Дочь погибели

      — Почему мне так стало легко? — шёпотом задала вопрос Мира. Она лежала, всё ещё тяжело дыша после экстаза, тело расслабленное, но разум — в смятении.       — Вкус порока — сладчайший на свете. Ты как я… — начала задумчиво рассуждать Антихрист. — Теперь. Добро и зло — разные стороны одной и той же материи. Зло относительно, а ты обрела себя. Думаю, ты чувствуешь это. Нам быть такими свойственно по природе, никто не выбирает. Быть собой всегда легче.       Слова повисли в воздухе, тяжелые и манящие, сея семена новой истины в душе Миры, где вера в Бога трещала по швам, а тьма казалась вдруг светом — освобождающим, истинным.

***

      Сейчас, сидя в кузове грузовика, девушка чувствовала себя иначе. Это было странное, пугающее преображение: тело всё ещё помнило прикосновения, жар ласк, но душа… душа была перерождена. Мессия и Антихрист в одном лице осталась позади неё и приобнимала обнажённую Миру за талию — руки нежные, но властные, пальцы скользили по коже, оставляя следы тепла, что расходились волнами по всему телу. Женщина со всей нежностью, что в ней есть — а это была нежность хищника, играющего с добычей, — поглаживала шею девушки, плечи и спину.       Они молчаливо ждали, каждая погружённая в свои мысли. Мира пыталась понять, что чувствует. Радость? Пустота? Освобождение? Осталось совсем чуть-чуть, и она свободна — от цепей, от похитителей, от старой жизни, но ей было всё равно. «Так пусто», — казалось ей. Совсем ничего не осталось, будто сердце замерзло Хотя… нет. Посмотрев на неё, её Мессию — в эти неестественно сияющие изумрудные глаза, — что-то внутри шелохнулось: теплое, новое, как пробуждающийся росток в мёрзлой земле. Нет, она больше не чувствовала той исходившей порабощающей власти, что раньше подавляла волю. Женщина дарила ей свою силу — уверенность, что текла по венам, как эликсир, умиротворение, что успокаивало бурю в душе. Рядом с ней Мира стала… другой собой — преображённой, сильной, свободной от оков прошлого, но с тенью тьмы, что теперь была частью её сущности.       Грузовик остановился внезапно, и на улице послышались басистые голоса. Когда дверь открылась, всё произошло очень быстро, как в замедленной съёмке кошмара, ставшего реальностью. Мужчина — тот, с бородой и пустыми глазами — выронил изо рта окурок, и закричал: «What the Hell?» — голос его был полон шока и ужаса. А в ответ прозвучало: «Я здесь». Антихриста в кузове уже не было, сильная рука сомкнулась вокруг шеи похитителя, сжимая с нечеловеческой силой, и тот начал брыкаться, в попытке вырваться.       Мира поднялась на ноги, и искренне улыбнулась. Её улыбка была широкой, торжествующей, полной мстительного удовлетворения. Впервые за время похищения девушка не боялась похитителя — страх ушёл, сменившись холодным триумфом, как будто она наконец-то стала хозяйкой своей судьбы.       Твёрдый и острый коготь Антихриста проткнул шею и прошёлся поперёк неё с хрустом, рассекая плоть, и кровь брызнула фонтаном, забрызгав лицо и тело Миры. Та, явно не ожидая подобного, в ужасе отшатнулась, сердце ухнуло в пропасть. Тяжёлое тело с глухим стуком упало на землю, но харкающие звуки не прекращались — булькающие, мокрые, как предсмертный хрип.       Девушка опустилась к похитителю. Оглядевшись, она поняла, что её Мессия ушла, оставив одну с этим ужасом. Мира, поддавшись панике и осознанию происходящего, попыталась зажать рану, но кровь не останавливалась, сочилась сквозь пальцы. «Что же я делаю? Он умирает, как собака! Никто такого не заслуживает» — мысль эта ударила, как пощёчина, вызывая слёзы жалости, вины, смешанные с ужасом от собственной холодности раньше.       — Сладкая? — прозвенел ледяной голос, полный фальшивого удивления. — Что ты делаешь?       — Я… не-не знаю, — заикаясь, простонала Мира, голос сломался, слёзы жгли глаза. Она продолжала останавливать всё вытекающую и вытекающую кровь — инстинкт милосердия и остаток старой веры заставляли пытаться.       Мягкой поступью женщина подошла к ней — шаги бесшумные, грациозные, как у рыси, готовящейся напасть.       — Ты испугалась, что меня нет? Ничего, я рядом, — с напускным сочувствием проговорила Антихрист, тон её был медленным, успокаивающим.       Слегка, будто боялась спугнуть, она дотронулась до плеча девушки. Мира взглянула на Антихриста, и не смогла оторвать взгляд: обаяние женщины нахлынуло волной, смывая ужас, как прилив. Оно отвлекло её от тревожных мыслей на секунду, а лёгкий поцелуй Мессии в губы, похоронил их окончательно.       — Да, он ещё так противно булькал, — ответила она, голос стал ровнее, с ноткой равнодушия, под влиянием этого чародейства.       — Второго мы тоже отправили в Ад, моя дорогая Мира, — медовым голосом над её ухом прошептала Антихрист, и помогла подняться. — Страшный суд только начался. За остальными мы тоже придем. За всеми. Ты подарила мне свою душу, милая, и я её не упущу.       Девушка пробормотала что-то в ответ — слова слетели с губ бессвязно, разум затуманен, — и потянулась к губам женщины, жаждая близости. Поцелуй попал в щёку Мессии, которая крепче стиснула Миру в своих объятиях, как будто запечатывая союз, делая её своей навсегда. Вина ушла, оставив место тёмному триумфу, и Мира почувствовала себя частью чего-то большего — суда, мести, новой эры.

***

      Сегодня было воскресенье. Раннее утро, когда воздух ещё пропитан ночной прохладой, а небо окрашивается в нежные оттенки розового и золотого, обещая новый день, полный надежд для верующих. Время Божественной Литургии, когда души тянутся к небесам в поисках утешения и прощения. И Антихрист прекрасно знала об этом — в её древней, бессмертной душе эхом отдавались воспоминания о бесчисленных воскресеньях, где люди склонялись перед ложными идолами. Великолепный день, чтобы воскреснуть Дочери Погибели — ирония судьбы, что падение начнётся в день, посвящённый воскресению Христа. Да не кабы где, а в самом тихом и уютном, по её мнению, храме. Скромном, забытом в сельской глуши, где вера ещё теплилась, как угасающий огонь в очаге.       Ах… Она помнит те времена, когда ещё здесь советы — те безбожные фанатики, слепо верящие в свою утопию — разрушали колокольню с грохотом молотов и криками «Долой попов!». Они обезображивали фрески, стирая лики святых кислотой и краской, а в молитвенном помещении расположили местный клуб, где вместо молитв звучали революционные песни и смех под гармошку. Ностальгия кольнула в её холодном сердце — теперь пришло время переписать историю по-новому.       Несколькими минутами ранее Антихрист взяла Миру под руку, и в мгновение ока переместила их в сельскую глушь. Девушка чудесным образом оказалась в чёрном коктейльном платье — ткань облегающая, шелковистая, подчёркивающая изгибы тела, но короткая, вызывающая, как вызов всему святому. На её коже не было ни одной капли крови и грязи. Мира вздрогнула, чувствуя себя обнажённой душой в этом новом облике.       Антихрист решила начать покорение с малых вершин — не с грандиозных соборов, а с этого скромного храма, где вера была искренней, но хрупкой, как стекло. Они остановились перед калиткой чугунной ограды — кованой, с узорами крестов и листьев, ржавеющей от времени. Перед ними возвысилось величественное здание с двухъярусной колокольней, устремлённой в небо, как молитва. Стены его выкрашены в мятный цвет — свежий, успокаивающий, а золотые купола сверкали на солнце, будто свеча ещё не угасшей надежды, знаменуя об Иисусе — Царе — Боге, чьё имя эхом отдавалось в сердцах верующих.       Мессия ухмыльнулась, отметив забавную для неё вещь — храм выстроен в форме корабля, по самому древнему типу храмов, возможно, почти такому же древнему, как она сама. Храм, подобно кораблю, спасает верующих от губительных волн плавания по жизни и ведёт их к Царствию Божию — символ, что теперь станет иронией, когда тьма захватит руль. Вот и всё, осталось только сесть на корабль и отправиться в плавание — в новое, тёмное путешествие. Ещё миг, и начнётся время Её пришествия. Сердце Антихриста трепетало от предвкушения, как у ребёнка перед игрой. Мира по привычке перекрестилась — движение автоматическое, но рука дрожала, а в душе шевельнулось сомнение.       Антихрист и бровью не повела — её уверенность была как скала, — она двинулась вперёд, поднимаясь по ступеням с грацией королевы, заходя в распахнутую массивную дверь, где воздух был пропитан ладаном и воском свечей.       Приоткрылась скрипучая дверь, и вошли две никому неизвестные женщины в разгар Причащения. Смуглая с непокрытой головой темноволосая молодая девушка скромно остановилась у входа. Рыжая царственная женщина с белоснежным телом в ажурном, слегка запятнанном алыми каплями, разглядывала верующих и их окружение: позолоченный иконостас, сияющий золотом икон; немолодые мужчины и женщины, одетые в юбки, в косынках, шапках и капюшонах, с лицами, полными благоговения и усталости от жизни; алтарь, где мерцали свечи; служители храма, в рясах, шепчущие молитвы. Никто не обратил на них внимания — все были погружены в ритуал, — кроме него. Молодого священника с бледным лицом, глазами, полными рвения, но теперь и страха.       Он опустил в чашу частицы из принесённых просфор с молитвой, чтобы Господь омыл грехи всех, кто поминался на Литургии, а затем произнёс, стараясь держать себя в руках и не поддаваться явной, как ему казалось, провокации неверующих: голос его был твёрдым, но в нём сквозила тревога.       — Отмый, Господи, грехи поминавшихся зде кровию       Твоею честною, молитвами святых Твоих.       Мессия без лишних слов приблизилась к священнику, по-змеиному улыбаясь, губы изогнулись в усмешке, полной древнего знания, она что-то шепнула ему — слова, что вонзились в разум, как яд, раскрывая тайны, ломая его волю. Кровь отлила от лица мужчины — он побледнел, как полотно, глаза расширились от ужаса, и тот отошёл в сторону. Верующие же обеспокоенно зашептались.       Антихрист взошла на место священника — уверенно, как на трон, — и рукой поманила Миру, уже шедшую ей навстречу, будто ведомую невидимой нитью. Женщина обвела взглядом удивлённых собравшихся — глаза её горели, цепляя каждого, проникая в души, — и шумно вздохнула, как будто жалея их жалкое существование.       — Бог — мёртв. Вера — иссякла. Сколько вас на службе? Тринадцать? А в деревне около двухсот безбожников! — завела свою проповедь возбуждённым голосом Мессия, полным страсти и силы, заглядывая в глаза каждого, в том числе и Миры, остановившейся подле неё.       — Да ты белены объелась! Что несёшь! Совсем бабы ошалели! — послышались голоса из толпы, грубые, полные негодования и страха, но служители храма молчали, будто парализованные. Вскоре утихли и верующие, когда Мессия продолжила говорить журчащим, словно ручей, голосом — он обволакивал их разум, мысли, будто прохладная, освежающая вода, от которой не укроется ничто и никто, проникая в каждую щель души, смывая сопротивление.       — Наша цивилизация несётся к гибели. Вы, рабы Божьи, чтёте заповеди, посещаете храмы, соблюдаете посты, сидите дома и молитесь? Женщины прислуживают мужьям и рожают детей? Нет смысла в страданиях и бедности. Мир изменился, и прежнему Богу места здесь нет! Люди! — Мессия обвела зал взглядом, хватко цепляя им всех, как крючьями, заставляя сердца трепетать. — Все есть Бог, а если все есть Бог, значит, человек по природе божественен. Если природа человека божественна, то греха нет. Выход за рамки не делает вас плохим человеком, так же как и посещение церкви не делает вас хорошим. Я предлагаю человечеству устроение высшего земного благосостояния, богатство, великолепие, плотские удобства и наслаждения. Пожелай, я бы могла поставить на колени мир, но я намерена возродить то былое величие религии. Я хочу освободить вас...       Речь продолжалась — слова лились рекой, полные соблазна и силы, мысли людей путались, метались из стороны в сторону, а ноги подкашивались — то ли от потрясения, разрывающего основы веры, то ли от желания пасть ниц перед Мессией, чья аура манила, обещая свободу от цепей.       Проповедь завершилась словами: «Примите мою печать в знак признания власти» — голос эхом отозвался в стенах, как гром.       Молодой священник процитировал «Откровение», едва сдерживая гримасу ужаса — лицо его исказилось, голос дрожал, полный отчаяния: «И он сделает то, что всем: малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его».       — Совершенно верно! — согласилась Антихрист, одаривая его улыбкой — ослепительной, но холодной, как лёд.       Мира, будто ведомая чем-то — невидимой силой, что тянула за нити души, — протянула правую ладонь женщине, сердце её колотилось, но с холодным спокойствием. Антихрист стиснула её, и девушку пронзила резкая боль, как удар тока, разрывающий плоть. Не успела она опомниться, как с уст сорвались слова — не её, но из глубины новой сущности:       — Отрекаюсь от Творца неба и земли, отрекаюсь от Крещения, отрекаюсь от служения моему Богу и присоединяюсь к тебе и в тебя верую. Я твой есмь.       — Да, ты мой еси, — Мессия поцеловала в лоб девушку — поцелуй обжёг, как клеймо, оставляя след в душе, — затем её место занял молодой юноша, дрожащий, но покорный.       Мира отошла от суетящихся людей — толпа шепталась, но уже с нотками покорности, — с широко раскрытыми глазами разглядывая метку — обычный штрих-код, выглядевший как набор царапин и кольев. Имя, начертанное ей — символ новой эры, где свобода смешана с иными цепями.