостей — и в недрах их баз знаний, не закрытых, ибо никто и никогда не смел бы войти сюда без благословления Омниссии, нужно было найти теперь главное. Что угодно, чем сами слуги Культа Механикус собирались сдержать собственное творение. Базовое правило — иметь защиту на случай непредвиденного… И глядя на кошмарный символ древнего рода некронтир, лишь отдаленно, только искаженному восприятию еретика напоминающий ангела, многое теперь Леди Штерн могла увидеть в ином свете. Должно быть что угодно. В записях, своих и магосов, нужно было найти хотя бы какое-нибудь соответствие. Некогда священный Дух Машины неохотно повиновался, он был связан клятвой выдавать все, что ему известно, перед лицом Левой Руки Императора, но мог делать лишь то, что ему приказывают, а не то, что необходимо. — Отслеживание частот. Контрмеры. Список сведений о противодействиях. Впервые готова была возблагодарить Всеведущего за то, что Он в Своей мудрости привел к благословенной аугметике. Не будь тело частично даром гениев, эти тысячи и тысячи строк данных не удержала бы память острейших умов человечества. И среди них, приказы повелителей Цитадели нашлись далеко не без труда. — Диапазон частот для отслеживания LV-223/HM2T, все совпадающие объекты. Они тщательно скрыли, даже от самых бдительных глаз, истинные имена и природу изысканий, но в списке значился SR-2-DIE-L3610, и та простейшая комбинация волн, что была создана для резонации с ним, теперь могла породить и обратную. То, что заглушит любые проявления некродермиса, а значит… Бессмертный идол станет смертным. Тысячи лет назад для этого Караул Смерти потратил жизни сотен боевых братьев, оценил природу фрактальных клинков, испытал, нашел, убедился, создав антифазовые снаряды, переломившие немало битв. Конечно, времени перебрать все сотни измерений нет, но если расчеты верны, то и не потребуется. Одна возможность — все, что нужно для смертельного удара. Будь благословен, жив или мертв он сейчас, предусмотрительный Арман Флоренц, чьи коды доступа сохранены, и чья хитрость оставила в венце башни достаточно мощный излучатель помех. «Карл? Хвала Всеблагому, вы…» Измеритель времени, отмеренного титану до истощения, говорил о том, что прошло меньше двадцати минут, хотя по ощущениям это самое длинное из сражений в жизни. Чем меньше оставалось в живых участников, тем яснее был Варп… И в нем наконец удалось найти наставника, никогда еще не было такой радости от того, что к его разуму снова можно прикоснуться. Два колосса уже связаны в бою, который ни один из них так просто выиграть не сможет. Слишком медленный для разрывающего воздух противника, в поле искаженной гравитации только ставшего еще быстрее, враг не способен уследить и навести свои изменения реальности… Но и его доспехи, сделанные из миллионов живых частиц, не становятся уязвимее. Их выжигали разряды и выстрелы всех орудий, с земли и с титана, но даже когда они убывают в числе, то лишь смещаются туда, где ждут нападения. И как всегда… Пусть нападающая машина и не попадает под удары, лишь под мелкие попадания, но одного удара ей хватит. «Я вижу. Еще не все потеряно, мы выстоим.» Ничего еще не поздно, но и вечности не будет. Должно быть решение, и его надо найти быстрее. — Луш’ий махач! Большой Рогач, эт’ луш’ий д’нь! Только Грылд счастлив. Для него нет участи желаннее, чем отвешивать великану зуботычину, чувствовать его гнев и приближать конец. Он ради этого жил, для орка этот непобедимый враг превратился в лучшего друга. Реальность треснула снова, но теперь уже это была не очередная попытка противника разорвать все сущее. Над, казалось, всей планетой прокатился во всех измерениях стон, сменяющийся молчанием, и титан едва разминулся с поверхностью, еле успела Кида потянуть на себя обломки рычагов — рассыпалась завеса вокруг врага, что ослабляла тяготение, так что он и сам вынужденно ступил на землю, не в силах держать на весу собственное тело. Долго это продлиться не могло, бесспорно, но если он вдруг ослаб, то время для решающего удара пришло. В потоке мыслей четырех разумов оформилась последовательность действий. Все, что было из заготовленного. Повинуясь мысленному приказу, новый залп всех, кто еще мог целиться, заставил колосса дрогнуть, потерять концентрацию, и Грылд, не особо тяготясь расставанием, гаркнул: — Купа! Зог т’бя, п’лезай в Бомму! Гретчин в хромированной каске и очках даже не подумал сопротивляться, как и не заботила его собственная участь… Главное, у него появилась цель, и он ощутил себя сильнее босса — ведь тот приказал делать то, что сам не сможет! Пусть остальные будут свидетелями. Новый и последний рывок, снизу вверх, на пределе готовых заглохнуть в любой момент двигателей — это обычному титану мощи реактора хватило бы на пятьдесят веков, а сейчас хорошо если продержится еще хотя бы пять минут. Выставленная исполинская пила, приделанная к кулаку, прошлась по всему торсу врага, до глотки и по всей морде, оставляя зияющий пролом, не затягивающийся как раньше — и у эльды в сознании это было символической расплатой, обещанной личной местью. Оставалось последнее… — Наша запомнить! Кажущееся безвредным, которое уничтожит. Вырвавшаяся верхом на облаке из горящего топлива пузатая ракета, наводимая обезумевшим от восторга Купой, сбиваясь с курса раз в полсекунды и возвращающаяся назад, обогнула выставленную длань и под невозможно удачным углом впилась в пробоину на лбу у великана. Идол успел только подернуться, когда зарево взрыва изнутри озарило его череп, вырываясь из одних трещин и создавая новые, погасив и раздробив корону и сияющий желтый камень. Беззвучный, неспособный издавать звуков, но тем не менее на прежде человекоподобном лице теперь была только гримаса агонии черепа, с которого осыпались внешние части, шипы и доспехи. Скелет теперь рухнул на колени, но не более. Добить было делом долга. Всего один заход, новый таран. Даже без каких-либо указаний. Но теперь уже, в последнем отчаянном порыве ярости, черная рука все же настигла нападающего. Сдавив корпус так, что тот треснул и заглох, потеряв обе руки, не обращая внимания на залпы уцелевшей артиллерии, все же отомстил за неизбежную смерть. Останки титана идол прицельно бросил прочь. — Держать! Как один! Черно-зеленая орда не отступит, страх ей в таких количествах неведом… Но на сей раз она пытается пробить себе путь не через слабость человека. Человек может дрогнуть. Сын примарха — никогда. — Ты! Неужели твоя вера в Императора иссякла?! Только почтением памяти брата Анисима будет гибель труса, осмелившегося отступить на шаг. Каждый десятый будет казнен, если потребуется, и самый милосердный судья не пренебрег бы показать расплату. Отступивший не просто ценит свою жизнь выше прочих… Он обрекает на гибель других, чтобы продлить свое существование на жалкие мгновения. Больше не посмел и мыслить, и смотреть в сторону от противника, ни один. Ни вчерашний дворянин, ни юнцы, на которых еле держались шлемы — кому их вообще хватило — ни лишенный руки блаженный и нищий, вместо подаяния теперь моливший о достойной гибели. Бой уравнял всех. Даже те, кто не могли держать оружия, даже малые дети и слепцы, стоя рядом с братом Хартманном, были частью этого боя. Каждое мгновение, что они выкупали для него, было ценнее десятилетий жизни вне сражения, ибо точнейший выстрел сначала требует поднесенных, снаряженных, поданных боеприпасов. Одно слабое звено — и неприступная стена, окрашенная во все оттенки цветов смерти, развалится. Они знают. Они давно обезумели от вида битвы, в их легких сплошной пороховой дым, но где рассудок уступил место долгу, это не имеет значения. Долг будет исполнен… А о каждом, кто посмел не явиться навстречу ему, после битвы позаботится Воля Императора. Или руками победителей… Или расплатой за поражение. — Зажигательные! Вцепившаяся в расколотый наплечник девчушка уже понимала космодесантника быстрее, чем тот даже отдавал приказы. Одно мгновение — и из ее рук магазин слился с оружием, а затем вынес приговор врагу. Тридцать выстрелов. Тридцать казней. Канал связи даже Хартманн не сразу вычленил из бесконечных звуков битвы, которая могла продлиться вечность. Но слова, звучавшие в нем, и подтверждавшие его коды, говорили об одном. Этот бой окончен, вместо него начался следующий — и тень, заслоняющая красные небеса, ясно говорила об этом. Вместо прежнего сражения Караул Смерти должен чтить свою клятву, последовать за приказом, который нет права не исполнить. Впрочем, если бы и возможно было отказать, сержант никогда бы не посмел пренебречь им. Человек может дрогнуть. Орудия с небес могут замолчать. Но защитники этой стены продержатся столько, сколько нужно, даже когда космодесант покинет их, чтобы облачиться в мантию гибели и победы. Чтобы нанести удар, после которого даже бесстрашный враг, даже идол забытых богов, возопит от ужаса. «Карл! Они живы?» Его Святейшество понял, что дух мистика не чувствует более мыслей. В момент, который мог все закончить, враг все же успел нанести последний удар, и теперь его бросок не просто перечертил небо горящим телом павшего противника — он хотел пробить этим броском Цитадель на горизонте. Завершить начатое придется самим, карронадой всех оставшихся сил… И мощью самого преданного из служителей. Карл не отвечал. Его силуэт все еще над головой, но он перестал даже разить остатки ксеносов. Его голос зазвучал, тише и почти без эмоций, по Ту Сторону, как если бы на этом его шедевр завершался окончательно. «Оно ослаблено, мой господин… Но через минуту восстановится. У меня один путь… И он подходит к концу.» Он всегда знал. Он предчувствовал и предвидел, каждая из нитей судьбы и вариантов времени вела его сюда. К возможности встретить лицом к лицу угрозу и финал, неспособный быть более прославленным. Ни одна из двух душ не могла желать лучшей участи. И на прощание, собирая все силы, которые были, Карл оставлял новый завет. Он познал мир, но пусть его наследие несет страх. Пусть каждый враг Империума чувствует его и ожидает неизбежного. Пусть все они помнят, что или склонятся перед мощью Инквизиции, или за ними явится самый страшный кошмар, в одном лице, чудовище из их потаенных опасений, которое не остановит ничто. Он отомстил врагу так же, как тот поразил некогда величественный корабль на орбите. Обращенный в поток чистой мощи, к моменту высвобождения Карл уже перестал существовать, но это ни на что не влияло. Он увидел будущее, в котором вышел победителем, исполнил свою миссию. Ослепительное копье пронзило пытающийся восстать остов греховного порождения, прошло сквозь него и выжрало всю сущность, что оставалась внутри, унося ее в черные глубины Варпа, оставляя только рассыпающийся черный прах. На мгновение над полем боя зависла тишина, равной которой не испытал бы даже лишенный слуха. Остановился даже ослабший от ран варбосс, не веря что он увидел конец своего покровителя, что все его существование стало напрасным. Впился взглядом в столь же уже израненного Лорда Валериана. У них оставалось одно незавершенное разрешение двух историй жизни и смерти. Вот теперь уже оба были готовы принять судьбу любой, и последнее столкновение уже было чистым поединком, лишенным всяких опасений. Его Святейшество не замедлился, даже когда когти орка прорвали всю левую половину Гренделя, но уже не увидел, какие повреждения нанес врагу сам. Если бы и хотел встать, когда рухнул наземь, не чувствуя уже тела, то вряд ли смог бы… Но гаснущий взор, удерживаемое только силой воли сознание, и смесь черного и алого на земле говорили ясно. Целый глаз еще мог различить, как с не меньшим трудом нависает железная туша, не желает дохнуть, не добив. Но такого удовольствия перед гибелью Эрнст ему не доставит… Ни за что. Сразился сам, и останется в истории победителем, несмотря ни на что, а дальше уже ненужные подробности. Орк с хрипом выдавил из себя, увидев, как правой рукой Лорд-Инквизитор сжимает последнее, что так и не использовал: — Ну, а эт’ шо, люд’к? Тв’е с’кретн’е ор’жжо? Вряд ли он расслышал ответ, если вообще его удалось произнести, а не только мысленно проговорить. — Можно… Сказать и так. — Зоганый люд’к, но махач б’л… Мысль Большого Босса прервалась на середине, когда у себя в недрах мегаброни он услышал еле различимый, но отчетливый писк, становящийся все громче. Слишком поздно он понял, что издает его отнятая у Грылда блестящая вещь, которую тот носил с такой гордостью… И вдруг ясно понял, что именно это была за штука. В ярости орк последний раз ударил когтями по врагу, уже не подающему признаков жизни, прежде чем вокруг него воздух пошел искрами и треском, разрываемый на части. Из сияния невозможных цветов вокруг него вырвались шесть безразмерных груд блестящего металла, окруженных молниями, глядящих на ксеноса в шесть пар ненавидящих горящих глаз. Первый же удар исполинского молота, дробящего остатки мегаброни, сбил орка с ног, прежде чем один из палачей наставил ему в рыло дуло болтера. Видя наконец долгожданный лик последнего из оставшихся здесь врагов, сержант Хартманн только пылал гневом еще сильнее. Он мог бы добить его даже просто задавив сапогом, но для этого гнусного отродья у него был с собой Убийца Семи Тиранов. — Пр’чь, ж’стянка, я с ‘им ‘ще не п’кончил! Отвечать ему недостойно истребителя такой нечисти… Даже имени его, если таковое есть, космодесантник знать не желал. Одно попадание в пробоину на морде само покончило с вожаком дикарей, обратило голову ксеноса в пустые воспоминания, еще одну вечно хранимую гибель врага Империума и Императора. — Ваше Святейшество… Лорд Флоренц, убирая прочь шлем собственного терминаторского доспеха, смотрел на истерзанное тело главы Ордо Ксенос с почтительным молчанием, но быстро отдал новый приказ брату Шейну. Рано было прощаться, месть и скорбь еще не дремлют, и Его Святейшество найдет виновных. — Мозг невредим… Этого достаточно. Десять минут на то, чтобы сохранить… Вполне хватит. Апотекарий безошибочно обработал тело павшего, снабдил искусственными сосудами и обогащенной кровью, чтобы то могло поддерживать самую малую искру до прибытия транспорта… И достаточно осталось в верхнем городе даров Омниссии. До последнего не звал на помощь, хотя мог в любой момент… Этого Лорд Флоренц понять не мог, но и не осудил. Хартманн уже не боялся за будущее своего друга, когда все же прибыл Святейший Долориан, и с ним последние остатки свиты неумершего господина, и последняя уцелевшая из правящего дома — вместо Леди Штерн, Сестер привела сама. Куда больше сержант хотел знать, каков будет теперь вердикт другим, а Инквизитор и Лорд-Инквизитор даже не попросили космодесантников покинуть их, когда передали Лорда Валериана чернобородому получеловеку. — Осталось принять решение… Что дальше. Поскольку Лорд Валериан не может сделать этого сам… Видимо, Вей надеялся, что в его субсекторе дозволительно будет ему же и определить исход… Но перед главой Ордо Маллеус не мог ничего требовать. Пока Конклав раздроблен, и в отсутствие третьей стороны, слово может быть только за старейшим. — Это не ваша забота, Святейший… Насколько мне известно, Лорд Валериан не был удовлетворен вашими подвигами, а значит, это теперь в моей власти. И я приказываю полностью очистить остатки этого мира. Когда завершим, я сам приступлю к восстановлению и отберу источник нового заселения. Тот еле сдержался, последний раз попробовал воззвать в разуму, но не было таких мольб, что изменили бы решение Лорда Флоренца. — Он пожертвовал поддержкой моих сил, чтобы защитить выживших! Лорд Флоренц заметил, как побледнел ученик Валериана, едва взгляд охотника на демонов упал на Беатриссу… Но, будто насладившись его ужасом, тот все же самую малость смягчился. Лишь ненамного… Решил дать вкусить цену выбора слов, даже в милости дал ощутить страх. — В таком случае, как я могу судить… Его милость не была встречена с благодарностью. Однако, раз так, сохраните все войска, которые были на передовой. Я доверяю наследнице очистить от трусов, оставшихся в тылу, свою родину. В конце концов… Когда погибли все те, над кем они царствовали, разве есть смысл сохранять прежнее устройство? И хотя над самим Хартманном у Лорда Флоренца не было прямой власти… Космодесантник вынужден был признать, что возразить этим словам нечего, и среди Караула немало найдется тех, в чьих сердцах это решение найдет отклик. Что бы там ни было… Тем путем или иным, оно закончилось. Если бы все это не привело к цели, уже не смогла бы Вифания прийти в сознание, чтобы только понять: с места сдвинуться не сможет. Даже если вытащить из тела эти обломки, похожие на вгрызшихся змей, и не умереть после этого от болевого шока… Сразу же убьет кровопотеря. «Кто меня слышит?» Должен был кто-нибудь остаться в живых. Пройти к упавшему с неба разбитому титану, чтобы проверить хотя бы, не сдетонирует ли… Но там молчало все. На зов никто не ответил, даже голая Кида — если она еще вообще осталась жива. Только чернеющее небо в покореженной дыре над головой. В конце концов, знала, что и к этому дорога может привести. Что все равно каждый умирает в одиночку. И машина с человеческим лицом… Он сказал, а тогда не обратила внимания. Никто не переживет все это. Что ж… Хотя бы конец настиг так, что перед лицом Самого, при всех прегрешениях, можно будет сказать: смогли и любой ценой. Сил на то, чтобы уже после победного конца не сдаваться и что-то еще делать, не осталось. Все равно итог один, если никто не поможет извне, и все, что можно… Это разве что ускорить процесс, но тогда и меньше будет времени на молитвы. В конце концов, не первый раз. На беззвучное, но все же зовущее сбоку нечто Вифания переключила внимание сразу… Надежда, что это кто-то из своих, мгновенно и ненадолго отбила все смирение с неизбежным, но теперь уже и правда стало не до боли, при вдохе напомнившей о себе. — Не помню, чтобы позволяла тебе умирать. Что и зачем явилось теперь… Смерть пришла за душой, или Варп решил спуститься за ней в реальность лично… Или просто первое и последнее всегда одинаково, и есть ирония в том, что облик, который Та Сторона приняла в самом начале пути, в ночь путешествия прочь от Святой Терры, она же и берегла для финала. Она не такая, какой Вифания ее помнила. Тогда, во снах, казалась такой кошмарной, искаженным отражением, а сейчас — как если бы много лет не виденная родственница внезапно появилась на пороге, замедляя время вокруг, почти останавливая даже начавшийся дождь, прорывающийся внутрь разбитой машины. Убрала капюшон, являя уже не отражение, а… другую жизнь, полную шрамов, ожогов и длинных, никогда не знавших ножниц волос. — Давно мы… Не виделись. Если это и мерещится, хотя бы действительно можно посмотреть на нее. Как в зеркало. Возраст… Он очищает душу. — Да нет, мы с тобой всегда будем видеться каждый день. Хотим этого или нет… И пока ты тут перебираешь молитвы, не против, если я побуду рядом? А если это тварь из первородного Моря Душ? Решила предложить жить дальше… В обмен на то, чтобы забрать себе? От этого стало еще больнее, до потери дыхания, пока не пришла самая кошмарная из мыслей… Что то, что казалось таким страшным, теперь — давно прочитанная страница, не больше и не меньше. — Хочешь занять мое место? Не думала что скажу… Но теперь… — А зачем оно мне? Ты справлялась неплохо. Ну, до сего момента. Да и не рановато ли сдаешься? Подвинулась ближе. Если бы не было точно известно, что это лишь в голове, показалось бы, что запах золы от нее перебивает даже дождевую воду и ржавчину. — Нет… Просто не хочу больше. Не боюсь больше… Хотя бы ей можно рассказать, наверное, чтобы хотя бы теперь не врать самой себе. — Не боишься? Это ты напрасно. Нормальный человек сошел бы с ума от ужаса, предложил бы все, лишь бы не уходить… Нормальный человек… Их тут таких нет. — Это? Это не ужас. Проговаривать было необязательно… Она поймет и так. Ужас — это терять связь с реальностью. Смотреть на все вокруг так, будто нет и малейшего понятия, что это. Утратить способность чувствовать хоть что-нибудь… И хотеть и переживать хоть за что-нибудь и кого-нибудь. Сколько времени прошло бы, прежде чем все стало бы незначимым, и жизнь утопила бы в вечном погружении все глубже… Вот этот день действительно был бы страшным. — Ты же так хотела… Жить. Сама. — Хотела… Это желание сбылось. Держалась как могла за жизнь, от которой на самом деле только оборванные фрагменты. И теперь часть себя хочет, чтобы и не было ее никогда, потому что нет в ней ничего. Ничего, кроме приходящих и уходящих, которых приходится отпускать своими руками. Просто хотела что-то сделать самостоятельно. — И как успехи? И еще в памяти — веривший в нее Гордон. Он до последнего не терял надежды на нее, и в итоге… Всего, что дано, не хватило. — Как обычно. Как будто она, склонившись, ждала этого. Потому что когда ответила, не было в голосе ни единой доли издевки. — Даже так? А теперь подумай. Раз ты вспомнила этот момент, ведь ты могла его вытащить, если бы захотела. Ты могла этого одержимого орка испарить, клинки превратить в пыль, а все, что угрожало ему, стереть начисто, но ты ничего не сделала… Так ли оно тебе было важно? Нечего было ей ответить. Глубоко внутри ясно… Что она права. — Ты просто хочешь, чтобы был смысл. Каждый раз, когда что-то идет так, как должно — это как подарок свыше… И скажу тебе честно. Я бы убила, не раздумывая, за проклятый подарок. Вот теперь вдруг… Ясно, кто она. То, что списывалось на причуды восприятия, когда-то Вифания сама молила ее ответить, а теперь все наоборот. — Знаю… Ты даже не представляешь… Как я тебе завидую. Как будто она уже хотела исчезнуть, снова оставляя в пустоте, но теперь вдруг решила остаться. Она — то, чем хотела когда-то быть сама Вифания. Все, что хотела в себе видеть. Завидовала всегда тому, какая она сильная… Как верит. Как видит дальше. Как ничего не боится, в отличие от себя. Предвидит, бережет, наблюдает, делает все, на что не хватало смелости. Порождение расколотого разума, которое во всем лучше, чем она сама. — Это не новость. Теперь, на этот раз, я тебе скажу… Я тебя прощаю. — Не уходи. Я тебя прошу… Забери. У тебя моя жизнь… Будет куда лучше. Можно предвидеть все… Кроме глубины своего падения. Она просто была всегда права, и пусть лучше она идет вершить и совершать. Когда она прижалась снова и обняла, теперь говоря прямо в ухо, проскользнула надежда, что так и будет. — А ты уже забыла? Никогда это не было твоей жизнью. И именем твоим не было… Я здесь была еще до тебя. Но ты так легко не отделаешься. Она без слов дала понять, что собирается сделать. Нет, она не даст просто уйти на покой… Не оставит вновь, но и не решит чудесным образом всего и вся. Она просто ждала много лет… Ждала, когда наконец будут обе готовы к тому, чтобы перестать различать друг друга… И наконец из двух расколотых частей стать одним. — Спасибо. — Чудиииилкааааа! Вырвав от радости бронированную дверь, Грылд с трудом протиснулся в умолкшую навсегда рубку. Горку так понравилось, как Мега-Мек навалял Большому Рогачу, что теперь у него всегда будет лучший грот, какого только можно желать. Лучший враг, который всегда найдет ему неимоверного махача, и всегда знает, где взять еще. А значит, практически свой. — Если у Морка ‘сть чудила, то ты т’к же крут! Н’с жд’т нов’е др’ки! Н’с жд’т… Мысли в голове у орка все те же… Но он напоминает, каждой секундой, о том, чем пришлось заплатить. Он не потратит больше времени, слишком много осталось еще незавершенных дел, и сейчас он нужен совсем для другого. Черное солнце в Варпе вспыхнуло так, что даже Грылд его увидел, его разум затянуло внутрь и он не смог сопротивляться. Первые три выстрела его повалили. Потом еще два обездвижили. Последний — только для гарантии, прежде чем его остатки жизни и грязная, но насыщенная душа превратились в источник для необходимого. Хватит только на простейшее, остальное помогут уже те, кто умеют врачевать, но сейчас хотя бы восстановить основное. Закрыть раны, вытащить из них осколки и обрезки, заглушить боль, прижечь где нужно. Карл умел, это не так сложно. Теперь видно даже было по Ту Сторону, где тени людей — несколько есть достаточно близко, чтобы подозвать их сюда. Переливы Варпа ясно показывали, что несмотря ни на что, выстоял хотя бы небольшой остаток, и все же в итоге Империум, много потеряв, одержал победу. Это хорошо. Следов эльды так и не нашлось… Но ничего страшного. С ней можно будет разобраться позже. Эта история завершилась, но до конца жизни еще очень и очень далеко. — Где Кармилла? Чего угодно, любых слов от Лорда-Инквизитора можно было ждать, но только не этих. Не о том, кто победил, где он, как вообще он выжил… А точнее, не выжил, но спасся от полного уничтожения в теле, что Гилберт Фас и несколько костоправов собрали по кускам, оставив по сути лишь руку, часть торса и большую часть головы. О том, где его шляпа, изодранная ничуть не меньше, но каким-то чудом доставленная и принесенная. Только сержант Хартманн, наблюдая через прозрачную перегородку, усмехнулся, как если бы это была удачная шутка. — Харт, тебя это смешит? — Ни в коем разе. Леди, я просто рад, что Лорд Валериан остался… собой. Он бы никогда этого не произнес, но и не стал скрывать, что впервые смотрит на прошедшую крещение огнем послушницу, как на часть Левой Руки Императора. Победителей не судят, и все бесчисленные главы в защите рубежа Империума оказались не напрасны. Этого недостаточно, чтобы он говорил как с равной, но хватит, чтобы больше не презирал. Когда ясность рассудка вернулась к Его Святейшеству, когда новое, непривычное к его переливам мыслей и эмоций, сердце дало достаточно сил, пришло время им обоим рассказывать все, от первого момента до последнего. Не упуская ничего, лично, без преуменьшений. Про конец Центра. Про Гордона, нашедшего в бою смерть, но чье дело было завершено, а сам он отмщен. Про зеленокожего, которого удалось заставить пойти против любого врага. Про танцовщицу, исчезнувшую без следа. Хартманн тоже изложил все, что видел. Про то, как город стоял наперекор штурму, в первых рядах закрытый Караулом Смерти. Как его жители наспех делали что могли, чтобы замедлить, не допустить, предотвратить. Память космодесантника запечатлела все… Даже то, как голодающие пытались поделиться с ним провиантом, потому что верили, что ему это нужнее. Как все же явился и забрал судьбу всего сражения глава Ордо Маллеус, не пожалевший даже реликвий из своих арсеналов, и в нужный момент не побоявшийся погружения в Варп… Но он же потом и забрал участь остатков мира себе. — Я знаю, что вы бы этого не одобрили… Но и не мог он возразить. Никто уже не мог. Не все подвластно даже самым могущественным воинам и властителям. Он уже не сказал, что во многом разделял это решение… Никакой бессмысленной жестокости. Лишь память об оставшихся позади, непрощенных и не заслуживших прощения, из которых первыми сбегали именно те, кто когда-то молчаливо соглашался с предателями из Цитадели. Из-за них в итоге едва не оборвалась история всего, что знал почтенный брат. И в итоге… Честный обмен. — Благодарю за службу, сержант. Вы можете возвращаться на вашу крепость… Эта кампания для вас завершилась. Только оставшись наедине, Лорд Валериан дал выходу гневу. Новая рука дробила на части все, чего касалась, другого выхода этому чувству у него не было. От напряжения не адаптировавшаяся еще гидравлика дала течь, и теперь… Только одному человеку он мог доверить ее заделать и выправить. — Значит… Мы с тобой остались тут, и все. Ты теперь старшая по званию после меня… Привыкай. И к тому, что больше никому нельзя теперь позволить зализывать раны. Да и кого можно в итоге обхватить и прижать к себе, тоже. — Делаю что могу… Я вообще не знаю, после всего этого, что дальше. Эрнст… Мы так и будем жить? От одних потерь к другим? — Будем. Есть ради чего, и есть в память о ком, так что будем. Но чувствую… Нескоро мы вернемся к новым подвигам. Еще лет двадцать… Прежде чем мы все восстановим. Отдых все равно не грозил. И впереди любых новых действий было самое важное. — Теперь произносите слова клятвы. Вот что тогда имел в виду Гордон… Инквизиция приносит обеты не Империуму, а напрямую Повелителю Человечества. С каждым словом Гилберт все больше ощущал, будто стоит перед Золотым Троном, напоминая, что только Воля Императора отныне для него будет законом и целью. Ничто другое не должно останавливать его. Кроме Лорда Валериана, теперь уже никто другой не мог вручить ему собственного медальона, похожего на отражение души владельца, сделанного черненым, массивным, но пронизанным тончайшими из хитроумных сплетений. Винсент, едва придя в себя, еще не обретя толком способности говорить, воплотил в металле символ того, кто спасал ему жизнь и смысл жизни. — Несите службу, и чтите память тех, кто был до вас. Первой частью восстановленных залов Центра стало новое святилище, мемориал, доверху исписанный именами. Фас теперь преклонился перед монументом, запечатлевшим то, как Зеленую Орду Тантриса в образе многоглавого чудовища сразили образа. От исполинского космодесантника, до охотника на демонов… Теперь их будут помнить вечно. В безжизненных коридорах недолго будет царить тишина, Империум всегда возрождается и оправляется от любых бедствий… Он просто не может иначе. И новые прошения и приказы уже ждут своей очереди. — Подпись ваша. Переформирование под эгидой Ордо Ксенос тридцать пятой и семьдесят шестой армий… Войдут в состав сорок второй ударной, Тантрийских Драгунов. Даже эти подписи приходится оставлять посреди возложения венков и зажжения новых свеч. — Почему смешанные по полу? — Виноваты, Ваше Святейшество… После потерь по сектору, объединение идет в первую очередь по численности и возможности снабжения. Мало иметь план… Надо учитывать все нюансы, но и это решаемо. То, что кажется такими масштабными переменами, в реальности изгладится за срок, который в свои два с лишним века Эрнст Валериан уже и не считает за поколение. И новые визиты. Один за одним. — Мой господин, я принял решение. Я хочу попросить о переводе в связи с утратой доверия. Дерзость, в исполнении Долориана, но его можно понять. Все, что он создавал, либо стерто, либо перешло к иным повелителям. Даже его ценное сокровище теперь уже не коронованная наследница, а офицер, поклявшийся прежде всего в исполнении долга… Но недостатка в местах, где он сможет заслужить прощение, нет. — Даже так? Хорошо. Пусть Император дарует тебе прощение, которого я дать не в силах. Шестой отдел будет перебазирован сразу как ты подготовишь отлет. Вот так и переходит груз вины и заслуг… От наставника к ученику, раз за разом. Единственный проблеск хороших новостей — в непредсказуемом визите Матильды. — Мои соболезнования… И поздравления. — И наши вам. Благодарю… Она знает… Но предпочла не говорить. Все, от боли восстановленного Богом-Машиной тела, до упущенного момента, когда не было возможности остановить другого Лорда-Инквизитора, она хорошо знает по себе. Ее не было рядом, когда это было важнее всего, но будь иначе — сейчас бы их обоих уже не было в живых. — Это не все. Лорд Валериан, вы потеряли столько людей, что я хочу передать вам одного из моих. Рекомендую и своей властью подписываюсь. Его Святейшество не особенно удивился, увидев текст прошения. Роспись за ксенолингвиста Гримальди он поставил даже не раздумывая. — Тронут этим доверием. Надеюсь, пути еще не раз пересекутся. — Взаимно. Император защитит. Одно решение за одним. Воплотить новое видение удастся теперь точно таким, каким Его Святейшество его вообразит, и наконец есть способ выковать собственное вместо бесконечного наследования, взяв лучшее от каждой из граней Империума. Среди прочих, Лорд Валериан вспомнил и об еще одном визите, что следовало нанести самому. Хранилище было единственным, что не посмела тронуть даже разъяренная звезда в сердце корабля, и возможно, единственное, что менять и не было желания. В новую темницу из десятков подавителей и полей, отделенную от всего остального Центра, Эрнст вошел вопреки даже запретам на пронос малейших аугментированных деталей за барьер. — Спрошу один раз, из чистого любопытства… Что бы произошло, если бы мы поддались твоим уговорам? Последняя сохранившаяся частица, которая еще может возродить первобытное зло, пусть и не стремилась к этому. Но снабженный единственным преобразователем речи камень не удостоил ответом. — Что ж, Зета… Приятного отдыха.