В твоих бессовестных объятиях

Звенят ключи, на которых брелоков больше, чем у него отметок «Здесь» в преподавательском листе посещаемости. Осаму устало потягивается на входе в квартиру, аккуратно ставит пакет с продуктами, сумку на пол и буднично кричит: «Ты дома, сученыш?». Ответа нет. Тихо. Ну и отлично, просто отлично! Дазай Осаму. Двадцать один год, студент юридического, всеобщий любимчик, отличник, спортсмен. Находится в активном поиске отношений с кроватью в семь утра перед парами и с деньгами, имеет некоторые не очень хорошие пристрастия вроде регулярного употребления алкоголя по важным поводам и раскуриванию сигарет в компании таких же уставших от жизни, учебы и себя самих молодых людей; красив собой, умен, обольстителен, и в целом просто идеальный кандидат на роль «Одобрили родители и даже моя слепая бабушка». Но вместе с тем острый на язык и охочий на обидные подколки садист, который любит поиздеваться над другими, а судя по дорожке к красному диплому — еще и мазохист, каких в университете пересчитать по пальцам. Такой уж он, прекрасный и неповторимый, что поделать. С самого рождения Осаму жил в Токио, шумном, живом и вечно кипящем миллионами людей. Здесь же ходил в детский сад, где бил других детей лопатками и ведерками, учился в школе, из которой трижды чуть не выперли за отвратительное поведение, и теперь каждый день просиживал штаны в университете — поступил почти без проблем, правда, специальность свою все еще не особо любил. Из семьи — мать, живущая с отчимом за границей и без каких-либо вопросов и претензий оплачивающая его обучение, любимая сводная сестра, которая регулярно гостила у него и… — Мелкий сученыш, — выдыхает Осаму, когда видит срач в своей комнате. Понимает, что его учинили чисто назло ему, и это бесит еще сильнее. А еще был сын этой самой сестры. Которого Дазай уже как пять месяцев хотел выставить за порог своей квартиры и не видеть больше никогда — слишком уж нервные и странные были у них отношения. Если возвышенное слово «отношения» вообще применимо к их постоянным ссорам, взаимной почти что ненависти, презрению и чужеродно-уютному: «Я приготовил нам какао и скачал тот фильм американский, про который ты говоришь уже месяц, ну как, идешь?». Звали этого субъекта Чуя Накахара. Семнадцать лет, школьник, хорошист, красавец (нихрена, сказал бы Осаму), спортсмен, джентльмен и якобы тихий примерный ребенок. На деле — вспыльчивый мелкий ублюдок, который может вырубить тебя с одного удара благодаря многолетнему посещению секции бокса и ругается так, что впору учиться всем сапожникам в далекой сельской глуши. Плюс замкнутый в себе, не слишком дружелюбный и словоохотливый, и, видимо, поэтому у легкого на подъем Дазая наладить с ним контакт не получилось до сих пор. В общем, тот еще тип, жаль что не в музее в виде экспоната в назидание потомкам: вот что с вами будет, если не перестанете истерить и раздражаться от слишком громкого ультразвука от холодильника. Из прошлой школы Чую выгнали взашей из-за очень туманной истории, подробностей которой Дазай долгое время не знал, но сестра потом рассказала в общих чертах: серьезно подрался с кем-то, перед кем все заискивали по поводу и без и кто слишком многое о себе мнил, вот и результат. Конечно, дело удалось замять мирным путем, без особых жертв, но Накахары обитали в небольшом живописном поселке Морояма, почти на окраине — потому что там же, на огромной ферме, супруги и работали. А так как больше старших школ в этом поселении не было, Чуя оказался в затруднительном положении: или кататься в соседние поселения на электричке, до которой полчаса пешком, и потом еще фиг знает сколько топать до школы, или переезжать. Дазай знал, что Накахара-младший идет в университет, поэтому ему высокие баллы на экзамене важны как никогда, и от школы в этом плане зависело очень многое. А еще он помнил, сколько старшая сестра сделала для него — например, квартира, в которой он жил, вообще-то принадлежала им обоим, но родственница без единого упрека отдала ее в пользование Дазая и даже оформила все надлежащие документы. А сколько она его выгораживала в свое время перед родителями? И сколько поддерживала, когда он выпускался и поступал, сидя на успокоительных и рыдая по поводу и без? И сколько времени она убила на то, чтобы купить ему его первый телефон? Список ее добродетелей был бесконечным. И тогда Осаму, взвесив все «за» и «против», без задней мысли предложил свою помощь. Озаки ахнула, Дазай улыбнулся в трубку и заверил, что ему совсем несложно и не напряжно, что переживать не надо и что он готов приютить племянника у себя. Поэтому уже через неделю вынужденных каникул, в течение которых решался срочный вопрос со школой и переездом, уставший после взбучки, долгого пути и расставания с родными Накахара стоял, обложившись с трех сторон тяжелыми сумками, и молча пялил на дядю, который медленно прощался с нормальной и свободной жизнью. Тишина затягивалась, а напряжение росло быстрее, чем бамбук. Или дрожжи у теплой батареи. Дазай резко вспомнил, почему отказывался в свое время играться с этим мерзким и всем недовольным исчадием ада, когда они были помладше, и почему приезжал домой к сестричке тогда, когда ее ребенок находился где-нибудь далеко или как минимум оставался в школе на весь день. Да потому что это чудище является обладателем просто убийственного характера, с которым не всегда могла совладать сама Озаки. А еще студенту стало не очень хорошо от осознания того, что его главный недруг в семье вытянулся, набрал мышцу и отрастил волосы. И стал выглядеть… Очень даже ничего, надо сказать. Черт мелкий. И симпатичный. Тьфу ты. Еще не хватало ему головной боли в виде нездорового пристрастия к этому идиоту. — Ты живешь на балконе, — сразу с порога оповестил вынужденного соседа Дазай, как только школьник, так и не дождавшись от дяди помощи, принялся затаскивать свои вещи внутрь, стуча колесиками чемодана. И так как квартира была однокомнатная, хоть и с широким просторным залом, решение казалось вполне логичным. Идея близкого сожительства с этим субъектом все еще не слишком прельщала — Осаму слишком ревностно опекал свое личное пространство. Напрягаться и тесниться ради сестры — не жалко, она и так на работе запаривается сверх меры, пытаясь вырастить сына. Ради Чуи — хрен ему, а не жилье на все пять звезд. В ответ последовало только тихое и все еще не очень злобное: — Надеюсь, у тебя там тепло. — Надеюсь, тебя отчислят снова, и ты съедешь назад к мамочке. — Не раньше, чем ты свернешь себе шею по дороге в универ. Они пристально, внимательно посмотрели друг на друга, сверкая глазами. Дазай удовлетворенно хмыкнул: с этим коротышкой он точно не соскучится. Парни почти не пересекались — ни дома, ни за его пределами, хотя мать Чуи, чувствующая себя страшно виноватой перед обоими, безуспешно пыталась заставить этих двоих нормально взаимодействовать, но разговоры по телефону мало что давали. Осаму не интересовался оценками Накахары, его проблемами, успехами, друзьями, вообще его жизнью — ему хватало своих забот. Он даже не знал, ест ли это чудище или голодает у него дома, так как наспех приготовленная еда частенько оставалась нетронутой. Ему во многом было плевать на подростка, потому что тот казался достаточно взрослым, чтобы заботиться о себе самому. «И все же…», — мелькали в голове гнетущие мысли всякий раз, когда Накахара в одних шортах шлепал из ванны на свой отапливаемый (да!) балкон, или когда в порыве хорошего настроения готовил им обоим быстрый и вкусный завтрак, или когда они все-таки усаживались рядом за взятой напрокат у друга Осаму приставкой или за каким-нибудь тупым американским сериалом по телику, или когда… Мысли пустились вскачь, и Осаму, пытающийся найти нужные джинсы в шкафу, принялся почти против своей воли вспоминать все странные неловкие моменты между ними. Ну потому что если бы все было так просто с этим блядским Чуей… Дазай как-то пришел раньше положенного времени из-за громкой ссоры с девушкой (тогда она у него еще была, но слава богу, скоро это изменилось) и застал странную картину: его огромную аптечку с кучей всяких банок-склянок-бинтов разворотили, а виновник беспорядка отчаянно шипел и матерился, вертясь волчком на кухонном стуле и тщетно пытаясь обработать ужасные царапины на спине. Действительно отвратные — такое чувство, что подросток всех кошек на районе собрал и сделал им какое-то дерьмо. Осаму, не раз и не два огребающий по заслугам от других учеников или какой-то наглой гопоты, охнул и тем самым привлек к себе внимание. Чуя тогда еще обернулся, а Дазая просто переклинило на этом моменте так, словно мозг вырубился напрочь. Накахара, черт возьми, был красив, бесспорно. Да, Дазай, несмотря на свое непринятие родственника как личности, объективно отмечал факт чужой привлекательной и уникальной в своем роде внешности и раньше. Да, Осаму так-то был в обе стороны и не особо это скрывал, придерживаясь того мнения, что любят человека, а не гениталии, но… Но в этот момент, когда красные, опухшие от слез жадные глаза с пронзительной голубой радужкой выражали лишь беспомощность, тренированное тело было покрыто испариной, узкая сильная грудь бешено вздымалась от напряжения, а в мясо искусанные губы влажно блестели от мимолетных движений языка, он показался Осаму… Слишком привлекательным. Настолько манящим своим почти распутным обликом, что студент невольно сглотнул слюну. И замер во второй раз, осознав, что сейчас произошло. Что именно за мысли промелькнули в его голове. Чуя тогда виновато и взволнованно выругался, быстро собрал все свои разбросанные вещи, затолкал спирт, перекись и ватные диски в аптечку и, нервно извинившись, сорвался с места и заперся на своем балконе от стыда. Квартира погрузилась в тишину. А Дазай отмер лишь спустя пять минут, когда перед глазами перестала маячить недавно увиденная картина и отпустило дикое желание подойти и попробовать прикоснуться к этой горячей влажной коже. С девушкой они, кстати, расстались спустя две недели из-за того, что Дазай, сам себе удивляясь, потерял к милой стройной брюнетке с филологического всякий интерес. Как обыкновенный человеческий, так и физиологический. В тот знаменательный день, когда они с Накахарой случайно столкнулись на кухне, лишь поздно вечером Осаму, взвесив все «за» и «против», пришел к довольно широкому балкончику, где Чуя валялся на футоне, залипая в телефон. Здравый смысл просил не лезть, совесть не давала остаться в стороне, и Дазай постучал по стеклу, пугая соседа и с наслаждением наблюдая, как чужое лицо становится белее снега. Чуя встретил его ожидаемо враждебно и попытался выгнать всеми правдами и неправдами, оправдываясь тем, что все в порядке и помощь ему никак не требуется. — Мелкий, не трепи мне последний нерв. Поворачивайся спиной. Давай, пока я сам тебя куда надо не развернул, — Дазай достал нужные лекарства, отогнав непрошенные скользкие мысли от неудачно подобранного глагола «развернуть», и поднял глаза на чересчур капризного ребенка. Тот скривился, но все-таки нерешительно взялся за край темной футболки. — Давай быстрее, у меня свои дела есть. — Вот и иди их делай! Дай, я сам! — Накахара резко дернулся в попытке отнять перекись, пластыри, бинты и еще что-то в том же духе, но его руку перехватили. Сжали, причем достаточно сильно для того, чтобы желание сопротивляться поуменьшилось. Зато появилось желание захныкать от боли. — Чуя, — глаза Дазая зло блеснули в темноте — свет в гостиной они почти не включали, а свою лампу на балконе Накахара использовал только для учебы. — Я тебе не мать, чтобы с тобой сюсюкаться. Поворачивайся. Живо. Пока сам не развернул мордой в пол. И освещение зажги, не видно же ни черта. Подросток поджал губы, пока Дазай внутренне еще раз поперхнулся от собственных двусмысленных слов. Накахара, щелкнув кнопкой на лампе, поколебался доли секунды и послушно стащил с глухим шипением футболку, откинув одеяло в сторону, чтобы не мешалось. После неловко перевернулся, уткнувшись лицом в подушку, а спину открыв дяде и замирая в ожидании пытки. Дазай тихо присвистнул. Видок, что надо, конечно. Студент зашуршал своими пожитками, а Чуя, медленно начиная сгорать от стыда, молча ждал. Когда чужие холодные руки коснулись его первый раз, юноша крупно вздрогнул и затаил дыхание, чувствуя, как мурашки бегут от поясницы до самого загривка. Накахара резко принялся проклинать свою невероятно чувствительную спину. Да, она у него была самым настоящим проклятием по жизни. — И кто тебя так? — Осаму осторожно стер кровавые подтеки — в двух местах спина была разодрана почти до мяса — и осторожно полил перекисью на царапины. — В жизни не поверю, что ты поругался с кошками перед школой. — Не твое дело… А-ах! — Чуя натурально простонал от боли, когда почувствовал противное жжение на ноющих царапинах, и после нескольких нервных телодвижений вновь выпрямился, тем самым скрадывая соблазнительный изгиб спины. Дазай искренне хотел быкануть на него, мол, куда убегаешь, я как тебя лечить должен, но его, и без того пристально наблюдающего за чужой дрожью, на пару мгновений переклинило от столь неприличного звука. Кхм. Дазай поджал губы и незаметно ущипнул себя за руку. — Х-холодно… Жжется, блять! Ай, холодно! — Конечно, она же из холодильника, туполобик. И не матерись тут, сученыш, мелковат еще, — студент тщательно все продезинфицировал, с каким-то мстительным удовлетворением вслушиваясь в чужие болезненные вздохи и мычания, а потом помазал всю эту красоту заживляющей мазью, которая не раз помогала ему самому. — И да… Чуя, я жду, — Осаму намекнул на необходимость продолжить так и не начатый рассказ о происхождении ран. Накахара затих. И покорно сдался, стоило только дяде злобно прищурить глаза и надавить на спину в опасной близости от особенно большой царапины. И все-таки у него неожиданно мягкая и шелковистая для мальчишки в подростковом возрасте кожа… Наверное, руку можно пока не убирать… Да… — Ай-ай-ай! Да все, все, рассказываю! Я… Я повздорил со старшими из-за того, что они опять доебывались до моих волос-с. А по итогу, самый активный из них, этот пидор напыщенный, оказался сильнее, чем я думал, — Накахаре монолог давался с неимоверным трудом, потому что собственные действия казались сейчас глупыми и детскими. А еще… Против своей воли Чуя тихо и часто-часто задышал, чувствуя, как наступает медленный, но неотвратимый пиздец. Его спина действительно была слишком чувствительна для любых касаний — что уж говорить про сегодняшние ранения, ему хотелось сдохнуть от малейшего движения — и потому он мало-помалу начинал чувствовать накатывающее расслабление и тепло, не сулившее ничего хорошего. Если при матери он как-то еще терпел, то здесь, на этом узком балконе, с Дазаем, от которого всегда несло дорогими сигаретами и одеколоном… Блять, нет. Оставь эти мысли в покое, пока совсем с ума не сошел. — М-меня толкнули в кусты нед-далеко от школы, а они в-все из мелких о-острых веток, и в-вот… Е-еще и наподдали сверху. А-а-ай! — Всегда знал, что ты тупица, но чтобы настолько… Рубашка, конечно, просто в мясо, не правда ли? Если у тебя даже спина вся в этих ссадинах. Что матери расскажешь, как будешь порчу школьной формы объяснять? — Дазай осторожно приподнял чужие волосы — у Чуи они даже завязывались в хвостик, очаровательная вещь — желая осмотреть шею, но племянник тут же перевернулся и укатился куда-то в сторону, краснея. — А? Куда это мы намылились? — Хватит… Уебывай, на сегодня твоя роль медсестры окончена, — нехотя пробурчал подросток. Осаму выгнул бровь. — Чего встал? Дай, я остальное сам сделаю! — А сможешь? — издевательски протянул студент, взглядом буквально пожирая чужое тощее тело, четкий пресс и линию джинсов, которые сидели, кажется, слишком низко на чужих бедрах. Что-то у него сегодня уже который раз за день настоящая вакханалия в голове. — Смогу! — Чуя рыкнул, встал, еще раз выругавшись — спина все-таки давала о себе знать даже после обработки — и вытолкал нелюбимого родственника назад в гостиную, закрывая за собой дверь и снова валясь на футон. Дазай, так и не понявший, какого черта его выставили в самом конце процедур и почему была такая странная реакция на касания, тяжко-тяжко вздохнул и ушел. Оставив при этом аптечку на лоджии — раз Чуе так надо мучиться самому, то пусть. Уже ночью Осаму, лежа в кровати и отложив телефон в сторону, наблюдал через дверной проем в жилой комнате, как Накахара, изгибаясь под какими-то невозможными углами, пытался обработать несколько ссадин на шее и плечах. Полураздетый подросток вертелся перед зеркалом в пол в коридоре, ругался, пыхтел, но помощи упорно не просил. Даже когда Чуя, видимо, справившись с напастью, ушел к себе, студент все еще продолжал смотреть туда, где недавно развертывалось целое представление. И чувствовал, как у него нехорошо тянет в низу живота. Сестре он, кстати, так ничего и не рассказал о новой драке и травмах ее сына, хотя и должен был.

***

Следующий странный случай произошел спустя пару месяцев. Чуя нагло завалился в комнату дяди с двумя кружками молочного коктейля (что-что, а готовить парнишка умел, особенно когда хотел — слюнки потекли у Осаму сразу же) и нагло потребовал уделить ему внимание, предложив посмотреть нашумевший фильм ужасов. Порядком заебавшийся и уставший Дазай, у которого перед глазами статьи уголовного кодекса водили целые хороводы, не стал сопротивляться — позволил довольному племяннику с хитрой улыбкой отодвинуть все учебники-конспекты-документы в сторону, переставить стол в нужное место и даже уступил ему немного места на своей не особо широкой кровати. И студент совершенно не удивился, когда Чуя задрых через десять минут фильма. Странно, что не заснул сам Дазай, которому больше всего хотелось лечь и сдохнуть. А фильм, кстати, неожиданно оказался скорее интересным, нежели страшным, полностью оправдывая положительные отзывы. И увлеченный Осаму, забывшись, по старой привычке подтянул повыше худенькое тельце, переложил его на свою руку и стал осторожно гладить по шее и спине. Он часто так делал со своей бывшей, которая при каждом удобном случае висла у него на шее, тыкалась лицом в грудь и с которой недавно расстался. Ну как недавно — времени прошло достаточно, чтобы ее лицо вообще исчезло из памяти, а номер телефона — из списка контактов. Но мысль мелькнула быстрой мимолетной птицей и растворилась где-то в очередном убийстве на экране, от жестокости которого тихо стыла в жилах кровь. И все было отлично: и теплый уютный вечер, и теплое размеренное дыхание в районе груди, и относительная тишина в квартире, и сюжетные повороты, и… Вот только двинувшись спустя полчаса, так как тело начало затекать, и попытавшись устроиться поудобнее, Дазай осознал, что под боком у него валяется племянник. Который сдавленно охнул, стоило студенту пошевелиться, и задушенно пискнул, едва только чужая нога теснее прижалась к его телу. Осаму ошарашенно опустил взгляд, понимая, что чужая истеричная хватка и почти вставший член, которой упирался ему в бедро, совершенно точно принадлежали Чуе, а не его экс-благоверной. Накахара, естественно, давно не спал. Он, к стыду своему, задремал, но проснулся в тот момент, когда дядя куда-то его тащил за подмышки. Впрочем, против живой теплой подушки Накахара не возражал. А вот против щипков, поглаживаний и тонких, сильных пальцев, которые сминали его футболку и оттягивали по временам кожу то вверх, то вниз, возражала уже его все та же гиперчувствительная спина. Чуя, сперва прелестно распластавшийся рядом с Дазаем, начал возбуждаться уже спустя пару минут таких манипуляций со своим телом — будь проклят весь этот свет с его переходным возрастом, низменными удовольствиями и восхитительными руками его дяди, от которого медленно, но верно сносило крышу уже несколько месяцев. Школьник кусал губы до мелких бордовых отметин, незаметно вздрагивал от любого неосторожного движения чужих пальцев, и с каждой минутой краснел все сильнее, понимая, что ему надо оставить дядю и остановиться самому, но, но, блять… Когда Дазай вдруг остановил свою руку, чуть убирая ее в сторону, Накахара понял, что спалился, и отступать ему было уже некуда. Он даже не мог встать с кровати. Не с этим сюрпризом между ног. — Может, по… — Заткнись и продолжай, — прошептал Чуя, зажмуриваясь до звезд перед глазами. А потом резко задирая острый подбородок и с такой требовательностью глядя своими голубыми, темными из-за возбуждения глазищами на Осаму, что тот вздрогнул и, почти не колеблясь, вернул ладонь на место. Они оба резко почувствовали себя униженными, грязными извращенцами — но почему-то никто не возражал против сложившейся ситуации. Чуя прикрыл глаза и чуть ослабил хватку на чужом боку, а Осаму… Осаму же подумал, что его крыша давно уже слетела куда-то в бездну отчаяния и порока, потому что он не просто продолжил свое немного неловкое занятие. Он стал ощупывать чужое тело осознанно. Осторожно провести всей ладонью вверх-вниз, как бы случайно стягивая футболку выше. Аккуратно надавить под лопатками, проследить кончиками пальцев линию позвоночника, мягко обводя едва ли не каждый кругловатый выступ, чтобы в самом конце несильно сжать крайние позвонки где-то в районе поясницы. Ущипнуть, но так, больше играясь, не для боли, а для того, чтобы ощутить под пальцами мягкую, совершенно не мальчишескую кожу, и с ненормальным удовольствием уловить на самой грани слышимости тихое шипение. Фильм уже никто не смотрел. Осаму чуть сдвинул голову вправо, чтобы упереться подбородком в чужую макушку, и привлек к этому неправедному делу вторую руку. Студент выронил пульт и бессовестно прикрылся объятиями племянника, осторожно сцепив свои руки за чужой спиной. А когда спустя полминуты подросток недовольно шевельнулся, Дазай самым коварным образом скользнул одной рукой к обнаженной пояснице, а второй ладонью задрал чужую разношенную футболку еще выше, еще бесстыднее, и принялся гладить боковую сторону ребер — в том месте, от которого до чужой груди оставались считанные сантиметры. Эта увлекательная игра заводила их обоих. Дазай как-то вяло подумал, что у него самого медленно начинает тянуть в штанах, но не остановился, а наоборот, принялся за свое дело с двойным усердием. Чуя в его руках едва не сходил с ума. Он из последних сил держался, пытаясь не сорваться на несдержанные стоны, и, словно в отместку, сам принялся осторожно задирать чужую домашнюю кофту. Осаму даже не сразу почувствовал холодок на коже — вздрогнул удивленно лишь в тот момент, когда ловкие грубоватые пальцы уже осторожно ползли к его прессу. А малыш не промах — подумалось сразу же, еще и с каким-то злобным, но в то же время томительным удовольствием, и Дазай, не сдержавшись, опустил руку ниже, прямо на чужую дернувшуюся грудь. На заднем фоне истерично взвизгнула очередная жертва маньяка, и они оба расцепили нездоровые тесные объятия, смущенно отводя взгляды и загнанно дыша. Пиздец. Просто пиздец. Дазай даже удержался от колкого комментария в тот момент, когда Чуя, весь взъерошенный, красный и с неприлично задранной футболкой, молча сполз с его кровати, жмякнул по кнопке паузы и утащил рывком свой ноутбук с собой. Скольких сил ему это стоило — Осаму не знал и не хотел думать, потому что у него самого никаких сил не осталось. Не осталось больше поводов отрицать очевидное: у него стояло уже пару минут точно, стояло так крепко, словно он принял какой-нибудь сильный афродизиак, и да, да — это все от и до была вина не его племянника. Не его чертового племянника. А его самого. Дазай выругался сквозь зубы и опустил руку, которая все еще помнила тепло и мягкость чужой кожи, ниже, а сам в этот момент боялся даже думать о том, что его чувство вины и осознание какой-то неправильности заглушал нездоровый восторг. Словно… Словно он уже очень-очень давно хотел сделать то, что пришлось прервать несколько минут назад. Чуя, стоя в ванной под горячим душем и с почти ненавистью рассматривая свой прижатый к животу член, тихонько взвыл от отчаяния, потому что его чувства были совершенно идентичными дазаевским. Потому что он понимал, что если бы не этот дурацкий фильм, то… То они бы… Они не говорили друг с другом неделю после этого случая, стыдливо отводя взгляд и бесплодно пытаясь игнорировать существование друг друга.

***

И самым худшим последствием оказалась даже не необходимость срочно избавляться от напряжения и внимательно следить друг за другом, чтобы не пересечься где-нибудь ненароком, нет. Наиотвратительнейшими оставались ситуации, которые словно наводнили их жизнь, не давая ни на секунду забыть о случившемся когда-то: случайно брошенный на чужую фигуру голодный, жадный взгляд, неловкая тишина после похабной идиотской шутки, над которой уже как-то не хочется смеяться, потому что она чересчур легко перекидывалась на них двоих; торопливо выплевываемые извинения, если случайно коснулся другого, и ошарашенное молчание обоих в итоге, потому что везде и во всем теперь виделся нездоровый подтекст. Чуи было настолько много, что Осаму боялся оставаться с ним в квартире в одной комнате, ибо теперь во всем его существе жил нездоровый, ненормальный страх — не сдержаться. Еще больше пугало только то, что Дазай все эти небольшие нелепости и неувязки помнил очень хорошо, и подобное не могло не напрягать. Наверное, одним из не менее серьезных «ключевых» событий этого массового сумасбродства стала случайная встреча в парке и дальнейших их разговор. На самом деле, зеленые насаждения с лужайками, дорожками и скамеечками располагались гораздо ближе к школе Накахары, чем к университету Осаму, но тот, пребывая в замечательном настроении, решил сделать крюк и пройтись пешком. Весна, солнце, зелень, все такое красивое, дурацкий зачет старому пердуну сдан, и… — Эй, Чуя! Куда полез-то? — какой-то незнакомый хриплый голос донесся слева, произнося совершенно точно знакомое имя. Осаму повернулся, отрываясь на секунду от телефона. И словно прирос к земле прямо посередине асфальтированного тротуара, снова ловя себя на пугающей мысли: как же этот сорванец хорош собой, как же он… Накахара — да, это был он — подтягивался в компании двух парней на турнике. Первый что-то активно и шумно рассказывал, постоянно жестикулируя руками, а второй, заебанный жизнью на вид, ругался себе под нос и, видимо, тушил носком кроссовка сигарету. — Ты же только недавно на физру начал ходить после последней драки, чего творишь?! Рука еще не зажила до конца! — ах вот она какая, «дурацкая лестница», которая неведомым образом едва не сломала племяннику запястье. — Да ладно тебе! — Чуя с тяжелым вздохом спрыгнул с турника и потянулся. Гибкое юношеское тело с редкими пятнами ссадин и синяков, рыжие волосы в дурацком хвосте, за который хотелось потянуть, все те же дурацкие джинсы с низкой посадкой и эта грация, эта сила, этот Накахара… Как же он все-таки хорош собой. Осаму, неплохо разбиравшийся в людях, понял, что еще пара лет — и этот побитый каждой встречной собакой мальчишка найдет себя, найдет свой стиль, свою изюминку, вокруг которой построит свой образ, и под него однозначно будут ложиться едва ли не пачками. Почти как под самого Осаму. Видимо, семейное. — Кстати, как твоя татуировка? — Дазай, еле как отлепивший взгляд от чужой узкой исцарапанной спины и собиравшийся вежливо уйти, резко остановился и вернулся назад на пару шагов с тихим заинтересованным «опа-а-а-а». Чуя, видно было, немного смутился. — Да нормально с ней все. Ее все равно не видно никому, так что… — Покажешь? — тут же пискнул один из ребят, и Накахара возмущенно покраснел. — Мне что, прям тут штаны снять?! — парни притихли и тут же громко расхохотались. Чуя дал обоим легкого подзатыльника и продолжил одеваться. Осаму, наблюдавший за всем этим цирком со своей дорожки, тяжело вздохнул. Как старший он должен сейчас подойти и тормознуть эту компашку идиотов, а Накахару за уши оттащить домой и устроить ему взбучку, но… Дазаю не хотелось ни о чем думать. Ни о чем, потому что все его мысли были… Отвратительные. Жаркие, душные, как летняя ночь, и полные бесплотных, но таких знакомых образов из того дня с неудавшимся просмотром фильма, или из тех темных тихих ночей, когда Накахара пытался что-то сделать перед зеркалом, а Дазай с неимоверной жадностью ловил каждое его движение. Все думы казались слишком мерзкими для человека, который несколько мгновений назад видел своего племянника полураздетым. Уже поздним вечером, дождавшись, пока задолбавшийся школьник поужинает, заберется в душ и начнет шуметь водой, Дазай нервно сделал пару кругов из спальни в кухню и назад, а потом медленно остановился перед дверью в ванную. Замер. Постучался. — Хэй, могу зайти? — Чего?! — с той стороны что-то уронили. Дазай попытался не засмеяться, прикрывая рот рукой, потому что в голове так некстати всплыла шутка про мыло. — Сдурел совсем? Нахер иди, я моюсь вообще-то. — Да я так-то по делу, дорогой мой. — за дверью снова что-то упало. Осаму прыснул и слабо оперся на стену, чтобы хоть какую-то опору. Ему все больше нравился этот диалог с мячами в одни ворота. — …какому? — дверь открылась спустя минуты шорохов одежды и полотенца, и в проеме появился Чуя в одних труселях и длинной, чуть поношенной серой футболке, которая была ему чуть выше середины бедра. Осаму сглотнул, понимая, что все развеселое настроение мгновенно испарилось и ушло куда-то в никуда. — Да вот… — все-таки начал он. — Решил после пар в парке прогуляться, увидел необычную компанию подростков. — Накахара недоуменно выгнул бровь, хотя в глазах мелькнуло опасливое понимание. — Услышал случайно, что один недавно себе татуировку сде… — Чуя резко подался назад, бледнея на глазах. — Ничего у меня нет! Иди в задницу! — дверь захлопывается. Дазай, которому чуть легче дышать без соблазнительного образа перед глазами, громко и очень довольно цокает, и Чуя, вжимающийся в стену с обратной стороны, понимает, как сильно и тупо сейчас прокололся. Раздается полный отчаяния стон. — Блять, ну нет! — Слышь ты, красотка крашеная. — Осаму мгновенно включает режим «Я конченый, бегите», резко открывает дверь — ай-ай, кто-то забыл задернуть щеколду, какое упущение! — и возникает перед панически пискнувшим Чуей, у которого из средств защиты только полотенце в руках. — Я это как твоей матери объясню? — Никак! Она не узнает! — Накахара, который прятал рисунок на бедре уже больше недели от всех, побледнел еще сильнее, видя, как Осаму надвигается, буквально зажимая его в угол в ванной. А ведь до того момента, пока не вмешался Дазай, план с молчанием казался надежным, как швейцарские часы… — Эй-эй, тупица, ты чего? — Я слышал, что ее не видно, и это замечательно! Но ты сейчас же мне ее покажешь, а я позвоню Озаки и скажу, чтобы она искала хороших мастеров по своду этой дряни. — конечно, Осаму не позвонит. Голову оторвут-то ему, а не этому рыжему козлу! — Ты не расскажешь! — гневно и со страхом. — Куда побежал?! — Накахара, когда запахло уже горелым, а не жареным, резко отпихнул дядю и ломанулся за его спину. Осаму же, к большому несчастью, тоже был не промах: он помедлил всего пару секунд, прежде чем броситься следом. Чуя, пытавшийся добежать до родного балкона, взвизгнул, когда его схватили за футболку и потянули назад, к кровати. Горло неприятно сдавило. — Иди сюда, быстро! — Не пойду, отпусти меня, тупая ты скумбрия! — так некстати вспомнилось, что Чуя дал ему эту кличку после того, как Дазай, пытавшийся приготовить рыбу несколько недель назад, спалил к херам ручку от самой хорошей сковороды в доме. — О-отпусти-и-и меня! — Ну уж нет! — подростка буквально оттащили к кровати в зале и швырнули на нее. Секунда промедления, вызванная резкой сменой положения, стоила Чуе многого: уже через мгновение Дазай лихо перекинул через него свою ногу и уселся сверху. Накахара застыл, и его лицо начало со скоростью света меняться в цвете, то бледнея, то краснея, то почти серея. — Н-н… — Где она? — Дазай специально понизил голос, желая выглядеть серьезнее. Но эффект был чуть иным, и Чуя почти признался самому себе, что громко сглотнул вовсе не из-за страха, а как раз из-за чужих слов, сказанных так… Так томно и властно. — Показывай. — Н-нет. — Накахара отвернулся, чувствуя себя идиотом. Вот кто тянул его за язык, кто просил рассказывать? — Чуя, я жду. — Я сказал нет. — Мне тебя раздеть, чтобы ее найти? — студент улыбнулся, нет, оскалился, а школьник, понимая, что до этого действительно может дойти, забарахтался, в панике начиная извиваться с целью выбраться. — Ну что же, сам напросился, мелкий вонючий слизень. — Отпусти меня! — Чуя вскрикнул, когда Дазай, решив поиздеваться еще сильнее, не просто задрал чужую футболку под самый подбородок — он принялся Накахару щекотать. Для подростка с его чувствительностью такие выходки были подобны смерти, но Осаму это не остановило. Он продолжил самым бессовестным образом одновременно отбиваться от ослабевших, но все еще противно тяжелых кулаков, быстро тыкать чужие бока тонкими ловкими пальцами и внимательно смотреть, откуда же выглядывает эта мерзкая татуировка, испоганившая тело его дорогого племянника. Накахара же ржал до слез в глазах, извиваясь под чужим телом, словно червяк. Где-то на горизонте маячила идиотская неприятная мысль о том, что сейчас Осаму думает вовсе не о татуировке, и это заставляло все сжиматься внутри. — Ага! — но спустя минуту пытки он все-таки обнаружил темное пятнышко где-то у таза и забыл о своих сомнениях. Накахара, поняв, что его окончательно раскрыли, испуганно вытаращил глаза и начал отбиваться всерьез, но было поздно: Осаму, игнорируя возмущенный крик, перехватил оба запястья одной рукой, оттянул второй резинку белья вниз и представил миру небольшой, но мастерски сделанный рисунок дракона на бедре. Нет, ситуация, конечно, днище полное: татуировка красивая, с тонкими линиями и закономерным сочетанием черного и красного, да и сделана аккуратно, на славу, и место действительно незаметное, но этому ребенку сколько, блять, лет, чтобы так выпендриваться? Пока Дазай разглядывал рисунок, в комнате ожидаемо стало очень тихо. Даже… Слишком тихо. Осаму поднял взгляд и тут же столкнулся с голубыми возмущенными, одновременно смущенными и странно взбудораженными глазами. Тяжелое дыхание стало спокойнее, словно замерло в ожидании чего-то. Они оба вспомнили тот проклятый вечер, когда зашли слишком далеко. И Осаму, повинуясь неизвестному даже ему порыву, осторожно сжал чужое бедро, наблюдая, как подросток тут же разрывает зрительный контакт и сжимается. — Кажется, я немного перегнул палку. — Дазай, стараясь сохранить лицо при племяннике, осторожно вернул его одежду в нормальное состояние, стараясь не думать, что они оба опять налажали на том же месте. Осаму откашлялся. — И все-таки, молодой человек, как я это Озаки объясню? Влетит мне, в первую очередь, потому что не уследил. — А ты не говори, дерьма кусок. — озлобленно, но не слишком громко и рьяно буркнул Чуя и тут же получил ладонью по губам. — М-м! — Ибо нехрен. Еще одна такая выходка — и я сдам тебя матери с потрохами, крашеный. Это я ей не рассказал про твою спину. И про твою драку. — Накахара, понимая, что у него нераскрытых грехов перед матерью больше, чем клеток в организме, устало закатил глаза. — И на том спасибо, тупица… — Чуя отпихнул чужое колено своим бедром, натурально скатился с дивана и, кряхтя, поднялся. Чтобы тут же обвиняюще шлепнуть взятым в руки полотенцем дядю по чересчур шаловливым рукам: — И вообще, нахуй так делать?! У меня все бока теперь болят, я разогнуться, блять, не могу из-за тебя, ты! — Будешь много возникать — болеть будет жопа. — неосторожно парировал Дазай, и в него смачно полетела с пола подушка, сброшенная случайно в пылу битвы. Впрочем, здесь Осаму был полностью согласен с таким насилием — у самого жаром опалило щеки, когда он только на мгновение представил, каким именно путем эту самую жопу можно заставить болеть. На часах было два ночи, когда Дазай окончательно освободился и закончил редактировать курсовую работу. Чуя давно спал. Дверь на балкон, кстати, после одной из ссор закрывалась на честном слове — то есть ручку повернуть хоть куда-нибудь не было возможности, а потому дверь только притворяли для вида. Студент тихо и беспрепятственно проник внутрь, останавливаясь перед чужой постелью и смотря, как мирно сопит это маленькое чмо. Надо было отказаться от паршивца еще в самом начале их сожительства. — И на кой хер ты ее сделал? — пробормотал вполголоса Дазай и осторожно опустился на край футона, не желая потревожить спящего. В груди что-то нехорошо кольнуло, когда ладонь сама собой потянулась и огладила бедро именно там, где был чертов рисунок под кожей. Осаму еле остановил себя, удержался от того, чтобы не потрогать его без всякой ткани. Дазай, если честно, хочет пойти и начать вязать петлю, стоит ему изменить положение, опереться руками по бокам от школьника и наклонить голову ниже, еще ниже, ниже — пока нос не ткнется в рыжие, пахнущие его, дазаевским, шампунем волосы, а губы не найдут щекотливо-мягкую мочку уха. И не обхватят ее с каким-то нездоровым содроганием во всем теле. — Ты еблан, но матери я тебя не сдам, так уж и быть. — шепчет он, вообще не отдавая отчета в том, зачем делает все это. Медленно поднимается. Смотрит несколько секунд на Накахару и выходит, прекрасно понимая, что Чуя не спит и все чувствовал и слышал. И всю ночь Осаму просто валяется без сна на кровати, смотрит в никуда, понимая, что крыша уехала окончательно. В его бедовой студенческой голове только рыжие волосы, знакомый низкий хрипловатый голос и эта чертова спина, которую снова хочется ощутить под ладонями. Но в другом контексте и месте.

***

Но это все было где-то неделю назад, и Дазай понимает, что ему наконец-то можно вздохнуть свободнее — в квартире никого нет, срач в комнате он уберет позже, потому что сейчас — долгожданная свобода, алкоголь, сигареты, которые Осаму из какого-то чувства долга и уважения не курил в своей собственной хате последние месяцев… Пять или около того, и… В общем, ему просто надо развеяться, и более подходящего дня уже не найти вообще. Тацу, его однокурсник, устраивал день рождения в одном из элитных клубов в центре Токио каждый год. Дазай был его близким другом, и потому находился едва ли не на первом месте в списке приглашенных. Темные узкие джинсы, кеды, белая футболка и кожанка — он напоминал сейчас даже больше школьника, чем студента. Обязательно взять деньги на всякий случай, паспорт… Презервативы. Ну а вдруг что получится? Ой, да бросьте, у такого, как он, получится с вероятностью в двести процентов. Дазай криво улыбается своему отражению в зеркале, понимая, что все похабные мысли крутятся вокруг одного конкретного человека и что ему просто жизненно необходимо потрахаться, чтобы окончательно не сойти с ума. Он добирается до нужного здания на метро. Высотка, где нижние этажи — отель (который чаще снимался для плотских утех отдыхающих, чем для проживания) верхние — тот самый клуб. Бассейн, дорогущее меню, элитный алкоголь, не менее элитные шлюхи и куча сомнительных личностей, которых такие, как Тацу, манили к себе своими деньгами словно мух на варенье. Отличительной особенностью заведения являлись «кабинки» — узкие удобные комнатки на небольшую компанию людей, которые снимались почасово. Дазай не ошибся, когда предположил, что Тацу возьмет на праздник именно такую. С бюджетом его семьи в такой хате он смог бы даже жить. Пару месяцев. Или лет. Осаму лениво подходит к лифту и ждет положенные несколько секунд, на мгновение замирая и ощутимо напрягаясь — в толпе неподалеку виднеются огненно-рыжие волосы, но… Нет, не может быть. Его бы, этого коротышку, сюда даже не пустили. Мало ли крашеных в какой-нибудь оранжевый или красноватый цвет в Токио сейчас? Да каждый третий. Нет, чтобы Чуя ошивался где-то здесь — бред. Дазай морщится и допускает довольно жутковатую мысль: сейчас, вообще-то, уже десять часов, и он понятия не имеет, где его племянник, раз того не было дома. Надо будет ему позвонить. Обязательно. — А вот и наш главный званый гость! — Тацу приветливо машет своей осветленной шевелюрой, приглашающим жестом предлагая Дазаю сесть рядом с собой. Этот субъект — очаровательно и искусственно красивый, глупый, как пробка, юноша с неопределенными целями на жизнь и фиг знает что забывший в университете. Он уже имел какое-то среднее образование, которое помогло бы ему устроиться на работу в компании семьи, но сейчас… Ладно, неважно. Не о том речь. — Ну, как настрой? — Прекрати так на меня смотреть, как будто трахнуть хочешь, — давит кривую лыбу Дазай, прекрасно знающий, что Тацу — бисексуал. И у него были в данный момент и парень, и девушка. И оба друг о друге ничего не знали, учась в одном институте. — Я закурю? — Конечно! Могу и что посерьезнее подкинуть! — Осаму отказывается, помня, что его первое и последнее, к счастью, употребление травки кончилось сомнительной компанией мерзких на вид парней, которые явно планировали втянуть его в не менее сомнительные игры на несколько человек. Слава богу, что хватило сил и мозгов настойчиво отказаться и вернуться к себе домой. Дазай поджигает сигарету и выдыхает, наслаждаясь ощущением дурно пахнущего дыма на языке. Он слабо улыбается, закрывая глаза, и полностью расслабляется, улавливая ритм музыки из танцевального зала. Слышит пьяные и не очень голоса, жеманный женский смех и неприличный мужской гогот, улавливает приторный аромат цветочных духов и алкоголя. Мало-помалу все опасения и сомнения теряются в этом отвратительном и душном месте, растворяются, словно сахар в чае, и Осаму приоткрывает глаза, желая закурить еще одну. Сигарета выпадает из вмиг ставших слабыми пальцев, когда напротив он замечает точно такой же ошарашенный и перепуганный взгляд до боли знакомых голубых глаз.

***

— Подработка? — Чуя скептически вздергивает брови. И не менее скептически скрещивает руки на груди, хмурясь и откидываясь на спинку стула. — За такие деньги люди месяцами работают, а тут подобная сумма. Тебе не кажется, что это какой-то подвох? — Ага, сама удивилась! — Саичи, вполне себе красивая и рассеянная девушка, с которой Накахара общался, что называется, «редко, но метко», подсела к Чуе на перемене. И сразу завела разговор «о деле», зная, что в этом плане Накахара — самый надежный человек из возможных. — Но я так-то поспрашивала своих девчонок, они говорят, что все нормально… — Не верю. — Так ты в деле или нет? — Саичи хмурится. Чуя бессильно закатывает глаза. — Ты же понимаешь, что нам предлагают просидеть едва ли не целую ночь в клубе в компании пьяных и непонятных студентов? Это как минимум угроза для твоей жопы. — Но ты же понимаешь, что бабки лишними не бывают? — упрямо гнет свою линию Саичи, подсаживаясь еще ближе. — Ну да, здесь твоя правда… — Накахара призадумывается и переводит рассеянный взгляд на доску. Вообще такие большие деньги грех упустить. Все, что присылала регулярно мать, он тратил довольно быстро — в основном на проезд, когда ему было лень пилить пешком километра три до школы или назад домой, на еду, потому что Дазай питался временами хуй знает чем, на одежду, потому да, его рубашки постоянно страдали из-за драк, и… Нет, он, конечно, откладывал большие суммы на тот или иной случай, но жадность затмевала взор и здравый смысл, а недавняя прихоть — та самая татуировка, да — сильно ударила по кошельку. — Тц, ты можешь мне объяснить, какого хрена твои авантюры всегда такие сомнительные? — Я рада, что ты согласился!!! — облегченно просияла девушка. — Я еще ничего, что бы ты могла расценить как согласие, не сказал. — недовольно парировал Чуя, понимая, что Саичи вообще-то права. — Ну что, я пишу, что мы будем? — Но тогда как обычно? — Накахара коварно улыбнулся, и девушка вторила его выражению лица своим тихим пакостным смешком. — Но учти, я не буду бить морды тем, кто мне не по зубам. — Тогда мы просто убежим! — Без денег? — Аванс все равно будет! — Саичи подалась вперед и крепко обняла Накахару, и тот только закатил глаза, позволяя себе легкие хлопки рукой по ее хрупким плечам. — Спасибо-спасибо-спасибо! — Иди уже, я хотел параграф повторить, пока время есть. — Уже ухожу! — Саичи показала пальцы вверх и немедленно ретировалась к своей парте. Конечно, найти в Токио подработку в разы проще, чем в его относительной глуши, где все друг друга знают-помнят-ненавидят, но… Подготовка к поступлению и экзаменам отнимала все его время, ссоры с дядей скрадывали немного того, что можно было бы уделить каким-то делам, и в итоге ни одно из предложений, которое висело на рынке труда, ему не подходило. И Чуя прекрасно понимал, что играет с огнем, но он уже не первый раз ходил на какие-то подозрительные собрания не менее подозрительных людей, сопровождая Саичи в качестве моральной поддержки и грубой силы. Нет, у них имелись и вполне себе мирные опыты работы: полубесплатное волонтерство на детском празднике, помощь в доме престарелых в качестве ребят-развлекалок для милых бабушек и дедушек, или фотосессии, которые, очевидно, нравились им обоим больше всего остального. Однако такая «клубная массовка» была в их послужном списке не впервые. И пахло же жареным — просто так в подобные места не позовут — но и Саичи была права: при любом дурном раскладе они могли просто тихо ретироваться с места и оправдаться потом какой-нибудь нелепой аллергической реакцией на клубнику, которая резко настигла девушку прямо в клубе, а юноша мужественно проводил ее до больницы. Бред? Еще какой! Но настроение мало-помалу улучшалось, а уверенность в нелепом успехе росла, когда Чуя крутился перед любимым зеркалом в коридоре и поправлял свои любимые цепочки — спиженные у дяди — на джинсах и доставал из шкафчика на балконе одну из шляп, дорогих, плотных и так удобно сидящих на голове. В этих нелепых рваных штанах, которые ему одолжила та же Саичи две фотосессии назад, и странной леопардовой футболке он выглядел удивительно стремно и стильно одновременно. Как раз для клуба, потому что на людях в таком ужасе при всем желании не появишься. — Э-эй! Смотри на меня! Я для чего подводку брала? Сам же и просил меня ее сюда тащить, а теперь вертишься… — Саичи высунула от усердия язык и осторожно пририсовала вторую стрелку на чужом веке. Накахара, еще секунду назад в ужасе заметивший знакомую высокую фигуру у лифта, открыл нервно бегающие глаза и проморгался. — Ну как? — Чувак, какого хуя твои ресницы все еще не у меня. — под издевательский смешок напарника Саичи со вздохом убрала косметический реквизит в сумочку и откинула волосы назад. — Чего такое? Только не говори, что решил дать деру. — Нет, я… — Накахара замялся. — Такое чувство, будто увидел дядю здесь. — Шутишь? — Саичи не была его лучшей подругой, но все-таки знала в общих чертах о сложных и не совсем семейных отношениях Чуи и Дазая. — Надеюсь, тебе показалось. — Я тоже надеюсь… — Чуя включил фронталку и восхищенно выдохнул: нет, руки у его одноклассницы были просто золотые, потому как аккуратные стрелки, легкие темные тени и совсем незаметный блеск для губ действительно подчеркивали его внешность в лучшую сторону. — Ладно, пошли, иначе век тут стоять будем. Саичи кивнула и схватила его за руку для надежности, начиная тащить парня к лифту. А спустя несколько минут, когда они все-таки нашли нужную комнату и поняли, что втянули их в те самые недетские игры, которых они так опасались — Чуя поднял голову и ужаснулся, понимая, что вечер окончательно скатился в говно, когда его рассеянный взгляд столкнулся с ошарашенными глазищами дяди напротив. Саичи хватило одной секунды, чтобы все понять, осознать и вежливо отсесть подальше, чтобы не подставляться самой и наблюдать за этим цирком издалека. — Начнем, дамы? — Тацу изящно проговорил какой-то очень пошлый, ужасный тост и едва только закончил — тут же прилез к одной из девушек, которая, кстати, вообще чужим действиям не сопротивлялась. Чуя, увидевший, как рука неприятного белобрысого юноши скользнула к чужой объемной груди, сделал себе пометку свалить отсюда как можно скорее, но так, чтобы это было вежливо и не сильно бросалось в глаза. Правда… Оставалась одна проблема… И она заключалась в том, что Осаму все еще продолжал буравить взглядом тупую рыжую башку напротив, явно желая ее или оторвать, или, что лучше, расколошматить об ближайший стол. Так сказать, топ-10 самых неловких и неожиданных встреч с семьей за пределами дома. — А ты чего не в центре событий? — одна из однокурсниц деловито, но пока еще ненавязчиво подсела к Дазаю, при этом однозначно имея на него самые определенные виды. Студент отмер, тихо рассмеялся и что-то кокетливо прошептал ей на ухо, отчего лицо девушки вытянулось, а сама она понимающе покачала головой и отошла к другому концу стола. Спустя минуту она уже сидела на чьих-то коленях. Осаму, ухвативший какое-то время назад бокал с виски, со звоном поставил пустой стакан на стол и взял другой. После чего, буквально источая убийственную ауру, встал и двинулся к тому дивану, на котором сидел Накахара. Саичи тихо присвистнула, не делая при этом особых попыток отмахнуться от сидящего рядом с ней незнакомого молодого человека. Но этого Чуя уже не видел. Он медленно и совершенно точно умирал, когда чувствовал, как прогибается рядом сиденье, а на плечо ложится чужая тяжелая рука. Хотелось убежать домой, желательно, на ферму к родителям, чтобы Дазай никогда его там не нашел. — Неплохой выбор, красавчик! — Тацу, очевидно занятый девушкой на своих коленях, но умудряющийся при этом контролировать ход вечеринки, засмеялся и показал палец вверх. Дазай не ответил. Только прижал племянника еще сильнее к себе, чувствуя, что еще немного — и он открутит ему голову прямо здесь. — Ты ничего не хочешь мне сказать, маленький ушлепочек? — зло, охренеть как зло прошептал Осаму, наклоняясь к племяннику ближе прежнего. Тот, то бледнея, то краснея и от переизбытка чувств, и от недостатка кислорода прерывисто вздохнул и заломил пальцы. В голове не было ни одной путной мысли. Ни одной. А правда казалась чем-то до безумия стремным, чтобы открывать ее Дазаю, да и что-то подсказывало, что на фразе про деньги его прихлопнут не глядя. — Возможно, хочу. — тихо пробормотал Чуя и предпринял осторожную попытку отстраниться, но его прижали к себе ещё сильнее. Подросток охнул, понимая, что дышать-то можно, а вот выбраться — нет. Дазай буквально заключил его в клетке из угла дурацкого кожаного дивана и своей руки. — Когда мы вернёмся домой, я тебя на кол, блять, посажу и нахуй матери сдам, — Дазай сдавил чужое плечо. Чуя дернулся, кусая губы. Больно вообще-то… Но справедливо. Более чем. — И про драки твои, про которые я не поленюсь узнать в самой школе, и про татуху я ей тоже расскажу. Ты совсем охренел в своем возрасте разгуливать в таком месте? — А тебе ли не похуй? — Накахара в отместку гаденько извернулся, просунул руку между их телами и очень-очень сильно ущипнул самыми ногтями чужой бок. По себе знал, как это больно. Дазай гневно зашипел. — И я все равно собираюсь уйти через час или полтора, так что все нормально… — Нихуя не нормально. — Осаму стиснул стакан до боли в ладони и продолжил рычать в чужое ухо: — Ты хоть понимаешь, что здесь толпа пьяных студентов, которые пришли ебаться и напиваться? Да тебя разложат, и пискнуть не успеешь! — То есть то, что ты находишься здесь и собираешься ебаться и напиваться — это нормально? — Накахара едва удержался от желания укусить чужую руку, которая уже все ребра ему переломала. — Мне сколько лет, дебил? — И что? Мне тоже не десять! — такой тупой довод, но у задыхающегося Чуи просто закончились аргументы. — Да мне твоя мать голову открутит за такое! Нам обоим! Тебе это надо, блять? — А ты не говори, она не узнает! — Как у тебя все просто, мелочь сраная. — Дазай вроде бы ослабил давление и убрал свою руку, и Чуя приготовился бежать, точнее, ползти по дивану куда-нибудь к свободе, но дядя в ту же секунду схватил его за волосы и потянул назад. Накахара замычал. А вот это уже было слишком больно! — Что, не нравится? Не нравится, ушлепок? — Отпусти! — Еще чего! — Дазай отставил стакан, в котором еще плескался виски, понимая, что ему нужны обе руки, чтобы удержать этого кобеля, и тут же окончательно охуел от жизни: Чуя резко взял бокал со стола и в два глотка прикончил весь напиток, который там был. Осаму застыл, не в силах поверить в такое развитие событий. У него от ужаса внутри все свернулось в Бермудский треугольник. Если правда о сегодняшем вечере всплывает перед сестрой — его четвертуют еще и за то, что он спаивает неуемного подростка посреди пьяной похотливой толпы. — Ты совсем оборзел?! — Дазай едва не залепил племяннику пощечину, а Чуе, кажется, хоть бы хны: парень хмуро, но вызывающе посмотрел на Осаму и почти сразу же охнул от боли — Дазай снова потянул его за волосы, добавив еще и стальную хватку на плече. — Ты какого хуя… — Или ты меня отпускаешь и даешь мне спокойно уйти отсюда, или мы уходим вместе, или я веду себя, как тупая сука, и тогда ответственность за меня будет только на твоих плечах. — Осаму захотелось врезать племяннику прям между глаз. Кулаком. Коленом. Сразу арматурой, потому что этот паршивец надавил на верное место: Дазай не мог его бросить здесь одного, свалить с ним вместе с вечеринки — тоже, потому что ждал ее уже несколько дней, и оставить такую потрясающую возможность ради маленького идиота была кощунством. Но и сидеть весь вечер на иголках, наблюдая, как к ребенку лезут всякие мудаки — ну уж нет. Даже этот самый час, о котором так просил его Накахара, казался чертовой пыткой для воспаленных дядиных нервов. — Вот же сукин сын. — Я передам этот лестный отзыв матери. — Дазай схватился за чужой шиворот и почти приложил тупую рыжую башку об стену или стол, как… Нет, нет, есть же идея получше — мелькнула в полупьяной и распаленной яростью голове Осаму мысль. Есть много способов заставить этого маленького мудака пожалеть о своих словах и опрометчивых действиях, не так ли? Накахара застыл, стоило Дазаю как-то нехорошо улыбнуться и очевидно сменить тактику. Студент медленно подтянул подростка к себе, снова приобнял его, притискивая поплотнее, а потом его рука в момент оказалась под футболкой Накахары. В районе блядской. И гиперчувствительной. Спины. — Дазай? — в чужом голосе мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее панику. — Дазай, убери руку. Ты что делаешь? М-мы же… — А что не так, малыш? — Чую передернуло от слащавого и опасного тона. — Ты же сюда отдыхать пришел, разве нет? Ну вот, давай тогда вместе расслабимся что ли, а то что как не родные сидим. — и пальцы взлетели вверх по позвоночнику, заставляя школьника прогнуться. Накахара ошарашенно распахнул глаза, понимая, к чему клонит дядя. И все произошло быстрее, чем мозг успел обдумать все итоги и последствия столь опрометчивого решения: алкоголь, ударивший в голову, потому что школьник пить умел не особо хорошо, звуки каких-то не то поцелуев, не то шлепков, игривый смех и шепотки, которые наконец-то Чуя начал слышать со всех сторон, и эти слишком напрягающие, но в то же время очевидно приятные, осторожные касания, от которых внутри все сворачивалось в узел. Накахара не знал, что его пугало больше: то, что дядя его очевидно убьет или сегодня ночью, или завтра утром, или то, что чужая рука проворно скользнула к животу и оттуда поднялась выше, прямо к солнечному сплетению. Между ног сладко, знакомо потянуло, и школьник вспыхнул, как спичка, тут же сжимаясь, отворачиваясь и пытаясь стряхнуть ладонь дяди с себя. — Дазай, у-у-убери руку. — еще одна робкая попытка пойти на компромисс, но и она провалилась с треском: студент наклонился ближе, опаляя горячим дыханием ухо, а руку, вытащив из-под футболки, положил на плечо. А потом на шею. И тихонечко сжал ее сзади. Несильно, но ощутимо. — Х-хватит… — Оу, правда? «Пиздец, я же сейчас прям здесь откинусь от стыда и… И…», — Чуя зажмурился и прогнулся в спине, пытаясь уйти от чужих прикосновений, но… Но, черт возьми, он же сам не предпринимал реальных попыток вырваться: его грубой силы хватало на то, чтобы сбивать одним ударом людей с ног, и каким бы высоким и спортивным ни был его дядя, Накахара бы при желании смог встать и уйти, но черт, черт, черт! Рука вновь потянула за волосы, а чужие губы коснулись шеи где-то слева, и голубые глаза Чуи, ставшие почти синими от возбуждения и волнения, закатились против его воли. Черт возьми — младший реально понимал, что он не против, что он умудрился каким-то неведомым себе образом расслабиться в таком неудобном для них обоих положении и что теперь, чувствуя себя грязным и пьяным вдрызг идиотом, только запрокидывал голову, подставляясь под прикосновения. Ну, потому что… Приятно… — Хорошего ты себе захапал мальчишку, аж… З-завидно… — неожиданно раздался громкий ухающий голос рядом, и Дазай увидел ту девушку, которая подсаживалась к нему еще до разговора с Чуей. Она явно перебрала. — Э-эх! Пропустите! Вперед идет сильная независимая женщина! И-ик! Нетвердой походкой эта особа попыталась пройти мимо и в самый ответственный момент завалилась прямо на Осаму с Чуей. Парни резко поджались и поймали ее на выставленные вперед руки, и та, махнув бутылкой, из которой что-то случайно вылилось, и едва не заехав тарой Чуе по лицу, скомкано их поблагодарила и пошла дальше. Накахара, даже привставший ради помощи прекрасной даме, не успел ничего сделать — сильная рука притянула его назад, и вот уже он красуется сидящим на коленях Дазая. — Эй, что ты… — Что-то не нравится? — ухмылка расцвела на губах студента. Его рука вновь скользнула под дурацкую леопардовую футболку. Чуя поджал живот. — Ты. Руку убери. — Накахара вяло начал сопротивляться, пытаясь стряхнуть с себя ладонь, но потом в его голове каким-то очевидным оглушительным фейерверком взорвалась все та же дикая, шальная мысль, которая не давала нормально со всем покончить: а может… Попробовать? — Хм? — Дазай удивленно охнул, когда его племянник каким-то непонятным ему способом сумел развернуться и поменять ноги местами. Теперь Чуя бесстыдно красовался прямо лицом к нему, сидел на его бедрах, и странным, жадным взглядом смотрел снизу-вверх, будто проверяя на прочность. — И как это расценивать? — Так же, как и твои действия раньше, разве нет? — Накахара смущенно опустил глаза и неловко положил руки на чужие плечи. Алкоголь и ситуация дурманили похлеще всяких наркотиков, и Чуя понимал, что своими действиями вырыл себе могилу: у него стояло так, что он просто не смог бы встать или хоть как-то изменить свое положение в пространстве, не взвыв при этом. Дазай сглотнул и осторожно сжал чужое бедро, вслушиваясь в чужой прерывистый вздох. — Если я начну, я уже не остановлюсь. — Осаму обхватил свободной рукой чужую шею и притянул голову к себе, словно случайно мазнув при этом губами по щеке. Он прошептал это в самое ухо и понял, что его трясет, просто сводит с ума ненормальное дикое желание наконец-то трахнуть этого надоедливого рыжего идиота. Прижать еще теснее к себе, или вдавить в стену, заломить эти руки с по-девчачьи тонкими запястьями, потянуть за волосы, стащить лишнюю одежду, и… Накахара наконец-то признался самому себе, что его уже давно ведет от запаха одеколона и сигарет, от теплых сильных рук и горячего дыхания у шеи. Мысли галопом полетели в разнос, кислорода стало катастрофически мало, и резко вспомнились чужие руки, которые задирали ему футболку, сжимали, гладили в тот злополучный вечер… — Я-я-я тоже… — тихо протянул Чуя, когда Дазай, пытаясь совладать с захлестнувшим его напряжением, вновь сжал его крепкое бедро. Последний замер. Накахара, неопределенно хмыкнув, запустил свои горячие сухие ладони ему под одежду и с каким-то чересчур довольным мычанием проследил пальцами линию пресса, крепкого, так приятно и волнующе дернувшегося под его касаниями. Дазай потрясенно выдохнул. В штанах резко стало теснее. У обоих. — Мне не нравится, о чем ты думаешь. — нервно и вполголоса протянул он, но слова разошлись с действиями почти мгновенно: он мягко и ненавязчиво сдавил чужие бока, провел пальцами под пупком и осторожно коснулся ремня, бессовестно намекая. — Да ты думаешь о том же самом. — рыкнул Чуя куда-то ему в шею, к которой прижался, тщетно пытаясь скрыть свое жутко красное лицо и чересчур честные довольные глаза. — Идиоты. — Пидоры, блять. — Чуя, неслышно сглотнув, подался бедрами чуть выше. Ладони Дазая оказались на его заднице и сжали ее, и Осаму едва не задохнулся, когда Накахара выгнул спину так, как умеет только он. Сильно, невероятно гибко и чертовски вызывающе. О, боги. — Твоя мать меня убьет. — Дазай схватил чужой подбородок и вытащил лицо подростка себе на обозрение, пристально глядя прямо в темные синие глаза. Почти ультрамарин. Просто охуенный цвет. — О-она… Не узнает. — окончание фразы превратилось в надрывный шепот, от которого краснота захватила даже шею. Накахара бессовестно закусил губу, едва не тая от своей собственной фразы. Она казалась ему как никогда грязной, двусмысленной и совершенно нелепой, и потому еще более волнующей. — А ты не пожалеешь, мелкий? — и Дазай, не прерывая зрительного контакта, потянул за подбородок снова, но уже совсем близко к своему лицу, оставляя ничтожное расстояние между их губами — как последняя попытка, как финальное предложение отказаться от этой авантюры и прекратить. Никто не остановится — и они оба знают это. — Вот и узнаем?.. Касание губ странное, непривычное. Сначала медленно и будто на пробу, потом — куда более бесстыдно. Чуя закрывает глаза, чувствуя, как его целуют мокро, жадно, с языком, и если подросток еле им ворочает с непривычки — пьяная тусовка в девятом классе точно не тот опыт, который хочется вспоминать — то Дазай настолько хорош в этом деле, что Накахара тихо-тихо стонет от удовольствия, когда Осаму почти насилует его рот. Происходящее пошлое и грязное, и вместе с тем Чуе так хорошо, что не хочется останавливаться. Школьник честно пытается отстраниться, когда понимает, что ему нужна передышка, но его мягко хватают за затылок и прижимают чуть сильнее. Чуя мычит снова, и неясно, протест это или наслаждение. Когда Дазай останавливается, Накахара, словно мстя за горящие легкие и звезды перед глазами, прикусывает зубами чужую губу. Несколько раз. Дазай тихо смеется, сравнивая про себя племянника с щенком. Последний недовольно фырчит, но чужое веселье никак не комментирует. Накахара достаточно широко развел ноги — у него и растяжка прекрасна — и потому ему не составляет труда сесть почти вплотную к животу Осаму и согнуть ноги в коленях, на них же опираясь и оставляя ступни виснуть за пределами кожаного дивана. Дазай, словно свихнувшийся, дорвавшийся до желанной добычи хищник, жадно стискивает чужое тело в объятиях и утыкается лицом в шею. Накахара чуть откидывает голову в сторону, открывая больше кожи, и едва не жалеет об этом: влажные, отвратительные движения мокрого языка и звуки, с которыми Дазай обводит места поцелуев и легких, но щекотливых и слегка болезненных укусов, сводят с ума и смущают, душат, заставляют чувствовать себя так… Так… — Д-дазай, с-с-сука… — Чуя не знает, приятно ему или дурно от этого насилия над его шеей, но останавливать Осаму не слишком рвется. — Тебе же нравится. Или я не прав? — тихий, вкрадчивый шепот куда-то в ключицу, отдающий жаром чужого дыхания — подросток глухо мычит, а потом вдруг начинает дергать кожанку Дазая за воротник. — С-сними. — Зачем? Своей куртки нет, слизень? — в голосе сквозит недовольство вместе с недоумением. — Все равно сними. Давай! Осаму, раздраженный тем, что его отвлекли от действительно приятного занятия, кривится, но куртку снимает. Возможно, чересчур резко. Чуя накидывает ее на себя, и Дазай понимает: его одежда на племяннике как мешок, и со стороны может показаться, что они просто очень тесно обжимаются, укрытые одной кожанкой, а на деле… От мыслей о том, что же там на деле, у Дазая резко сбивается дыхание, а в штанах недвусмысленно тянет еще сильнее. Накахара — просто дьявол во плоти. — Дазай, — Чуя наклоняется до тех пор, пока не утыкается в чужую шею головой, тем самым еще больше скрывая обзор от посторонних глаз, и кусает Осаму у самого кадыка. Горячие проворные пальцы студента в отместку забираются под футболку, сжимаются на чувствительной спине, гладят нежную кожу, заставляя ее пылать — Накахара коленями стискивает чужие бока, шипя сквозь зубы. Хочется стонать, но они в блядской душной комнате с другими людьми, и… Чуя не думает о толпе вокруг — он снова зарывается под чужую одежду и тихо-тихо протягивает: — Б-боже, у тебя просто охуенный пресс… — Да ладно, я же не знал… Ладони подростка жадно проводят дорожку вверх от линии джинсов, очерчивают каждый изгиб тела, а после и вообще добираются до груди. Дазая мутит и от этих действий, и от тихих, сдержанных стонов совсем рядом с ухом, и от вида чужой шеи прямо перед носом. Но ему нужно больше. Под удивленный вздох Осаму опускает голову ниже, задирая попутно проклятую футболку на уровень чужих ключиц, и опаляет дыханием грудь, прежде чем обхватывает губами сосок — больше наощупь, чем действительно видя его. — А-ах! — Тш-ш-ш, — Дазай ничуть не помогает ситуации, сжимая ягодицу и вырывая еще один тихий стон. — Не шуми, если не хочешь, чтобы нас спалили. Пока Чуя пытается найти в своем разгоряченном мозгу достойный ответ, рука дяди ловко расстегивает ремень, пуговицу, ширинку и проскальзывает под кромку узких черных джинсов. — Б-блять… — Накахара вцепляется в чужие руки. Дазай натурально облизывается. Чуе хочется умереть, потому что он еще ни разу в жизни не чувствовал себя таким возбужденным. Ощущения топят его в себе, заставляют дрожать и открываться сильнее в каком-то ненормальном бесстыдстве. Чуя первый раз в жизни начинает понимать тех, кто трахается сутками напролет. — Б-блять!.. — Да ты мокрый насквозь, слизень. — кличка, которую Осаму мерзко растягивает на пару секунд дольше обычного, играет новыми красками. Чуя, впрочем, внимания на этом не акцентирует: он смущенно, но внимательно скашивает глаза ниже и смотрит, как Дазай оттягивает резинку белья и скользит под нее. — М-м-ах! — подросток прогибается в спине, начиная часто-часто дышать. — О г-господи… Х-х… — Нравится? — бархатистый голос заставляет еще больше возбудиться, неслышно, позорно захныкать, бесстыдно поелозить бедрами по чужим ногам, прося продолжения. Дазай, скотина, специально переходит к основанию, не касаясь головки, где чувствительнее всего, и сжимает пальцы там. — Тише, тише. Давай, сдерживайся, ты же у нас послушный мальчик. — С-сука… — Накахара пытается поменять положение, чтобы стало полегче, но у него ничего не выходит — любое движение только добавляет дискомфорта. Осаму продолжает осторожно и жадно покрывать его дергающуюся грудь поцелуями, а рукой специально двигает еле-еле, дразня. — Я-я тебя у-уебу… П-перестань… Б-быстрее, пожалуйста… Д-дазай, еб-ба… Чую тянут за шею вниз, впиваются в губы мокрым, жадным поцелуем, от которого все сжимается внутри. Накахара отвечает и вздрагивает всем телом, когда Осаму все-таки ведет рукой и обхватывает широкой, горячей ладонью почти половину Чуи и резкими движениями доводит до исступления. Накахара вгрызается в чужие губы, понимая, что ему просто жизненно необходимо занять чем-то рот, пока он не начал привлекать лишнее внимание к ним обоим своими стонами, и Дазай улыбается прямо в поцелуй, немного этим подбешивая. Чуе плохо: ему жарко, тяжело дышать, он елозит как егоза на чужих бедрах, пытаясь заставить эту чертову руку двигаться быстрее, но Осаму специально истязает короткими, легкими касаниями, которых слишком мало, чтобы кончить, и слишком много, чтобы получить хоть какую-то передышку. Когда спустя минуту — нет, вечность — Дазай так и не приступает к более активным действиям, будто бы специально замедляясь, Накахара не выдерживает. Он разрывает долгий, мокрый поцелуй, от которого даже его щеки теперь влажные, и их неприятно холодит без чужого языка, и нагло, бесстыдно расстегивает чужой ремень, слишком громко звякая пряжкой и вырывая удивленный полувздох-полустон. — М-мелкий… — З-заткнись. — Накахара прикусывает пухлую, почти кроваво-красную нижнюю губу и пытается непослушными пальцами расстегнуть пуговицу. Дазай осторожно останавливает его руки. — Ч-что н-не так-то? Его щеки горят, глаза бегают туда-сюда в попытках избежать чужого темного, проникновенного взгляда, и Осаму еле держится от того, чтобы не завалить этого паршивца прямо здесь. — Потом. — К-когда… М-м-м-м! — Дазай наконец-то возвращается к своему занятию, и Накахара зажимает рот рукой, думая, что вообще-то любой, даже в хламину пьяный чувак понял бы, чем они тут занимаются. И эта мысль бесит, отвлекает, но следующее резкое, сильное движение чужой ладони по члену выбивает все мысли из головы, и Чуя горбится, пытается спрятать свое лицо в изгибе чужого плеча и не умереть от переизбытка чувств. — О-осаму… Студент жадно впивается в чужую шею слабым укусом и немного ускоряет темп, будто меняя движения на более мягкие, изощренные и сильные — Чуя с трудом понимает, что с ним творят, потому что ощущений слишком много, а по телу проходит опасная, крупная дрожь, и они оба знают, что он почти готов. Дазай наощупь находит чужие губы и буквально затыкает чужой рот своим, нагло просовывая горячий язык в рот напротив, обхватывая Накахару рукой и двигая быстро, размашисто, так, что племянник вытягивается в струну и стискивает зубы, прокусывая чужую губу. Это отвратительно больно. Осаму на периферии сознания радуется тому, что парой секунд раньше разорвал прошлый поцелуй, потому что ему бы сейчас откусили так язык. Но Дазаю действительно нравится. Более того — он сам едва не спускает самым позорным образом, когда видит чужие слезящиеся глаза, закушенную ладонь, а не губу, и сладостную предоргазменную судорогу. Другим не видно ни черта из-за этой кожанки, которая, впрочем, едва не съезжает с чужих плеч. Ему, Осаму, видно все и даже больше: узкую грудь с темными набухшими сосками, поджарый живот с кубиками пресса и собственную грязную ладонь, которая сжимает член. Мелькает мысль о том, что шуток про «ты ростом везде не вышел» не получится. Тц. — Сука… — Накахара чувствует себя раскатанным по асфальту куском пластилина, по которому только что проехал каток. Ощущения совсем другие — они ярче, насыщеннее и заставляют ноги дрожать от расслабляющего удовольствия. А еще у него жутко саднят губы, ноет шея в местах укусов — и да, это действительно неприятно, хотя из-за только что пережитого оргазма и алкоголя в крови боль притупляется. Дазай притискивает его ближе и еле удерживается от того, чтобы не послать всех нахуй и не выебать его прямо здесь. Такой… Податливый и расслабленный Чуя с совершенно неописуемым выражением лица не то, что сносит крышу — он ее вырывает вместе с домом и подвалом заодно. Осаму трясет. Он громко сглатывает и, удерживая себя от очередного поцелуя, начинает возиться с чужими боксерами. — К-куда надеваешь, я ж-же весь грязный… — недовольно выдыхает школьник и начинает двигаться, когда Дазай возвращает его одежду в прежнее состояние. — Ты бы больше подумал о том, куда мы пойдем сейчас. — Накахара давится вялым возмущением и поднимает взгляд, и черт — в карих глазах пляшут такие огоньки, такие адские мыслишки, что Чуя понимает все без слов. Подниматься сложно: у Накахары подкашиваются ноги из-за пережитого, и ему приходится опереться на стену, чтобы еще раз обматерить дядю, который его даже не обтер, у Дазая же член упирается в ширинку джинсов и лишает возможности лишний раз повернуться. Они почти вламываются в туалет, пугая зазевавшегося мужчину лет тридцати, и тут же исчезают в одной из кабинок вместе. Всем прекрасно понятно, что половина людей ходят сюда не за правильным делом — поэтому здесь двери в пол, перегородки расставлены очень широко, места внутри много, и это определенно заслуживает десять звезд из пяти возможных на всех картах, где отмечен клуб. — Д-дазай… — Чуя сипит и охает, когда его не слишком нежно и вежливо толкают к стене и наваливаются всем телом. Горячий и твердый член упирается в бедро, и Накахара нервно облизывает нижнюю губу, понимая, что здравый смысл сдох на первых секундах всего этого извращенного действия: он обхватывает дядю руками и кладет ладони на спину, искренне радуясь тому, что никакой кожанки нет и мышцы под пальцами ощущаются просто потрясающе четко, а еще двигает ногой, к которой прижимаются причинным местом, с удовольствием вслушиваясь в чужой сдавленный рык. — Х-хватит меня кусать! Осаму, блядина! — Перестань… Елозить! — Дазай мстительно оттягивает кожу, вслушиваясь в шипящую ругань, и вклинивает уже свое бедро между тонкими сильными ногами. Чуя не то хныкает, не то хмыкает, потому что ему приходится буквально усесться на чужую ногу. И это так странно и нелепо, что даже возбуждает. — Н-наездницу… Из-з меня с-с-сделать… Пытаешься… — он сбивчиво шепчет это и закатывает глаза, понимая, что может себя отпустить — здесь их не увидят. Дазай довольно урчит куда-то в шею, водя носом по влажной и почти полностью растерзанной коже, на которой медленно проступают откровенные следы его буйства, а сам ласково, но сильно давит на поясницу, на чувствительную спину, второй ладонью снова стаскивая боксеры. Накахара шипит. И жутко краснеет, когда рука дяди снова обхватывает его, принося небывалое, неизвестное раньше удовольствие. Они целуются, но теперь уже Чуя бессовестно распускает руки, заставляя Дазая сбивчиво задышать и оторваться от чужих губ. Хотя от крепкого бедра между ног возбуждение накатывает удушливыми волнами, племянник умудряется с первой попытки расстегнуть чужой ремень, пуговицу и ширинку на черных джинсах, а потом с какой-то ненормальной жадностью нащупать горячий, мокрый член под тонкой тканью трусов. — У меня больше. — не сдерживается и шепчет Осаму, заставляя Чую нахмуриться — это выглядит почти мило — и сделать робкое движение рукой. Студент тут же выдыхает низко и жадно, пока подросток не очень умело забирается внутрь. Это странно. Так… Непривычно, смущающе и будто немного стремно, но больше любопытно. Чуя никогда в таком контексте не трогал никого, кроме себя самого, и ощущения бьют фонтаном, дурманя и возбуждая — особенно в тот момент, когда собственная рука добирается до основания, до коротких жестковатых волос, и медленно скользит вверх, выбивая из дяди еле сдерживаемые стоны. Накахара резко задумывается о том, как Дазай удовлетворяет себя — судя по недавней дрочке, делает он это давно и часто — и его собственный член твердеет сильнее прежнего. — Ты еще л-линейку достань. — Осаму прикусывает мочку уха, Чуя убирает из-за чужой спины вторую руку тоже и хватает ладонь дяди, после чего неловко помогает задрать свою собственную кофту, подставляя грудь под касания. Сухое, горячее прикосновение обжигает хуже раскаленной сковороды, а когда эти невозможные пальцы еще и начинают метаться между дрожащей спиной и сосками… — С-сука… — П-помедленнее, мелкий… — Дазай шипит. Да, понятное дело, это не первый его раз, и да, у него были две партнерши, которые вытворяли своими руками просто невероятные вещи, но даже они не возбуждали его так, как это делает сейчас Чуя. Его глаза мечутся то наверх, закатываются от удовольствия, когда Осаму сжимает особенно приятно, то неуклонно косят вниз, туда, где пальцы пусть не очень умело, но старательно и до одури приятно гладят стоящий член. Правда, от каждого движения на груди или спине ладонь подростка срывается на какой-то бешеный, короткий на движения темп, и это слишком опасно. Потому что Дазаю мало. Еще немного — и он просто свихнется от такой невинности. — Эй. — М-м… — Чуя с удовольствием отвечает на поцелуй, понимая, что отвечать получается у него все так же плохо. — Ты хоть знаешь, как… — З-заткнись… — Накахара, и без того красный, становится совершенно бордовым. Осаму хмыкает и убирает осторожно свою руку с чужого члена, как бы намекая: пока я не услышу объяснений, на продолжение даже не надейся. — Я-я… Читал, н-но… — Неважно. — сильные широкие ладони — Чуя запоздало думает, что они очень грязные — обхватывают его голые бока и разворачивают лицом к стене. Намек очевиден. Накахара дергается, пытаясь не то развернуться обратно, не то уйти от прикосновения, но… — Не переживай. Сегодня без этого. — А-а как… — Сожми бедра. — Ох, блять, да ладно… Дазай неосознанно давит на один из самых нелепых и возбуждающих кинков Чуи — для него междбедренный секс да и в целом все позы, когда один партнер стоит за спиной другого, казались едва ли не самыми эстетичными и распаляющими зрелищами. Да, в тихом омуте черти водятся, а в голове подростка их и без того великое множество. Поэтому юноша чересчур довольно выдыхает и, сетуя на мешающиеся джинсы, которые с него медленно спускают, краснеет и выполняет то, что от него требуется. Он чуть вздрагиват и упирается локтями и запястьями в стену, тщетно ища у нее опоры. Правда, спустя секунду подросток жалеет о своей поспешности, потому что Дазай резко выдыхает на ухо, прикусывает, одной рукой стискивая обнаженную ягодицу — это ощущается совсем иначе — а второй специально давит на то место, где кожу обвивает собой проклятая татуировка. — Т-тебе она прям… Покоя н-не дает… — Дазай усмехается и осторожно царапает ногтями кожу. Ноги у Чуи нежные наощупь, но вместе с тем крепкие и сильные, и это даже лучше, чем очаровательная мягкость женского тела. — Да потому что мозгов у тебя нет, сученыш. — выпаливает Осаму и без какого-либо предупреждения жадно тянет за чужие бока на себя. Горячий, влажный, толстый член (у него ведь реально больше, сукин сын…) скользит между сжатыми бедрами, и Накахара громко, развратно стонет, понимая, что его несмелые фантазии и ожидания даже близко не стояли с реальностью. Это чертовски странно, непонятно, но вместе с тем просто охуительно. Грязно, мокро, с неприятными шлепками, когда Осаму ударяется особенно сильно, но так приятно, что приходится снова вцепиться несмело зубами в ладонь, чтобы не закричать. Тот момент, когда от слишком размашистых движений головка случайно касается входа, едва не сводит с ума. А когда эта штука вновь оказывается между ног, блять… — Н-не затыкай… Себя… — Я-я не хочу, ч-чтобы… А-ах! — чужая рука обхватывает его член, и Накахара закатывает глаза, ловко выгибаясь и прислоняясь спиной к чужой широкой груди — так намного удобнее. Грубые, сильные движения ладони идеально сочетаются с жадными громкими толчкам ниже. — Б-быстрее… — М-м… Сейчас. Чуя смотрит вниз, понимая, что его почти растаскивает от возбуждения по времени и пространству. Бесстыдная, развратная картина того, как Дазай, словно почувствовав пристальный смущенный взгляд, толкается особенно сильно, замирает, и головка проскальзывает через его бедра, пока ствол почти сжигает своей горячностью и близостью к тому самому месту; и словно специально студент задирает рукой его, Накахары, член выше, почти прислоняя к животу, и поэтому все манипуляции видно слишком хорошо, и… Подросток немного отворачивается, пылая щеками, и опускает собственную руку ниже, присоединяясь к действиям Осаму. Когда чужие пальцы осторожно касаются головки, Дазай ахает, а Накахара с ненормальным удовольствием проводит по ней несколько следующих раз, дразня и распаляя. Оргазм подступает совершенно внезапно. Чуя дергается, понимая, что он почти вот уже у самой грани, а Осаму только ускоряет темп, отпихивая чужую дрожащую ладонь и еще быстрее двигая своими бедрами. Накахара сдается. Он снова упирается локтями в стену и всхлипывает, сжимаясь весь, сжимая Дазая особенно сильно, и тот рычит, кусая загривок, потом спину и шею, и это становится последней каплей для перевозбужденного школьника. Он жалобно стонет, едва не падая на пол, и кончает, пока Осаму прихватывает кожу зубами еще несколько раз, еле стоя на ногах сам. Правда, когда Накахара в полузабытьи двигается, подается бедрами назад сам, словно прося большего, Дазай не выдерживает. Он толкается особенно сильно, до звонкого шлепка, выбивая протестующе-испуганный крик, и содрогается в оргазме. До идиотского ярком и чувственном, как никогда раньше — таком, от которого окончательно пропадает связь с реальностью, закатываются глаза и не держат ноги. Осторожно прижимая одной рукой племянника к себе, Дазай проклинает случившееся и пытается хоть как-то совладать с совершенно непослушным телом. Приехали, что называется. Просто… Пиздец.

***

Чуя просыпается медленно, неохотно, недовольно и с четким осознанием того, что кровать ему не принадлежит. Он с детства привык спать на довольно жестком футоне под тонким одеялом, а тут такое ощущение, будто его со всех сторон запахнули в мягкое пушистое облако. Непривычно, странно, да еще и проклевываются воспоминания о том, что было вчера. Вчера они с Дазаем были на странной тусовке, да, и… Ох, блять. Чуя не дергается. Не начинает бегать, прыгать и визжать о моральном ущербе, а просто смиряется с рядом отвратительных фактов: они с Дазаем едва не потрахались в этом чертовом клубе, а когда вернулись — влили в себя с горя еще по два или три стакана крепкого алкоголя и потом возвращались домой на такси. Ругаясь при этом, не переставая. Судя по деликатному и смущенному кашлю водителя, которое отчетливо запечатлелось в его памяти, содержание у разговоров было то еще — к счастью, пьяный мозг Накахары их не запомнил. Загадкой оставалось другое: как они умудрились принять душ в таком состоянии? Этот момент точно был, потому что тело не ощущается грязным, никаких следов, ну, того самого нет, и… — Ты же проснулся, — слышится недовольный и хриплый голос рядом. Чуя лениво перекатывается на спину и шипит — шее больно. Очень. — Ох ебаный в рот… — Никто не ебаный. Что такое? — Накахара закрывает лицо руками, защищая себя от солнечного света и от собственного стыда. Щеки полыхают не хуже печек. Томатов. Вареных раков. Какой самый красный предмет в мире? — Ты… Видел свою шею? — А ты, блять, подумай своей головой, я же только проснулся и… — пинок в бок. — Ах ты! Мразь! Чуя с громким криком падает на пол, а Дазай с победным видом затаскивает ногу назад под одеяло и присаживается, начиная сладко потягиваться. Накахаре, впечатавшемуся лицом в пол, до сраки хочется повесить его на безразмерной зеленой футболке, которая висит на самом Осаму, как балахон. Они неловко молчат еще какое-то время, а потом Накахара, понимая, что от каждого движения шею противно тянет и саднит, встает и уходит к зеркалу в коридоре — ему срочно нужно узнать, что случилось, потому что это совершенно точно ненормально! Неужели все прям плохо? Дазай на всякий случай берет подушку, потому что, ну… Да. Там все действительно плохо. Кожа у парня не только чувствительная — она еще и нежная во всех смыслах. И все те укусы-засосы-поцелуи, которые Осаму в пылу возбуждения оставлял на чужой шее, сейчас победоносно усеивают тело Накахары, скромно алея или синея. Это полный отстой. Даже слепой увидел и понял бы, чем занимался примерный маменькин сыночек. И Чуя даже не представляет, как ему идти с этим маскарадом в школу через два дня, потому что на улице без пяти минут лето, и ни под какой кофтой, ни под каким шарфом подобное не спрячешь! Дазай, ебаный ты в рот пидорас! Накахара пулей влетает назад в комнату и с боевым криком бросается на студента; того не спасает даже подушка. Она красиво улетает в сторону, пока Чуя наваливается всем своим телом на панически охнувшего Дазая и пытается добраться до чужой шеи с явным намерением удушить. Осаму сопротивляется и отшвыривает чужие конечности от себя, но бешеный подросток непреклонен: и вот уже они застыли в самой нелепой позе, тяжело дышат и понимают, что одно лишнее движение — и один из них падет смертью храбрых. — Ты, блядина! — непонятно, хочет племянник сделать удачный косплей на змею или расплакаться. Осаму не очень стыдно. Он, скорее, испытывает совсем другие чувства при взгляде на свое творение — нечто вроде иррационального удовольствия и гордости. Правда, все похабные мысли выбивает из головы тяжелый кулак, прилетевший куда-то под ребра. Сученыш, и когда он только успел освободить руку? — Аргх! Т-ты чего… Творишь… — А если мать увидит?! Ты хоть понимаешь, какую истерику она мне закатит?! Меня не то, что домой заберут, меня отправят в Китай в виде консервированных органов! А в школу я как пойду, ты подумал?! Они еще и все болят и чешатся, ну это же просто отврат… — Да не увидит… Озаки… — Чуя пытается дотянуться до бедовой головы своего дяди снова, но у него ничего не получается. Конечно, в чем-то подросток сильнее него, потому что физическая подготовка у этого паршивца будь здоров. С другой стороны — стоит перехватить чужие запястья на полпути к цели и взбрыкнуть со всей дури коленями, на которых мелкий негодяй пристроил свой зад — и все, дело в шляпе. Подросток с коротким вскриком летит вперед, оказываясь в не самом удобном положении: по сути, единственное, что удерживает Чую от падения прямо на студента — ладони Осаму, которыми тот все еще держит его руки. Эта поза еще более смущающая, чем та, что была несколько секунд тому назад. — И со школой что-нибудь потом придумаем. Целых два дня есть. Успокоился? — Ты, извращенец хуев… — Ну я, и что? — такая прямолинейность выбивает Накахару из колеи. Он замирает, и Дазай медленно перехватывает своими ладонями чужие, чуть стискивая их и натягивая на лицо коварную ухмылку. — Хорошо сидится? — Ты о чем вообще? — искренне удивляется Чуя, а потом понимает. И краснеет. После подлого пинка от Осаму он сам собой съехал прямо к чужому паху, и… Кхм… Нет, конечно, пока что там ничего не выпирает, но этот очевидный намек… Тишина… Неловкая. Но не такая, как несколько минут назад. Она, скорее, выжидающая. Дазай тихонечко, совсем неслышно вздыхает и выпутывает свои пальцы из хватки, после чего осторожно кладет ладонь на бледные мальчишеские колени. Подросток вздрагивает и хмурится. Ладно, в такие моменты он действительно выглядит мило из-за чересчур серьезного лица. — Эй, хватит. Дазай. Дазай, убери руку! — когда шаловливый студент добирается уже до живота по бедру, Накахара не выдерживает. Он пытается перехватить чужую ладонь, остановить бесстыдство, но ему не дают, нагло проскальзывая назад и надавливая на поясницу. Это самый подлый и бессовестный прием, который только мог быть. Да чтоб его, Осаму этого… Чуя почти улыбается, чувствуя, как тело отзывается и мягко подается вперед. Дазай хмыкает. — Может, хоть так расплатишься за квартиру? — С какого перепугу? — юноша выгибает спину, уворачиваясь от нового тычка, и у Осаму перехватывает дыхание. Он понимает, что сейчас Чуя просто рисуется перед ним, специально подается бедрами вперед, кусая губы в отчаянной попытке скрыть новую улыбку. — Ну… У меня же должен быть веский повод затащить тебя в свою постель? — Фу, ты звучишь просто отвратительно, — щеки подростка вспыхивают, глаза начинают бегать, и Дазай едва не облизывается от того, насколько неловким и смущенным он кажется от такого похабного намека. — Зато я знаю, как заставить тебя… Звучать приятно! — Осаму еле успевает убрать голову от того места, куда секундой ранее прилетела чужая ладонь. Накахара, не ожидавший такой отвратительной шутки, едва ли не кипит, и это заставляет Дазая громко рассмеяться, чем он явно сбивает весь их настрой. Впрочем, Чуя, несмотря на свое праведное негодование, не кажется особо задетым. — Стой, — Осаму вдруг резко садится, и в итоге Накахара оказывается зажат между его грудью и коленями. Но он не успевает смутиться, потому что его сбивают с мыслей вопросом: — А какое сегодня число? — Двадцать… Девятое? — Дазай замирает и начинает бледнеть на глазах. — Нам пиздец. — Почему? — Твоя мать собиралась приехать. Тишина громкая, оглушает осознанием так, как будто в них швырнули тяжелое гнилое бревно, ударившее прямо по затылку. Чуя становится белее простыни, а Дазай, еще раз посмотрев на изуродованную шею племянника, прощается с жизнью — для такого нет оправдания даже у него. Они вскакивают и начинают носиться по квартире быстрее тараканов. Резко всплывают сотни грехов по хозяйству, за которые их могут серьезно отчитать: полы грязные, подоконники протирали последний раз месяца три назад (вообще две недели, но для Озаки это не аргумент), как и всевозможные полки с книгами, и эти самые книги, кстати, свалены в кучу в углу спальни, и их тоже надо разобрать. А еще нестиранная одежда, отсутствующий ужин, грехи по учебе… Нет, Дазай сильный, взрослый и самостоятельный человек, но это не мешает ему бояться божьей кары в лице сестры, которая настигнет кого угодно: одним из мягких, но важных условий жизни племянника здесь была хоть сколько-то приличная обстановка и чистота. Ни того, ни другого нет и в помине. Когда Чуя впопыхах ставит опустошенный прошлой ночью телефон на зарядку, отчаяние захватывает с головой: тридцать девять сообщений от Саичи, которые оканчиваются нервным «И как ты мне это объяснишь, придурок? Хотя ладно, просто скажи, что ты жив», а заодно, для полного счастья — объявление об обязательном классном часе после восьми уроков в понедельник и семь пропущенных от мамы. Семь, чтоб их! Дазай, услышавший такие сенсационные новости, просто садится на корточки и прислоняется лбом к холодной металлической швабре, горестно вздыхая. Чуя падает на пол и с похоронным лицом набирает мать, готовясь к справедливой гневной тираде и обещаниям расправы. Нет, этот день они точно не переживут. Озаки влетает в квартиру деятельной смертоносной птицей чуть позднее обеда. Но — неизвестно, каким богам рисовать иконы и ставить свечки — никаких особых люлей парни не получают. Да, им обоим серьезно прилетает за пропущенные вызовы (Ладно мой, та еще заноза, но ты-то, Осаму, где совесть растерял?), за срач в ванной, который они физически не успели убрать, а заодно за то, что не встретили ее на вокзале и не приготовили поесть. Чуя неловко кутается в водолазку с высоким горлом, отмахиваясь тем, что очень замерз, и Озаки едва не начинает лечить родного сына, а Дазай пытается тихо прибраться на балконе, пока мать с сыном беседуют, потому что если Коё узнает, что ее любимый ребенок спал не в зале — им пиздец. Обоим. Моментальный. К счастью, уставшая и набегавшаяся сестра не просится переночевать и обещает уехать вечерком, потому что все дела в Токио уже сделаны. Дазай в первый раз за все месяцы упоминает кровать-раскладушку в кресле (Чуя смотрит на него, как на самого большого предателя), но Коё отмахивается и ускользает прочь, в ночную столицу, прося ее не провожать — она уже позвонила мужу, потому что он, разделавшись с деловыми вопросами, обещал ее подхватить где-нибудь в районе Осаму, раз уж на колесах. Правда, даже уход матери не спасает Накахару от возмездия и чужих противных рук, потому что его почти силком затаскивают в кровать, закутывают в одеяло и приказывают спать в ней. Впрочем, подросток и не против такого развития событий, хотя обозвать Дазая протухшей скумбрией и пообещать переломать ему все кости при любой попытке пристать или подкатить — дело принципа. — Эй, мелкий, хватит в телефоне сидеть, давай спать уже, — Осаму бурчит это в чужую шею, наслаждаясь мелкой дрожью, которая охватывает юношеское тело. Часы на подоконнике показывают час ночи. Чуя фырчит и отвечает Саичи. Та оказалась понимающим и ментально взрослым человеком: она никому из своих подружек ни слова про случившееся не сказала, более того, сумела свалить втихую с тусовки спустя полчаса и забрать неведомым образом все причитающиеся им двоим деньги. Просто святая, не меньше. — Эй, я с кем говорю, ты… — Да все, все… — племянник недовольно елозит и хмурится — Дазай видит это в свете смартфона и улыбается, снова возвращаясь мыслями к чему-то милому и уютному. Наконец, «Спокойной ночи» в чате написано, экран гаснет, и слышится стук телефона об тумбу. Тут же Накахара охает, понимая, что к нему не только притерлись со спины — его еще и обняли, обвили руками, как какими-то лозами. — Н-нет. Дазай, р-руки убери. — Не-а. — Скумбрия тупая, ты… — Чуя не успевает ничего добавить к своей праведной гневной тираде: одна рука исчезает с груди, и сильные теплые пальцы давят ему на поясницу; подросток тут же изгибается, пытается вывернуться, угождая в еще больший капкан чужих рук. В задницу недвусмысленно упирается что-то горячее и пока еще не совсем твердое. Ох… Ну и… — Извращенец… Дазай только улыбается и мягко прикусывает чужую шею. — Не шуми, мелкий слизень, — Чуя понимает, что ему задирают футболку, и закусывает губу, крупно вздрагивая. Он… Тоже не против. Что-то не то он делает со своей жизнью. — Ты же у нас… Хороший мальчик?