Lovely

Насилие нельзя регулировать и употреблять только до известного предела. Если только допустить насилие — оно всегда перейдет границы, которые мы хотели бы установить для него. Лев Николаевич Толстой

Орион всегда старался выйти из кварты за пару лишних грунов, чтобы, сделав большой круг, ненароком не пересечься с возвращающимся с нормальной работы Рэтчетом. На транспорт у него не хватало средств, поэтому позволял он его себе только в редких случаях, так же, как и передвижение в альтформе. Тратить энергию лишний раз не хотелось, особенно перед приходом в отель. Такие места были в каждом крупном городе, нередко, не по одному десятку. Тех, кто попадал сюда, в кругах интерботов считали практически везунчиками — у них была хотя бы иллюзия защиты. Те же, кому повезло меньше, вынуждены были продавать себя прямо на улице, в узких проёмах между прекрасными башнями, отдаваясь прямо там или, рискуя целостностью корпуса, отправляясь в личную кварту клиента. В интеры никто не попадал по своему желанию. Все эти сказки, лгущие о том, что это такая же работа, так и оставались сказками, мало чего общего имея с реальностью. Сюда шли от нужды, от нищеты, от дурости в конце концов, но не по желанию. Кто-то даже попадал в это болото, пытаясь найти лучший актив, угодив в плен или рабство. Орион попал сюда потому, что понимал — другого выхода нет. Либо сюда, либо на свалку. Хоронить нищего с почестями никто бы не стал, а сесть на плечевые сегменты к друзьям он не мог себе позволить. Рэтчет перебивался от зарплаты до зарплаты, работая почти в три смены, при этом бесплатно чиня Ориона и ещё пару близких ботов, Магнус не имел права на сожителя — военный устав предполагал отсутствие отношений для низших и средних чинов. А больше у Пакса никого и не было. В свой отель он попал по чистой случайности. Простояв пару двулунных циклов на улице в окружении жутко потрёпанных десептиконских фемок и мехов, он был замечен одним странным то ли автоботом, то ли десептиконом, который просто привёл его в отель. Противиться такой благодетели Орион не стал. В отеле контингент интеров был не менее разношёрстный, чем на улице. Именно здесь Орион узнал, что иногда покупают и верхних, и универсалов, и даже тех, кто просто смотрит. Длинносервовые прожжённые активом десептиконские фемки, готовые на всевозможные извращения, лишь бы платили, и их стеснительные противоположности на автоботской стороне. Жёсткие и сильные фиолетовозначные мехи, никогда не позволяющие себе быть нижними, и универсалы-автоботы, впрочем, тоже выполняющие за унизнаки любые капризы. Они травили свои процессоры и целенаправленно тормозили работу вентиляции, чтобы от перегрева было легче забываться во время сессий, хлестали тоннами сверхзаряженное и первое время пытались втянуть Ориона в одну из компаний. Но запах, исходящий от дурного энергона, ему претил, а того, чем травились остальные, Пакс побаивался. Так и не вписавшись за полнаноцикла ни в одно крупное скопление, он остался один в этом ужасном лабиринте с неоновой подсветкой, изредка пересекаясь с такими же изгоями. С главного входа появляться интерботам было запрещено — для них предусматривался отдельный, как бы изнутри башни. За техническими и предназначенными только для работников помещениями особо никто не следил, поэтому в них всегда было ужасно холодно, не было нормального освещения или каких-либо удобств. Поднявшись на третий этаж, где располагались все «личные» комнаты, Орион медленно побрёл к своей, в самом конце коридора. Ему крупно повезло, ведь у него имелось своё собственное окно, бывшее ранее экстренным выходом в случае чрезвычайной ситуации. Обычно оно было закрыто специальным листом из стали, крепящимся в узкие пазы по бокам, но иногда автобот снимал их, чтобы полюбоваться красивым видом. Однако сегодня на это не было времени. Заблокировав дверь, Орион принялся в темпе готовиться. За опоздание полагался штраф в размере оплаты за три сессии. Комната каждого интербота предполагала наличие небольшой зеркальной панели, с помощью которой можно было удобнее подготовиться к работе. Смотреться в неё Орион не любил. После того, как он познакомился со своим родом деятельности поближе, он в принципе не любил думать о себе, как о живом существе. Проще было поддерживать в процессоре иллюзию того, что он — всего лишь призрак, не имеющий материального корпуса. Корпуса, который можно было бы трогать. Кажется, Рэтчет называл это диссоциацией...? Орион присел на край небольшой платформы, которая была чем-то средним между очень длинным столом и очень короткой кушеткой, и осмотрел себя. Подрагивающие от слишком сильных нервных импульсов коленные сочленения, узкие серебристые бедренные части сервоприводов, паховая. Пакс отключил оптику. Вентиляция, задержка, снова вентиляция, и вот уже мир не кажется таким уж ужасным. Просто нужно было пережить ещё один двулунный цикл. И вернуть себе зрение. Он отстегнул паховую пластину и раздвинул створки брюшной секции, проверяя целостность топливных портов и систем соединения. У Рэтчета манипуляторы были из самой Искры Праймуса — никаких следов произошедшего ранее. Под платформой располагался небольшой подвесной ящик, в котором Орион хранил свой нехитрый, но крайне необходимый скарб. «Живая» незастывающая смазка, подавители, инструменты для оказания первой помощи и подрезки соединений с камерой Искры. От заискрения интеров учили защищаться лучше всего. Достав смазку, он выдавил из пластичного контейнера немного содержимого на манипулятор, размазывая по двум пальцам. Снова провентилировал и отложил контейнер в сторону. «Живая» смазка отличалась от обычной тем, что была на более защищённой от влияния внешних факторов основе, а срок её застывания без контакта доходил до пятидесяти грунов. Очень полезная вещь, особенно учитывая общую качественность структуры. Без запаха, без вкуса, без цвета. Практично и просто. Орион снова шумно провентилировал. Дотрагиваться до себя, особенно там, было мерзко, но слишком необходимо, иначе серьёзных повреждений не избежать. Каким бы понимающим не был Рэтчет, лишний раз приходить к нему за ремонтом не очень хотелось. Он ещё раз посмотрел на манипуляторы в прозрачной жиже. Она медленно стекала по пальцам, норовя упасть грузными каплями на платформу. Терять драгоценный лубрикант впустую Орион не мог. Не позволив капле упасть, он подвёл манипулятор к верхнему топливному порту. После приема у Рэтчета ему всегда было сложнее делать это. Нередко медботу приходилось спаивать грани портов заново или, как в этот раз, класть новым слоем изоляцию, из-за чего они на время теряли свои эластичные свойства, становясь жёсткими и узкими. Самостоятельно растягивать их было больно, но не так больно, как если бы это делал кто-то из клиентов. Выкрутить голос на минимум, понизить чувствительность. Медленно ввести первый, а затем второй палец внутрь. Остановиться, провентилировать. Отключить оптику, пропихнуть пальцы глубже. Зашипеть от боли, привести интерфейс-систему в активное положение. Промазать стенки, растянуть порт. Перейти к следующему. Двумя резервными портами редко кто пользовался, они считались некой дополнительной функцией. Несмотря на это, Орион всегда предлагал и их, так как за то, что считалось хоть и лёгким, но извращением, платили больше. Но сегодня у него не было сил растягивать их до необходимого диаметра. Ещё не до конца дошедшие на самовосстановлении швы от спайки жутко болели при любой попытке потревожить их, и Пакс решил сжалиться над своим корпусом. Вдруг и в этот раз повезёт? Ему было тошно от самого себя и очень стыдно перед Рэтчетом за то, что он так грубо сводил всего его труды на нет. Медбот готов был грунами заново отлаживать все порты Ориона, а толку то, если максимум через два солнцикла они будут в ещё худшем состоянии, чем были ранее? Фраза друга о том, что пора уже научиться себя уважать, не к месту всплыла в памяти. Из оптики сам собой полился омыватель, не позволяя линзам перегреваться от слишком сильного эмоционального всплеска. Ненавижу. Орион был слаб и жалок. Он презирал себя за то, что из-за своего ужасно слабого корпуса он не мог зарабатывать физическим трудом, а страсть к истории не позволяла хорошо выполнять работу, несвязанную с ней. Ненавидел корпус, с которым так грубо и жестко обращались все, кто давал ему унизнаки, ненавидел порты, к которым относились не лучше. От чувства собственной ничтожности хотелось деактивироваться, сбежать, спрятаться. Да только куда бежать от самого себя? Но сейчас предаваться было нельзя подобным приступам. Он оставит их на потом, унесёт в место, где никто и никогда не услышит его настоящий, не приглушенный выкрученным в минимум вокалайзером, крик. Он обязательно сделает с собой что-нибудь очень плохое, о чём никогда не расскажет Рэтчету, даже если понадобится госпитализация. Но не сейчас. Потом. «Остановить омыватель — легко, остановить то, что вызвало омыватель — почти невозможно» — так говорила в академии преподавательница психологии. Этот предмет шёл у них меньше аноцикла, но Орион всегда ходил на него с радостью. Он был одним из самых успешных студентов в этом направлении, даже в последствии брал дополнительные задания. Он в принципе считался гордостью академии. Жаль, это не помогло ему в будущем. Собрав остатки разбитой вдребезги воли в манипулятор, Орион переключился на основной порт соединительной системы. Тот, который всегда был больше всего повреждён и тот, который после ремонта было больнее всего растягивать. И нужнее всего. «Кажется, именно из него Рэтчет вымывал осколки мембран. Как же больно». Щадить себя не осталось времени. До максимума подняв чувствительность, Пакс всунул в порт сразу два пальца и чуть не закричал от пронзившей всю нижнюю часть корпуса боли. Режущее чувство, словно Рэтчет, лезущий своим скальпелем в недоступные для хладагента точки, пронзило порт, но времени почти не осталось. Максимально растопырив пальцы, другим манипулятором зажимая нижнюю часть лицевой, Орион смазывал и растягивал узкое отверстие. Ему казалось, прошли джоорны, десятки и сотни, но на самом деле прошла всего лишь пара кликов. На максимальной чувствительности порты тянулись очень быстро. Вытащив пальцы и даже не пытаясь посмотреть на них, он брезгливо обтёр их о внутреннюю стенку своей же паховой, после чего, поставив пластины на место, попытался подняться. Стоять на ровных серво, не трясясь и не разводя их в стороны, было больно. Порты грозились закапать энергоном, но Орион не позволял себе сомневаться в таланте медбота — всё было намертво. Шатаясь, автобот опустился к ящику под платформой. Достав подавители и подрезки, он снова сел. Препарат надлежало вводить за несколько бримов до первой сессии в одну из основных магистралей, подрезки же нужно было просто нацепить в паре дециметров от места, где центральные магистрали соединялись с камерой Искры. В случае угрозы заискрения, они пережимались, и отсутствие топлива быстро выкидывало интербота в экстренный ребут. Спустя столько повторений этой процедуры, она почти полностью растеряла всю свою болезненность. Ему всё же пришлось воспользоваться зеркальной панелью. Смотреть на себя было гадко, но это было необходимо, чтобы привести корпус в надлежащий вид. Орион смахнул с фейсплейта остатки омывателя, проверил напоследок прочность брюшной и паховой пластин; притушил оптику и нацепил грустную улыбку. Пора на «просмотр».

***

Больше всего он ненавидел именно эту часть. Стоять, словно диковинный экспонат на полке в ряд с другими, и ждать, пока уже наконец мечтательный коллекционер не выберет себе новую игрушку. Даже несмотря на то, что диковинные экспонаты имели мысли и чувства, а богатый эстет был скорее убогим куском шлака, сравнение это Ориону нравилось. Рядом с ним, почти в самом конце ряда, стояла его знакомая — маленькая десептиконская фемка Юцика. Тонкие тёмно-синие крылья на её узкой спине слегка подрагивали от всё тех же нервных импульсов, да и фон вокруг неё был слишком плотный. Незаметно для других, Орион слегка коснулся её локтевого сочленения, безмолвно подбадривая добродушной улыбкой. Фемка ответила тем же. Юцика была новенькой. Будучи десептиконом, она не могла вписаться к автоботским фемкам, на которых была очень похожа, в силу чего не могла попасть и к своим. Обречённая на одиночество, она подружилась с таким же одиночкой Орионом. Юцика была доброй и светлой, словно только-только зажжённый спарк, которому весь мир кажется одним сплошным чудом. У десептиконов не бывает чисто голубой оптики, как и у автоботов — чисто красной, но у этой фемки оттенок фиолетового был настолько светлым, что, не особо вглядываясь, его можно было спутать с голубоватым. Ориону было почти физически больно видеть как она, выползая побитая после каждой сессии, медленно брела в свою комнату на втором этаже. Он был уверен, что она занималась там примерно тем же, что и он — кричала на тишину. Просмотр начинался, все замерли в ожидании. Из другого конца зала слышались грузные шаги клиента и звонкое семенение одной из интерсутеров — второй по важности фигуры в подобных отелях. Низкая сикерша цокала возле огромного по сравнению с ней клиента, который, видимо, искал себе нижнего. Юцика расслабилась. Такие шкафы редко выбирали себе маленьких и хрупких, так как с ними им было крайне неудобно справляться. Она попыталась заглянуть в оптику Ориона и найти там признаки страха, но мех лишь ещё более дружелюбно улыбнулся ей. Фемка окончательно успокоилась. Медленно подходила их очередь сгорать под изучающими взглядами. Интерсутерша всеми силами пыталась всучить клиенту самые дорогие «экспонаты», как бы невзначай не обращая внимание на дешевых и не особо востребованных. Они подошли к Ориону с Юцикой, и огромный десептикон остановился ровно между ними. Сикерша просияла.  — Ты, — вырвался из могучей грудины почти что рык. Десептикон указывал на кого-то из них. Все трое непонимающе моргнули оптикой, а десептикон повторил своё громогласное «ты».  — На кого именно упал Ваш выбор, господин? — сподобилась осведомиться сикерша.  — Фем, — у Юцики расширилась оптика. В такие моменты всегда очень больно. Орион словно в замедленной съемке видел, как его знакомая делает неуверенный шаг в сторону клиента, а интерсутерша взглядом её подгоняет. Всё внимание огромного десептикона переключилось на неё. Тонкие крылья затряслись с невероятной силой — клиент был в несколько раз больше фемки. Улыбнувшись одним из грубо очерченных уголков наддентовых пластин, он удовлетворённо рассматривал свой товар.  — Три тысячи унизнаков, — заключила сикерша, протягивая клиенту датапад. — Он же меня разорвёт! Орион, что мне делать? Мне очень страшно, Орион — на постоянно включённый внутренний канал между ним и Юцикой пришло отправленное в панике сообщение. Пакс был в растерянности. Он понимал, что после такой сессии у Юцики есть шанс деактивироваться, что уж говорить о целостности портов и всего остального. Резкий испуг всегда провоцирует стравливание вентиляции и выброс охладителя на внутренние системы, из-за чего корпус в такие моменты невольно вздрагивает. Экстренная заморозка тончайшим слоем покрывает всю дозволенную поверхность, а после впитывается и утекает куда-то к кончикам нижних серво, чтобы выступить там на стыках трансформации и медленно сбежать на пол. Эта метаморфоза почти никогда не занимает дольше наноклика, но оказывает огромное влияние на происходящее вокруг. Например, благодаря ей Орион решился на самый отчаянный шаг за свой актив.  — Пятьсот унизнаков за сессию, если возьмёте меня, — мех уверенно выступил вперёд, всеми силами подавляя дрожь в коленных сочленениях. Казалось, конденсат на внутренних узлах образовывал в пустоте корпуса целые моря. Интерсутерша непонимающе и очень злобно (как, впрочем, и всегда), глянула на Пакса.  — Идёт! — Орион с лёгкостью завладел вниманием клиента. Столь выгодное предложение выпадало раз за актив, и не воспользоваться им было преступлением. — Что ты творишь! Ты же только от Рэтчета! Орион, для тебя это не менее опасно, чем для меня! Он же больше тебя почти в два раза! Орион! — разрывался от уведомлений внутренний канал с Юцикой. Пакс оборвал его. Десептикон отправился в «соты». Видимо, он был здесь не в первый раз. На датапад интерсутерши пришло уведомление о выполнении оплаты, урезанной до оговорённых пятисот унизнаков. Схватив Ориона под локтевое сочленение, она грубо потащила его за клиентом, жутко шепча на самый аудиосенсор:  — Ты у меня до конца декацикла будешь отрабатывать, кусок ты ржавого шлака. С процентами! Это что ещё за самодеятельность? Ты кем себя возомнил, интершарк ты плавленый? Я тебе такое устрою, мало не покажется. Вали! — она грубо толкнула Ориона в сторону розового коридора, откуда уже несло едким запахом конденсата. Автобот старался не думать о том, что произойдёт с ним через пару кликов. Обернувшись, вроде бы на интерсутершу, а на самом деле на Юцику, он постарался изобразить самую одобряющую улыбку из всех, на которые был способен. Кажется, у него получилось — Юцика перестала паниковать и лишь низко опустила плечные сочленения, провожая знакомого сочувственным взглядом оптики. Они оба всё прекрасно понимали.

***

Ориону было страшно. Он уже встречался ранее с подобными клиентами. Они никогда не церемонились, никогда не жалели, и на интербота им было глубокого наплевать. Во время таких сессий всегда очень холодно и будто бы особенно сильно хочется деактивироваться от ненависти и жалости к себе. Он даже не успел приглушить собственную оптику и свет в отсеке прежде, чем услышал короткий приказ:  — Отцепляй всё, — грубый ужасный голос звучал, казалось, из пасти самого Юникрона.  — Хорошо, — Орион послушался, на ходу отсоединяя паховую и брюшную пластины. Он хотел аккуратно положить их хотя бы на пол, но их, вместе с воздухом из вентиляции, грубо выбили из его манипуляторов.  — И молчи. Ни звука чтоб, — уменьшить громкость почти до минимума, чтобы не навлечь на себя лишний гнев. Хотя, Ориону казалось, что хуже уже некуда — огромный манипулятор медленно, за шейные сочленения поднимал его над полом.  — Но можешь стонать, — разрешил добрый клиент, с рокотом прикусывая маленькую антеннку. Орион попытался изобразить очередную дружелюбную улыбку, за это его лишь грубо кинули на платформу.  — Чё лицевую корчишь? Я не твоим удовлетворением тут буду заниматься, — от жёсткого приземления повредились несколько незначительных деталей. Пакс начинал всерьёз паниковать, но показывать этого было нельзя. Как минимум, пока это чудовище, что сейчас нависло над ним, не попросит об этом. До аудиосенсоров дошёл отдалённый треск поломанных пластин, на которые бесцеремонно наступил десептикон, делая последний необходимый, чтобы залезть на платформу, шаг. К такому отношению невозможно привыкнуть. Такой страх невозможно заглушить. Бурю эмоций, что бушует внутри камеры Искры в такие моменты, невозможно унять. На самом деле, в какой-то мере, в это даже невозможно поверить. Опираясь на расположенные между манипуляторами и корпусом Ориона локтевые сочленения, угрожающе огромная глыба из металла и ненависти нависла над ним. Автобот старался не задерживать надолго взгляд оптики на чужих алых линзах. Это могло, как ему казалось, вызвать лишние повреждения. Да только не боли он боялся.  — Разогрей меня, — прозвучал короткий приказ. Нет, это не правда. Он боится боли. Очень-очень боится и всегда боялся. Десептикон с удивительной для своих габаритов проворностью переместился по платформе так, чтобы его манипуляторы упирались в стены, а тазовая секция находилась точно над нижней частью фейсплейта Ориона. Пакс старался не задумываться о том, что произойдёт, если из-за резкой перезагрузки мех вдруг расслабится и всем своим весом навалится на его хрупкие стёкла и то, что находилось под ними. Несмотря на попытки не думать, ему всё равно стало страшнее. Страх почти как оружие. Направленный между грудных пластин бластер, приставленный к шейным магистралям клинок или молот, нависший над головой в паре дециметров от процессора. Он парализует, делает податливым и слабым, заставляет подчиняться. Страх — стихия таких, как этот десептикон. Обхватив предплечевой частью манипуляторов мощные серво меха, Орион отстегнул чужую паховую пластину, проведя перед этим по ней глоссой. С лёгким ужасом он обнаружил, что она была совершенно сухая. Понадеявшись на свои натренированные системы, он медленно, используя пальцы, дотрагивался до нижнего порта соединительной системы, из которого небольшими вязкими толиками капала мерзко пахнущая смазка. От меха несло гарью и давно не чищенными сочленениями. Помимо страха, есть отвращение. Чувство неправильности и гадости происходящего, чёткое понимание, что так быть не должно. Отвращение пугает и заставляет кричать. Кончиками пальцев вырисовывая бессмысленные узоры вокруг порта, Орион старательно вылизывал порт глоссой, которая явно не спешила становится хотя бы влажной. Сегменты царапали и тихо скрежетали, касаясь грубых углов внутренних мембран. Прекрасно понимая, что от таких ласк десептикон почувствует разве что ещё большую злость, Пакс пытался всеми силами активировать собственные интерфейс системы, но те грубо игнорировали его запросы. Кроме страха и отвращения Орион ничего не ощущал. «Подавители» — пришло в процессор осознание. Он принял их слишком поздно, из-за чего они начали неверно действовать. С громким рыком его, снова за шею, вытянули из-под меха. Явно недовольный неумением интербота самостоятельно себя распалять, он, очевидно, не собирался ему помогать, больно впившись клыками в шейные кабели. Всё ещё висящий над платформой Орион жалобно пропищал, когда ощутил тонкую струйку энергона, что в панике сбегала с места боевых действий в шейном отделе. На наноклик автобот задумался, а выдержит ли этого здорового десептикона хлипкая, на первый взгляд, платформа? И эти красные окуляры. Такие страшные, такие глубокие, такие тёмные. Они наблюдают за его реакцией, впитывают каждый грамм медленно просачивающегося через стыки брони ужаса. Они смотрят так, словно Орион — это свежий куб с энергоном, который только предстоит выпить этому чудовищу. Мысли прервала боль. Адская, ужасная, невероятно сильная, режущая боль внизу брюшной секции. Словно кто-то взял одновременно два огромных меча и пытался с их помощью превратить два топливных порта в один. С приглушённым треском в стороны разошлись защитные мембраны, обнажая спрятанную между лепестками свежую изоляцию. Под конец сессии от неё, скорее всего, ничего не останется. А от Ориона останется? Десептикону не составляло особого труда одним манипулятором держать бота на весу, а другим грубо вторгаться в его корпус. Голубая оптика взорвалась изнутри количеством ошибок и предупреждений, заморозка сковала корпус, а оптосенсоры грозились с клика на клик разразиться градовым омывателем. Меха не тревожила боль Ориона, кажется, он, наоборот, пытался причинить её ему как можно больше. По два пальца в каждом порте, большой упирается в угол тончайшей из всех талий, что встречал медленно нагревающийся десептикон. Трясущийся под ним автобот видится ему хрупким произведением искусства, при взгляде на которое процессор накрывает неистовое желание сломать это идеальное творение Создателя. Хрупкие нижние серво трепыхаются в бесполезных попытках вырваться из чудовищной силы хватки, стенки портов бешено сокращаются, словно пытаясь вытолкнуть когтистые пальцы наружу. Десептикон пихает их как можно глубже, кажется, протыкает Ориона ими насквозь. Боль кажется боту невыносимой, но он знает, что будет хуже. Гораздо хуже. На хрупкой обшивке артефакта появляются первые трещины. Проводка в голове сгорает от боли и унижения, Орион жалобно скребется манипуляторами по ужасно сильной конечности насильника. Он не может ничего сделать, ему никак не спастись. Его корпус прошибает паническая судорога, процессор не верит, что он всё ещё активен и посылает импульсы во все детали. Из-за сбоев в системе охлаждения, перегревающийся от стресса корпус потряхивает с удвоенной силой. Из-за этой судороги Орион глубже насаживается на чужие пальцы, отчего его накрывает новый приступ ужасных мучений.  — Нравится, шлак? Нравится, когда тебе делают больно? — десептикон удовлетворённо порыкивает, грубо двигая пальцами внутри Ориона. Он ошибочно принял его попытку вырваться за признак желания. Наивный. Интербот дрожит, пытаясь спрятаться от ужасных, прожигающих насквозь нутро и сознание толчков, но за ним лишь стена. Некуда бежать. Никто не придёт. Отчаяние. Система предупреждает, что, ещё немного, и внутренние линзы оптики пойдут микротрещинами от накала температур внутри головы. Орион беззвучно открывает и закрывает рот, пока в нём продолжают ковыряться. Устремив взгляд в потолок, он может думать только о том, как бы это всё поскорее закончилось. Почему-то именно сейчас ему особенно больно от происходящего. Так странно. Интерфейс-система глуха к мольбам. Гордый корпус отказывается выделять смазку на такое, а «живой» недостаточно против подобных грубостей. Ориону самому трудно верить, что это происходит. С ним множество раз вели себя грубо, о его удовольствии и ощущениях в принципе никто не волновался, но ему никогда не причиняли боль специально, словно это было самоцелью, а не сопутствующим неудобством. Во взгляде алой оптики не было и толики вины, как иногда проскальзывала она у некоторых особо жалостливых клиентов, когда они под конец смены пытались оприходовать раздолбанный, разбитый и облезлый порт. В красных линзах плясали адские танцы прислужники самого Юникрона, выдавая искреннее наслаждение процессом причинения боли другому существу. Мех скалился и сжимал манипулятор на шее бота сильнее и сильнее. От пережатых кабелей мир вокруг медленно плыл. Орион тонет в этой ужасной оптике, чувствует, как погружается в кошмар наяву всё сильнее и сильнее. Время замирает, картинка перед ним рябит, и остаются только два сияющих ненавистью окуляра. Где-то в отдалении слышится тихое шебуршание, когда к порту соединительной системы приставляют нечто существенно превосходящее по размеру пальцы. Интерфейс система десептикона на пике, выпущенные кабели собрались в единое целое и готовы жёстко ворваться в страдающий тощий корпус. Холодный, обмазанный капающей смазкой джампер медленно пытается протолкнуться в слишком узкое для него отверстие. Раздражённому десептикону приходится вытащить из Ориона пальцы и помочь себе, подарив боту короткую передышку. Он чувствовал, как из портов на леденеющий корпус стекает тонкими струйками энергон, унося за собой отшелушившееся изоляционное покрытие. Как же здесь холодно. Всё, что может сделать Пакс — выкрутить вокалайзер на самый минимум. Он уверен, не сделай он этого и весь город услышал бы его крик. В истерике Орион бьётся в манипуляторе своего насильника. От мощнейших ударов головой о стену ещё сильнее рябит оптика, дрожит и, кажется, сжимается камера Искры, почти до плечевых сегментов поднимаются нижние серво в жалкой попытке высвободиться, спрятаться, уйти от того, что так неумолимо его настигает. Система выдаёт сбой за сбоем, не позволяя процессору даже помыслить об экстренном выходе в офлайн. Орион мечется по стене и без остановки кричит.  — Нет, нет, нет, хватит! Прошу Вас! Умоляю, хватит, я не могу! Прекратите! — молит он, пытаясь за пеленой гнева найти в чужой алой оптике хотя бы отголоски сострадания. Вместо ответа на шее лишь сильнее сжимается манипулятор, превращая жалкий писк в треск. Он настолько сильно вдавлен в стену, что ему кажется, будто от трения могут появиться искры. Резь в портах прошибает весь корпус. Ужасное, ни с чем несравнимое чувство. Каждое движение, каждая попытка вырваться причиняет лишь больше страданий. Где-то глубоко внутри Ориона, там, куда уже почти добрался мерзкий десептикон, что-то с грохотом и шумом рушится, оседая слоем пыли. Чудесной красоты артефакт, Кристальный город, что так долго прятал от жестокого внешнего мира Пакс сыпется на части. Оптика расширяется настолько, что слышится тихий треск. От ужасной боли перенапряжённые серво со страшной силой сжимаются на талии насильника. Наверняка тот принял это за ещё один признак желания, раз, вытащив когти из энергоприёмников, подхватил Пакса за талию. Хрустальная фигурка, словно насадка, ходит вверх-вниз вдоль стены, а взгляд расширенных потушенных линз устремляется к потолку. Прошибающая корпус статика иногда заставляет их зажечься, но лишь на пару мгновений. На манипулятор десептикона беззвучно льются мутные капли омывателя. Есть вещи в нашей жизни, которые, случаясь, длятся веками, но, когда мы о них вспоминаем, они кажутся нам парой жалких минут. Мы оборачиваемся назад и не понимаем, как же смогли уместить столько воспоминаний в такой жалкий отрезок времени. Как когда мы в детстве убегаем от злой соседской собаки или от охранника в магазине, в котором украли сырок. Как, уже будучи старше, мы пишем экзамены и на первом свидании собираемся с силами, чтобы признаться в любви. Как когда разъярённый отец ловит нас за первой сигаретой и бутылкой дешёвого вина. И как когда под тем же вином мы отдаёмся тем, кого всем телом любим, а душою ненавидим. Эти моменты разделяют нашу жизнь на очень-очень коротко прошлое и безмерное, бесконечное будущее. А та жалкая минута — лишь прорезь между ними. Проходят ворны, сменяются вокруг Ориона эпохи, разваливаются планеты и распадаются на атомы галактики, а адской пытке всё не наступает конец. Со временем, корпус лишается почти всех сил, оборачиваясь из металлического тряпичным, кукольным. Лязг вдавливаемых в стену деталей, искры, летящие из всех сгибов на корпусе. Орион чувствует, что отключается от мира навсегда. Его не трясёт и даже не потряхивает. Он лишь остаток от себя прежнего, бездушная груда металла, с которой играется ужасный мех. Непонимание. Нет ничего в мире ужаснее чувства, ситуации или вещи, которую ты не понимаешь. Оно может быть любой природы, может проявляться в любых вопросах, начиная от «как?» и заканчивая «почему со мной?». Эти вопросы вызывают не страх, а самый настоящий ужас. Они заставляют протоколы самосохранения верещать сиреной, а корпус покрываться слоем хладагента. Страх можно перебороть или объяснить; к отвращению можно привыкнуть и оттолкнуть; даже отчаяние можно контролировать, но непонимание нет. Нет ничего страшнее вопросов, на которые некому ответить и которые некому задать. «За что же ты так со мной? Почему ты так жесток? Зачем ты делаешь это? Разве ты не видишь, как мне больно?» — Орион задаёт вопросы пустоте в собственной голове. Ни одного ответа. Система сосредоточена на ощущаемой боли, ей нет дела до искровых терзаний. Слишком больно, слишком страшно. Слишком. Толчки грубеют, от трения о стену на спинных сегментах стирается не первый слой краски. Прекрасный артефакт разбит, растоптан, уничтожен, развеян космическим несуществующим ветром по далёким галактикам. Ничего не осталось. Трансфлюид хлынул внутрь порта, попадая на болезненно зашипевшие сколы мембран. Обратный импульс чужой перезагрузки возвращает Пакса в реальность. Широко раскрыв горящие окуляры, он чувствует, как корпус сводит ужасной по своей силе судорогой от тока, пускаемого внутрь вместе с мерзотной жидкостью. Натянувшиеся кабели ломают плавные линии эндоскелета, хрустят вентиляцией и выжигают проводку. Эпохи и разрушенные галактики сменяются смутными очертаниями отсека. Чудовище наелось сущности своей жертвы и возвращается в нору. Помимо когтистого манипулятора, Ориона больше ничего не держало. И, когда он пропал, автобот грузной кучей металла грохнулся на испачканную смазкой платформу. Стержень, что был внутри него, надломился пополам.