Галстук

— Малфой. — Грейнджер. Ее фамилию слышали все в округе. Это сочетание букв, произнесенное холодным, отстраненным тоном. Он даже не посмотрел на нее после того, как толкнул в плечо, чтобы пройти к выходу. Был безэмоционален и тих, как и следовало ожидать, после весенних событий. Но она словно услышала другое слово. Слово, которое было произнесено им в ее сторону множество раз. И тогда голос был другим — дерзким, звонким и презрительным. Ее тошнило. Ее так сильно от него тошнило, кто бы знал. И нет, не в том банальном, как раньше было у Гарри, «это-Малфой-и-я-должен-его-ненавидеть-ведь-его-отец-пожиратель-смерти». А именно из-за этого слова. Грязнокровка. Из-за того, что семь лет назад он впервые выплюнул его ей в лицо, и с тех пор каждый раз она коченела от стыда и непонятного страха, только услышав его. Это раздавливало. Раздавливало ее, Гермиону Грейнджер, которая рука об руку прошла с Гарри и Роном от начала второй фазы войны и до самой смерти Волан-де-Морта. Ее, которая собственноручно уничтожила крестраж в Тайной комнате, пока Рон охранял вход наверху. Ее, у которой рука не поднялась до конца вывести шрам на левой руке с этим на коже. Под кожей. В ней. Она так сильно ненавидела хорька за это. За правду жизни, брошенную тогда ей, одиннадцатилетней маленькой волшебнице, в лицо. Правду, заключающуюся в том, что всегда будут те, кто, не глядя на ее знания, характер, смогут поставить себя выше только из-за чистоты крови. Те, как чертов Малфой. И даже после Войны она знала, что такие люди остались. Они могли молчать, почтительно с ней разговаривать, могли быть в другой стране. Но все равно считать, что маглорожденная волшебница не могла быть так сильна и все это — пустой фарс. Но она не думала об этом. Она думала обо всем, о том, как должна быть счастлива после окончания войны, после бесповоротной победы над Волан-де-Мортом, после всех этих слушаний по делам Пожирателей Смерти, от которых ее держали подальше, на которых звучали имена ее погибших друзей. Она верила, что счастлива, глядя на Гарри рядом с собой и слушая бормотания Рона, долетавшие сзади, по поводу того, что он опять не успевал. С одной стороны, это было так странно, если вспомнить, что они пережили за последний год, но с другой — невероятно успокаивало. Девушка даже как-то думала подарить ему самопишущее перо, но потом профессор Макгонагалл предупредила о незаконности данного предмета, поэтому Гермиона просто диктовала ему вечерами конспекты в гостиной Гриффиндора или оставляла у него на кровати свои пергаменты. Перед этим, конечно, пригрозив, что в следующий раз: «Рональд, либо записывай все сам, либо потом отдувайся на экзамене тоже сам». Но все прекрасно знали, что она никогда не исполнила бы угрозу. Она слишком любила своих мальчиков для того, чтобы дать им по собственной глупости разрушить свое будущее. Это, наверное, единственное, что не изменилось после войны. Она любила их и верила, что все снова стало, как прежде. Верила, что ее не мучают кошмары. Что каждой ночью она не возвращается туда, в Малфой-Мэнор. Что не лежит на холодном полу, ощущая лопатками его идеальную гладкость. Что не выгибается и не кричит, когда лезвие в руках Беллатрисы касается ее кожи. Она верила, что забыла все это, и до поры до времени не собиралась себя в этом переубеждать. — Мисс Грейнджер, ответьте на вопрос. — Как и всякие порождения мрака, инферналы боятся света и тепла. Единственное оружие против них — огонь, — отчеканила Гермиона, подняв глаза на преподавателя. — Хорошо, — профессор Снегг вполоборота повернулся и посмотрел на нее. — В следующий раз не давайте мне сомневаться в вашей концентрации на моем уроке. Не думаю, что у Гриффиндора достаточно много лишних очков, чтобы раскидываться на вашу невнимательность. Хотя с вашим статусом, вам, возможно, и не важны уже подобные радости школьной жизни. Где-то в глубине души гриффиндорку радовало, что, даже вернувшись оттуда, откуда не возвращаются, Снегг остался тем же. Он не изменился после своего «чудесного воскрешения», которого никто не ожидал и которое по началу восприняли крайне спорно. Хотя это чудо по факту было очень сложной магической подготовкой к собственной смерти, которая в очередной раз доказала, что на Слизерине этот мужчина учился не просто так, раз смог обмануть саму смерть. — Конечно, профессор, — когда Снегг отвернулся, Гермиона поймала на себе взгляд какой-то слизеринки, которая, недовольно поджав губы, слушала, что ей шептала на ухо соседка, скользя глазами по ней. Только в глазах у нее не было презрения, как раньше. Это был немой упрек и… обида? Вот оно — то, что могло вернуть ее в суровую реальность, показать, что теперь все не как прежде. Да, все еще она — Гермиона Грейнджер, первая на факультете, староста Гриффиндора, лучшая подруга Гарри и Рона, все также не переносившая на дух слизеринцев. Постоянство всегда считалось ею признаком не только мастерства, коим она, несомненно, отличалась, но и возвращения ко всему. Ко всему хорошему и давно знакомому. Но слишком многое успело поменяться вокруг, как бы сильно она ни цеплялась за прошлое. И каково было ее удивление, когда на слизеринском факультете элементом постоянства, что она искала с первого дня в школе, оказался Малфой, который закатил глаза на ее ответ и не получил даже сколько-нибудь осуждающего взгляда от Снегга. Он, кажется, чувствовал себя увереннее всех в школе. Словно меньше полугода назад почва из-под его ног не ушла и не оставила его болтаться на волоске общественного мнения. Урок закончился, и она, сложив все вещи в сумку, заболтавшись с Гарри, на выходе врезалась в кого-то сбоку. Вообще, Гермиона часто в последнее время в кого-то врезалась, несильно, чуть задевая локтем или слишком поздно останавливаясь перед навстречу идущим. Не то чтобы у нее были проблемы с координацией, просто постоянные размышления на множество тем отвлекали от наблюдения за дорогой, да и новые, после годового-то перерыва, обязанности старосты давали о себе знать. Врезавшись в кого-то, она обычно смущенно улыбалась и, извиняясь, поднимала глаза или учебники, которые уронила. У мужской половины пострадавших это вызывало смущение, и они опускались на пол за ней, если это, конечно, не были слизеринцы, которые сейчас могли позволить лишь пройти мимо, тихо фыркнув, у женской — либо легкое раздражение, либо добрый смех, опять же, за исключением змеиного факультета. Но, влетев в кого-то плечом в этот раз, ей отнюдь не хотелось улыбнуться или, не дай Мерлин, извиниться. — Смотри, куда идешь, — раздраженно раздалось сверху. На нее, видимо, даже не взглянули, раз тут же хорек не отряхнул свою одежду, поджав губы, и решил что-то сказать. Хотя Малфой был одним из немногих, кто мог позволить себе периодически говорить нечто грубое, даже он предпочитал по большей части игнорировать все Золотое Трио. — Следи за тоном, Малфой, — Гермиона отступила на два шага от него и вскинула подбородок наверх, чтобы посмотреть ему в глаза. Наконец ее заметили, и в скользнувшем по ней сером взгляде читалась только откровенная неприязнь. — Как будто ты мне что-то сделаешь за простой совет, — парень закатил глаза. — Пустые угрозы, Грейнджер, — он ненавязчиво отряхнул рукав с той стороны, которой она коснулась. Как предсказуемо. — Осталась все такой же мелкой гордой девчонкой, — он переместил пустой взгляд на ее вздернутый подбородок и фыркнул. — Малфой… — Грейнджер, —заканчивая разговор, отчеканил слизеринец и прошел через дверь, а за ним и все остальные семикурсники с его факультета, старались обогнуть девушку, чтобы не коснуться. И вряд ли это было из брезгливости. — Он… — Гермиона протянула руку и остановила Гарри прежде, чем тот продолжил. — Он просто Малфой, Гарри, — выдохнула она, разжимая кулаки. — Война закончилась, можно теперь не бросаться на каждого с палочкой или кулаками. — Это не значит, что он может вести себя как ни в чем не бывало, — вероятно, друга возмутил именно тот ожидаемый Гермионой жест. Конечно, раньше некоторые чистокровные волшебники не только отряхивались при столкновении с маглорожденными, но могли и отказаться протягивать руку на официальных собраниях. Но после Войны это кануло в Лету, а всех, кого за подобным замечали, активно порицали, если не приглашали на беседу по теме кровной дискриминации. — Ради Мерлина, Гарри, нельзя заставить слизеринцев молчать в тряпочку и отвечать только на уроках. Легче просто тогда уж всех исключить, — попыталась перевести разговор на другую тему Гермиона. — Ты прекрасно знаешь, к чему я это сказал. — Я устала, — она выдохнула и наконец опустила руку. За эти две недели ее «новых» обязанностей она и вправду подусталась. После постоянного напряжения последнего года размеренная бумажно-организационная работа утомляла сильнее битвы с дементорами. Это было непривычно — стоять на месте. Видимо, Гермиона Грейнджер слишком приспособилась к стрессу, что теперь просто-напросто не могла без него. Собственно, как ей и твердили все лето. Она слишком была зациклена на войне и теперь везде искала ее. Поэтому сейчас она вела себя максимально мягко и миролюбиво, чтобы доказать всем, что смогла с этим справиться. — Ладно, пошли на обед, — Гарри смягчился и обнял ее за плечи. — От тыквенного сока, я уверен, тебе станет лучше. — О, я думаю, это замечательная идея, — Гермиона улыбнулась и взяла под руку Рона. Втроем они долго толкались у двери в попытке пройти все вместе, пока у Снегга не закончилось терпение, и он не пригрозил снять с Гриффиндора пятнадцать очков. Тогда, улыбаясь, как дети, они бочком протиснулись и отправились в Большой зал. — Рон, у тебя галстук перекручен, — рассмеялась Гермиона, сидя за ужином. У команды по квиддичу только закончилась тренировка, и они сидели и бурно делились тем, как на первой же игре со Слизерином придавят этих гадюк сапогом. В этих угрозах сквозили непонимание и обида, сильно разбавленные смехом и в меру наигранным самодовольством, которое касалось всего: улыбки, тона, жестов, — но не глаз. Большой зал вроде был, как и прежде, года три назад, полон шуток, жалоб на учебу и чавканья. Свечи под потолком плавно покачивались от каждого легкого сквозняка, создаваемого открывавшейся дверью, что впускала все новых голодных, усталых, ленивых или смеющихся учеников. Столы ломились от еды и пергаментов тех, кто решил совместить приятное с полезным, как Рон, который сидел и бессовестно капал тыквенным соком на собственные конспекты. Гермиона поморщилась и подумала, как хорошо, что она отказала другу и не дала взять ее пергаменты на ужин. На противоположном краю зала ребята с серебряно-зелеными галстуками с четвертого курса спорили, кто же из них более меткий, стреляя разноцветными огоньками в тарелки своих же, на что получали едкие и колючие взгляды и переставали это делать, поджав губы. Все почти как прежде, да? — Что за детский сад, — пробормотал Малфой, отодвигая от себя пустую тарелку. Он вытянул ноги под столом и поправил мантию. Его это раздражало. И под «этим» он подразумевал все, находившееся в этом зале. Смех, еду, веселье, даже вид этого зала, отреставрированного. А еще эти гнусные попытки вести себя, как прежде, которые приветствовались от всех факультетов, кроме его. — Это четвертый курс, бро, что им еще делать? — Блейз усмехнулся, когда огонек одного из парней случайно промахнулся и попал какой-то когтевранке под юбку, а та этого не заметила. — Не выглядеть идиотами, — Малфой не огрызался, нет. Хотя если и «да», Блейз всегда понимал и забивал на это. Он прикрыл глаза и потер веки. — Мне кажется, тебя назначили старостой, а не главным занудой факультета, — Забини размял шею и поморщился. — Твоя бывшая кровать удивительно неудобная. — Ага, назначили. А знаешь зачем? — не дождавшись ответа, все еще не открывая глаз, Драко продолжил. — Чтобы следить. Чтобы, когда я оступлюсь, быть рядом и толкнуть в спину сильнее. Как будто я не знаю, чего добивается старикан. Лучше бы он не возвращался. — Вообще-то старост назначают деканы, — заметил Блейз, аккуратно осмотревшись. Подобные речи не приветствовались в замке, потому что «чудесное спасение» директора было той самой радостной новостью, которая смогла сплотить школу. И если бы кто-то услышал, как человек, которого готовили для убийства Дамблдора, сетует на его возвращение, это грозило бы, по меньшей мере, скандалом. — Назначают. С позволения, я бы даже сказал, с рекомендацией директора, — Малфой раздраженно взглянул на друга, заметив его манипуляцию, но мулата это никак не смутило. — Может и так, — тот пожал плечами и снова поморщился от ноющей боли в мышцах. — Уж поверь, — Малфой достал палочку и махнул ею, так что один из пареньков, настолько развеселившийся, что все никак не замечал злых взглядов когтевранцев, в которых попадали его игры, уткнулся носом в свои макароны. Блейз фыркнул. Люди все прибывали и прибывали. Шум и возня то тут, то там увеличивались в геометрической прогрессии, также как и раздражение Малфоя, также как и расслабленность Гермионы, которая чувствовала себя уютно в этой вечерней суете и разговорах, не нагруженных проблемами жизни и смерти. Наконец, это стало реальностью, а не заверением всех близких. Это стало правдой, которую ей обещали по возвращении в Хогвартс. Никакой войны и напоминаний о ней. Лишь родная атмосфера дома. И ей не хотелось замечать фальшивость этой атмосферы, тихо вытираемых слез при взгляде на места, где меньше полугода назад лежали тела убитых. Она уверяла себя, что не видела этого, и сердце на мгновение не замирало каждый раз, когда она входила в Большой зал. И когда шум и количество учеников в зале достигли своего апогея, перенесшие слишком многое стены содрогнулись от взрыва. Сначала стало тихо. Невыносимо тихо, и только эхо от грохота, прошедшегося по всему замку, нарушало стеклянное оцепенение. Даже свечи под потолком застыли, чего говорить об учениках. Некоторые залезли под стол, холодными, может, слегка жирными пальцами сжимая в кармане мантии палочку. Другие обняли рядом сидевших, прижали их и себя к столу, до боли зажмурившись в попытке прогнать воспоминания. И лишь единицы старшекурсников вскочили, направив палочки на вход в Большой зал, у которого на полу, накрыв голову, лежали несколько студентов, в основном младших курсов. Гермиона затаила дыхание, крепко сжимая древко палочки, настолько крепко, что пальцы свело. Ей слишком хорошо был известен этот звук. И эта тишина перед большой бедой. За учительским столом боялись нарушить молчание, боялись паники, которую могли породить их слова или действия. Боялись страха. Дети, еще не отошедшие от событий четырехмесячной давности, в ужасе внутренне сжались. Никто не двигался, пока не стихло эхо. Пока от взрыва не осталось ничего, будто его и не было. Вот только он был, и что-то рухнуло. Довольно большое и, несомненно, важное. Первым шевельнулся Малфой. Он все также сидел, как и пять минут назад, вытянув ноги под столом и засунув руки в карманы, а потом встал, разминая окаменевшие мышцы. Нет, ему не было страшно. Драко Малфою уже давно не страшно. Уже два гребаных месяца, как почти не страшно. Мальчик-который-не-боится, сука. Он выпрямился и, отведя взгляд от двери, уткнулся им в наставленную на себя палочку. Грейнджер. Она среагировала мгновенно, как только краем глаза заметила движение. Гря…гребаная Грейнджер. Она так уверенно направляла свою палочку через весь зал, через четыре широких стола, через десятки пригнувшихся людей, на него, что ему на мгновение стало смешно. И он, возможно, даже рассмеялся бы, если бы огромные карие глаза не буравили в нем дыру. Они словно вновь на поле боя. По разные стороны баррикад, как и всегда. Слизерин и Гриффиндор. Зеленый галстук — красный галстук. Пожиратель Смерти — грязнокровка. Драко дернул бровью, глядя ей в глаза. Серьезно, Грейнджер? Ты направила на меня палочку? Твои мозги еще там, на войне? Что ты делаешь, чертова магловская дура? И ей словно дали пощечину, словно она услышала его мысли на расстоянии. Гермиона опустила руку. После этого движения поднялся гул.

***

— Прошу всех сохранять спокойствие! — коснувшись палочкой горла, произнесла профессор Макгонагалл. Ее ставший раз в десять громче голос завладел всеобщим вниманием ровно до последнего произнесенного звука, затем вновь начались переговоры. Гермиона стояла в пяти метрах от разрушенной башни. Сверху все еще сыпались мелкие камешки, воздух был тяжелый и грязный. Она вдыхала маленькие частички того места, что раньше называла домом, обращенного буквально в пыль. Известь и штукатурка с каждым вдохом покрывали ее гортань и легкие, заставляли давиться воздухом. Воздухом, в котором все еще чувствовался легкий аромат множества разбившихся духов. Гермиона подошла ближе и присела перед обрывком красно-золотой наволочки, какие были у каждого. Какие были у нее. Она только сегодня хотела сменить белье на более красивое, купленное в Хогсмиде, но не успела. Возможно, это была ее наволочка. Да, комнаты были не сверхудобными, кровати, которые смогли в рекордное время достать после войны, вообще тихий ужас, а в единственное кресло она не садилась и не собиралась, потому что в нем пыли, казалось, было больше, чем воды в Черном озере, и ни одно заклинание, казалось, не могло исправить ситуацию. С запоздалой грустной улыбкой Гермиона подумала, что вся пыль могла быть только из ее кресла. Гарри стоял в стороне и о чем-то, яро жестикулируя, разговаривал с профессором Дамблдором и Снеггом. Она тоже должна была быть там или хотя бы рядом с профессором Макгонагалл, пытаясь утихомирить гриффиндорцев, буквально слетевших с катушек, как только они увидели, что так громко обрушилось, и поняли, где им дальше жить. Точнее, негде или однозначно не здесь. Рон сразу пошел искать Джинни, с горящими глазами и твердой, но тупой уверенностью, что той не было в башне. Ее и не было. Никого не было. А Гермиона осталась стоять и смотреть. На разрушенную башню, на огромные обломки стен, на щепки от мебели, на остатки красно-золотой материи. Красно-золотой, как ее галстук, что согревал изнутри в этот, на удивление, холодный и ветреный вечер. Ей не было холодно. Ее не била дрожь. Было лишь какое-то бесконечное уныние и печаль, словно то, чего она так долго в глубине души боялась, наконец произошло, даже удивления не вызвав. — Эй, Гермиона, ты как? — Невилл неловко остановился рядом, вызвав у волшебницы улыбку. Дорогой Невилл, это она должна была спрашивать, как ты. Должна была повести себя, как ответственная староста, как лучшая ведьма столетия, храбрая и всегда собранная, а не сидеть над обломками чего-то старого и пахнувшего домом. Она посмотрела на растерянного и немного ошарашенного Долгопупса с перекрученным ослабленным галстуком и немного пыльной мантией. Он во многом поменялся, но что-то родное, присущее только Невиллу Долгопупсу, осталось. И это не могло не радовать, потому что от прошлой Гермионы Грейнджер осталось не так много, хотя она это и пыталась яростно отрицать, убеждая всех и себя в том числе, что с ней вновь все в порядке, что она смогла оправиться от всего, что тяготило ее летом. И, глядя на своего друга, она поняла, что ей придется сделать это еще раз. Попытаться стать собой. Гермиона развернулась на каблуках к толпе бесновавшихся учеников, это действие далось ей с трудом, если учесть траву под ногами, и вынула палочку. В следующий момент раздался оглушительный хлопок, и в небо полетел сноп разноцветных искр. Студенты перестали истошно рыдать, кричать и даже просто переговариваться и обернулись к ней. Все, даже учителя, смотрели со смесью шока и непонимания, а Гермиона приставила палочку к горлу, как до нее это делала профессор Макгонагалл, и шепнула заклинание. — Прошу всех сохранять спокойствие, — ее голос не дрожал и даже не хрипел. Несколько слизеринцев неподалеку поморщились и посмотрели с неприязнью, отступив от нее в сторону. — Никаких паник, истерик и драк. Гриффиндорцы, встаньте по курсам, чтобы вас было удобнее считать. Остальные… — она скользнула взглядом по змеиному кружку, державшемуся обособленно во главе с Малфоем. Ее вдруг разозлило, что он не растерялся и построил своих, как и следовало старосте, пока она ностальгировала над руинами башни. Она облизнула губы. — Прошу не мешаться. Гермиона убрала палочку, но толпа ошарашенных, заплаканных и разозленных лиц все еще тупо пялилась на нее. Староста закатила глаза и послала в небо еще сноп искр с тем же хлопком. — Пошевеливайтесь, — приказала она своим обычным голосом, и дополнительных заклинаний не требовалось: все итак уже пришли в движение. Профессор Макгонагалл благодарно, но сдержанно кивнула ей и начала распределять учеников своего факультета на группы по курсам, не повышая голоса в наступившей напряженной тишине. — Можно было просто сказать, что ты в порядке, Гермиона, — подал голос Невилл, все еще стоявший рядом, зажимая одной рукой ухо. — Прости, — гриффиндорка растянула губы в вымученной улыбке и перевела взгляд на столпотворение перед собой, хотя уже немного упорядоченное, но все еще столпотворение. Когда ученики были пересчитаны и расставлены по факультетам, вперед вышел директор и остановился прямо перед обломками, словно сверху на него до сих пор не сыпались мелкие камни или, по крайней мере, его это не волновало. Хотя после того, что творилось здесь в мае, вряд ли кого-то из участвовавших в этом могла волновать грязь и известь. И хотя директора тогда еще не было, наверняка, он за свою жизнь бывал в ситуациях и похуже. — Сейчас все ученики во главе с деканами своих факультетов и старостами отправляются обратно в Большой зал, дабы решить несколько организационных вопросов. Первым идет Гриффиндор, за ними — Когтевран, Пуффендуй и Слизерин, — профессор Дамблдор повел рукой в сторону входа в замок, приглашая учеников последовать его указаниям, а после вернулся к тихому обсуждению чего-то с профессором Защиты от Темных Искусств. Гермиона сглотнула и провела рукой по волосам, распутывая мелкие узелки. Сзади гриффиндорцы уже выстроились в четыре ровных ряда друг за другом и готовы были идти вперед за ней и профессором Макгонагалл, что отошла, дабы увести разозленного Гарри от Снегга, пока последний не испепелил ее друга. — Ну и что встали, Львы? — раздалось раздраженно откуда-то слева. — Поплакать можно и в тепле, а не на этом холоде, — Гермиона закрыла глаза и облизала губы. На таком ветре они должны были в скором времени воспалиться, если не избавиться от этой привычки. — Ваше счастье, что для разрушения того подвала, в котором вы обитаете, нужно снести до основания весь Хогвартс, — она не хотела этого говорить, ведь это было довольно жестоко и звучало со слишком явным намеком, но не сдержалась. Слишком устала за этот вечер. А может, и за эту жизнь. — И вы никогда не поймете, почему мы готовы стоять на холоде. — Угрожаешь, Грейнджер? — немного саркастично, но не настолько, чтобы кто-то из учителей одернул. Да, Малфой научился видеть границы, чтобы выходить сухим из воды, ведь теперь отец его не имел настолько высокое положение, чтобы подать полотенце. Гарри был слишком занят выяснением правды, даже если ее еще не знал никто, а Рон — успокоением Лаванды и Джинни, чтобы вступиться за нее, как они это делали последние две недели. Но Гермионе это и не было нужно. Она понимала, что была в состоянии самостоятельно справиться с Малфоем, да и со всем его факультетом еще с курса третьего, когда красиво сломала хорьку нос. А в остроте языка ей было не занимать. И пусть что-то в ней и поменялось, но не настолько, чтобы она была не в силах постоять за себя. — Нет, просто напоминаю о непостоянстве бытия и о том, что ваша безопасность — отнюдь не ваша заслуга, — Гермиона даже не повернулась в его сторону, зная, как Малфоя раньше раздражало игнорирование собственной персоны. — Да, это заслуга волшебной крови, что течет в наших венах, благодаря чему мы все попали в эту школу, — это могла быть обычная констатация факта, скажи это другой человек. Если бы ты еще и относил себя ко всем. И хотя слов о чистоте крови не было, Гермиона прекрасно поняла, что подразумевалось. Он не мог говорить ей ничего напрямую, но он удивительно ловко умудрялся ходить по лезвию. — Да, чтобы попасть в школу, необходима волшебная кровь. Но чтобы остаться в ней сейчас, нужны определенные моральные принципы, просто эгоистичным самодуром быть не подойдет, — Гермиона как можно ленивее повернула голову влево. Малфой стоял с ровной спиной, сунув руки в карманы мантии. В последние годы его сложно было вывести из себя, сложно увидеть в ярости, не то что на первом курсе, когда он, завидя ее или Гарри, уже начинал плеваться ядом. Он стал старше и почти на каждую ее фразу отвечал неизменно недовольным взглядом, полным тихой ненависти. Полным такого искреннего отвращения и собственного превосходства, что иногда ей казалось, эта вычурность однажды просто обязана была разорвать его подкорку. Но нет, она не разорвет, потому что это и был сам Малфой без притворства и преувеличения. И после войны он ничуть не изменился, как предполагала Гермиона, читая о количестве слушаний по делу Малфоев в газете. Он остался тем же. И уже этому девушка рада не была. — Ты так и не научилась ругаться, Грейнджер. Эгоистичный самодур? Серьезно? — слизеринец усмехнулся. — Неужели к девятнадцати годам ты не знаешь, что такое маты? — невинно хлопая глазами, спросила Паркинсон, до этого незаметно для Гермионы оглянувшись. Но их слушателями была лишь часть слизеринцев, что специально выдвинулась вперед, и часть первокурсников-гриффиндорцев, что стояли рядом с Гермионой. Старшие курсы замыкали шествие. — Не переживай, парочка «блять» в неожиданной ситуации не испачкают тебя. Ведь ты итак грязная. Малфой бросил жесткий взгляд на бывшую старосту Слизерина, и та, недовольно поджав губы, ушла в глубь. — Мисс Грейнджер? Идемте, — профессор Макгонагалл вернулась вместе с прибывающим в тихой ярости Гарри, готовым сорваться с места при лишнем шорохе. — Что они сказали? — сквозь зубы процедил он, когда декан факультета двинулась вперед. — Ничего, Гарри, — Гермиона обеспокоенно схватила его за локоть и потянула вперед, подальше от слизеринцев. Она знала такое его состояние, когда он готов был зацепиться за все и сцепиться со всем, что двигалось, а может, и с тем, что не двигалось, тоже. Поэтому речь Паркинсон могла бы стать причиной взрыва. — Нет, Гермиона, что… — Гарри! — она со всей силой дернула его за руку, и на мгновение показалось, что та вылетела из сустава. Гриффиндорка медленно втянула воздух сквозь сжатые зубы. — Просто пошли узнаем, что за чертовщина случилась с нашей башней.

***

В Большом зале было шумно как никогда: студенты просто не могли спокойно усидеть на лавках, постоянно вскакивали со своих мест, оглядывались на дверь и окна. Любой шум, который они и сами могли издать, заставлял каждого напрячься. Да, верно тогда подумал Малфой. Как на войне. Только на войне осталась не только Грейнджер, а все они, и взрыв заставил признать это. Всех затронуло обрушение Гриффиндорской Башни, хоть и не все это показывали. Особо стрессоустойчивые когтевранцы сидели и в полный голос размышляли над тем, кто мог стоять за этим, и предполагали, что же мог воспринять директор, ведь теперь целому факультету негде было жить. Кто-то предположил, что факультет расформируют на этот год и Гриффиндора не будет существовать, но идея была поднята на смех. Старшекурсницы с Пуффендуя пытались отвлечь гриффиндорских первочков от переживаний, пока старшие сидели, напряженно размышляя обо всем одновременно, но ни о чем конкретно. Кто-то писал письмо домой с просьбой выслать одежды и денег, кто-то в нем заверял, что с ним все в порядке и из Хогвартса его забирать не стоит. Как раз к прибытию письма домой «Ежедневный Пророк» должен был уже облюбовать эту тему со всех сторон. Даже слизеринцы пытались шутить, что выдавало и их напряжение тоже. Но шутки были довольно мирными, без грязных слов, и тут же тонули в общем гуле, не долетая даже до когтевранского стола. — И что это значит? — Блейз поставил локти на стол и, через плечо посмотрев на Драко, сцепил руки в замок. Эти двое не проронили ни слова после прихода в Большой зал. На удивление, Малфою не хотелось отпускать остроумные комментарии, хотя они точно были лучше этих недо-шуток тех же кретинов, что сегодня стреляли искрами в тарелки. Но появившаяся в голове знакомая пустота отказывалась уступать свое законное место воспоминаниям и связным мыслям, не говоря уже об остротах и шутках. — Что кто-то из студентов решил повеселиться, — хрустнув шеей, отозвался Малфой. Он даже не пытался пробиться сквозь пустоту собственного сознания и найти в воспоминаниях, что уже не ощущались даже как его, что-то настоящее и знакомое. Он знал со слов матери, что это невозможно. — Ты прекрасно понимаешь, Рон, что просто студент не мог обрушить целую башню, — цокнула языком Гермиона. Она изо всех сил старалась анализировать, чтобы не впасть в отчаяние, как девушка справа от нее, что захлебывалась в слезах. — Это очень сильная магия… — И точно не радужная, — Блейз напряженно вглядывался в лица гриффиндорцев напротив, с настороженностью принимая во внимание каждый их взгляд, брошенный в сторону слизеринского стола. — Мне, по сути, плевать, Забини, — откровенно сказал Малфой. — Да ладно, Рон, это не может тебя не волновать, — уже чуть успокоившись, Грейнджер посмотрела на друга. — А ты везде ищешь намеки на новую войну, Гермиона, — настойчиво пряча взгляд в стол, ответил парень, ободряюще сжимая руку сестры. — Все кончено, бро. Темного Лорда нет, Пожирателей тоже, — Драко вытянул ноги под столом и скрестил их. Кому, как не ему, было известно об этом лучше всех. Побледневшая метка под рукавом на несколько мгновений зазудела от упоминания ее хозяина, но тут же стихла. Малфой сжал челюсти от дрожи в голове. — Наверное, просто чья-то идиотская шутка, и я не удивлюсь, если это Поттер решил так обратить на себя внимание. Новая проблема — нужен герой, все дела. Ты же знаешь этого выебнутого со шрамом. — Дело не только в том, кто это сделал, а как? — Гермиона облизнула губы и оглянулась. — Как настолько сильный маг смог пробраться незаметным на территорию Хогвартса? Тем более сейчас? — И если все Пожиратели Смерти за решеткой, кто это еще мог быть? — Я знаю, на что ты намекаешь, Забини, и лучше тебе заткнуться, — прорычал Малфой, резко подавшись вперед. Пустота начала давить на черепную коробку изнутри, грозясь дать трещину при следующем упоминании больных тем почти для каждого слизеринца. — Хорошо, Малфой, успокойся, — мулат положил руку другу на плечо, и тот наперекор обыкновению не сбросил. — Я просто предупредил, что… — Это может быть кто угодно, — Гермиона выпрямилась так резко, что в позвоночнике что-то щелкнуло, и поморщилась. — Давайте лучше дождемся речи Дамблдора.

***

— Тихо, — директор убрал палочку от горла и кашлянул в кулак. — Прошу всех успокоиться и сесть на свои места. Гермиона глубже вдохнула и выпрямилась, чтобы увидеть за всеми этими резко вскинутыми вверх головами профессора. Дамблдор стоял на своем возвышении, сложив руки на крыльях совы, профессор Макгонагалл была чуть поодаль и на первый взгляд просто немного устало поправляла очки, как после очередной сдвоенной лекции у Гриффиндора и Слизерина, но стоило ей взглянуть в глаза Гермионе, как последняя поняла, что решение сложившейся ситуации будет крайне неприятным. — В связи с последними событиями целый факультет остался без крыши над головой в буквальном смысле, — директор бросил взгляд на гриффиндорский стол. — Но в Хогвартсе все ищущие приюта находят его. — Да ладно, маразматик, — Драко устало потер глаза. — Опять он со своим бредом. — И этот случай не исключение. Даже разделенный на факультеты Хогвартс остается един. Как семья, — продолжал профессор, а Гарри обеспокоенно толкнул Гермиону в плечо. — Мне не нравится, к чему он ведет, — Гермиона шикнула на друга и вновь во все глаза уставилась на профессора, надеясь, что и она, и Гарри, и все, кто сейчас зашептался, ошибались в своих предположениях. — И как в любой семье, оставшемуся без крова всегда дадут убежище другие ее члены, так и в Хогвартсе оставшиеся три факультета приютят на время работ по восстановлению Башни своих коллег с Гриффиндора. Малфой подавился воздухом, а девчонка с Когтеврана с превосходством посмотрела на своих друзей, ведь ее теория подтвердилась. Гриффиндор расформировывали. Пусть не до конца, но начало было положено. Гермиона застыла и, даже когда какая-то девушка вскочила из-за змеиного стола и испуганно заявила, что «на Слизерине свободных мест нет», не оторвала взгляда от директора. В смысле, «приютят»? Когда Пэнси вскочила и выкинула очередную глупость, пусть и была она вызвана в первую очередь страхом, Малфою пришлось стерпеть красноречивый взгляд Снегга и усадить ее на место. — Сиди и молчи. Это не твой уровень, Пэнс, — прорычал Драко, стараясь обратно принять такой же равнодушный вид, пока за столом нарастало возмущение. Он понимал ее эмоции. Слизеринские подземелья оставались единственным местом, где они могли не следить за речью и быть в относительной безопасности, вдали от ужесточившейся к ним ненависти. — На прошлой неделе родители двух учеников с вашего факультета забрали документы и детей со школы, так что, как минимум, две кровати у вас есть, мисс Паркинсон, — с добродушной улыбкой ответил директор. Да старый хрыч из ума выжил. Как можно подселять Гриффиндор к Слизерину, если только не в желании добиться масштабной резни. — Поэтому в течении получаса прошу старост факультетов посчитать, сколько есть коек свободных, мужских и женских в отдельности, и сдать деканам своих факультетов. Тем временем добровольцы-старшекурсники и профессора отправятся к Башне Гриффиндора и помогут студентам этого факультета отыскать уцелевшие вещи. А затем все встречаемся в этом зале на перераспределение, — от этого слова у Гермионы все похолодело внутри. Перераспределение. — Все свободны. Деканы подойдите и ответьте на все вопросы студентов, а я отлучусь побеседовать с Распределяющей Шляпой. Гермиона не заметила, как волной все ребята с ее факультета вскочили и стали громко протестовать, даже рыдающая до этого девушка рядом с ней активно выражала свое недовольство, агрессивно стирая с щек слезы, что грозило разорвать их до мяса. Всем было известно, что Замок до сих пор находился в процессе ремонта. Многие башни и коридоры были закрыты для учеников и их собирались дореставрировать на следующих летних каникулах, чтобы никак не мешать учебному процессу. Из-за этого места для размещения отдельно целого факультета, пускай и сильно поредевшего после Войны, не было. И довольно логичным было решение временно распределить учеников по чужим спальням, которые тоже отчасти пустовали из-за страха родителей отпускать своих детей в Хогвартс, где все еще учились дети Пожирателей Смерти. Но логика никак не могла загасить волнения по поводу возможности переселения на Слизерин. И Гермиону это волновало, но больше всего в ее вмиг опустевшем сознании билась одна несчастная мысль, которая выбивала почву из-под ног сильнее всего. Теперь все точно не будет, как прежде.

***

— Драко, милый, не говори, что ты реально делаешь это. — Пэнс, дорогая, закрой свой рот. Слизеринка фыркнула и напыщенно отвернулась. Малфой раздраженно закатил глаза и распахнул еще одну дверь. Вот уже гребаные двадцать минут он выпытывал, спал ли кто-то на той или иной кровати или нет, чтобы занести в формуляр, врученный Снеггом. Декан пятнадцать минут пытался переубедить твердонастроенного Малфоя в том, что переселение гриффиндорцев в подземелья не его идея и даже не старухи Макгонагалл, что того требовали обстоятельства, и если он не подчинится, его, Драко, просто уберут с должности, если не со школы. И у него получилось, ведь Малфой раздраженно распахнул еще одну дверь да настолько сильно, что та едва не слетела с петель. — Кто здесь спит? — рявкнул староста, кинув более чем красноречивый взгляд на бо́льшую часть факультета, расположившуюся на диванах общей гостиной. — Ну я, Малфой, — вздохнула Дафна, поглаживая волосы Блейза, лежавшего у нее на коленях. — Сколько кроватей свободно? — скоро у него мозоль на языке будет от количества произношения этой фразы. — Одна. — Спасибо, Даф, — девушка усмехнулась от сквозившего в его тоне облегчения, что хотя бы она не начала спорить. Малфой проверил, все ли окошки заполнены, и кинул перо на столик между диванов. — Я не собираюсь терпеть этих идиотов в своей гостиной, Малфой, — кинула полуобиженная-полуразозленная Паркинсон через плечо. — А я не собираюсь терпеть еще и ваши выебоны, — рявкнул он. Пэнси напряглась и развернулась к нему. — Вы считаете, мне так приятно нахождение этих святых тварей в моей гостиной несколько следующих месяцев? Нет, мне охуеть как неприятно, как и то, что вы не понимаете, что это моя гребаная обязанность. — Ладно, Малфой, не ори, — Блейз пристроил свою голову поудобнее на коленях у Дафны. — Драко, не злись. Просто все раздражены, — Пэнси встала и протянула к нему руки. — А по-твоему, я должен быть святым и терпеть ваше раздражение? — он саркастически выгнул бровь, и девушка поморщилась от его тона. — Нет, не должен. — Все, Пэнс, отвали. Он прошел через всю гостиную к выходу, сунув формуляр в карман. Бывало, она ужасно раздражала, Малфой не мог вспомнить, с какого момента именно. Когда она из подруги превратилась в девушку, что слишком открыто рассчитывала, что они вместе и у них сопливая любовь. Малфой провел рукой по лицу, оказавшись в прохладном коридоре, и выдохнул. Сейчас ему следовало отнести эту бумажку Снеггу и, как приличный староста, попереться на экстренное собрание префектов, где все внимание Старосты Девочек вновь будет обращено на него. После того, как они на довольно неожиданной почве сблизились после первого в этом году собрания, эта когтевранка не упускала возможность кинуть на него полу-заинтересованный взгляд. Конечно, только «полу», потому что остальная половина ее интереса была направлена на исполнение своих драгоценных обязанностей. Его же внимание всегда было направлено на часы, чего он даже не пытался скрыть, каждые пять минут лениво спрашивая: «Это все?», даже если своим вопросом прерывал долго подготавливаемую речь. — Заткнись, Малфой. Если не интересно, дверь за твоей спиной, — Драко сжал челюсти, услышав этот голос. До жути правильный и, вопреки его предположениям, даже не дрогнувший. — Ты довольно быстро, Грейнджер, сменила траурное молчание на холодные поучения в теплом классе, — холодно заметил Драко, глядя на ровную спину другой старосты. Только на собрании префектов он позволял себе сидеть на одной из дальних парт, чтобы первым покинуть это жалкое собрание. — В отличие от тебя, Малфой, у меня есть чувства, и я не считаю их наличие постыдным, и обязанности, которые я также буду добросовестно исполнять, не смотря на ситуацию, — Грейнджер не выдержала и повернулась, вскинув бровь и пройдясь по нему взглядом. — Но тебе ведь не понять. — Чувства к Башне, в которой тебе жить-то осталось год? — выгнул бровь Драко. — И как хорошо, что мне их не понять. — Вы можете выйти, если вам так нужно поговорить, — не выдержала Лайза и с хлопком отложила расписание дежурств на стол. — Я правда не держу. «Что это, Лайза Турпин, праведная ярость или тихая ревность?» — усмехнувшись, подумал Драко. — Если хочешь меня выгнать, то, сделай милость, отдельно от нее, — Малфой даже не посмотрел в сторону Грейнджер, которая, наверное, покраснела до кончиков своих магловских ушей, как всегда, когда ее отчитывал кто-то старший по положению. — Поверь, у меня тоже нет ни малейшего желания. — Тогда замолчали. Оба.

***

Гермионе было страшно. Она так не боялась на своем Распределении, потому что была отчего-то совершенно уверена, что попадет не на Слизерин. Сейчас же она не была уверена ни в чем. Гарри сидел рядом и обнимал ее за плечи, будто это могло защитить от всего плохого. Напротив них Рон прижимал к себе сестру, которая, кажется, слишком перепугалась. За последние несколько курсов, как он остался единственным старшим Уизли в школе для Джинни, Рон значительно вырос в качестве старшего брата. И это было видно не только в разговорах с ее парнями или теми, кто хотел ими стать. Он всегда был где-то поблизости и таскал за собой Гермиону или Гарри, чтобы Джинни не считала это преследованием или ущемлением ее личного пространства. — Я могу за себя постоять! — спорила она с ним в начале этого учебного года. — То, что ты оглушила несколько Пожирателей Смерти, не значит, что ты достаточно взрослая! — А что тогда значит?! Сейчас же она совсем не была против роли младшей сестры, прижимавшейся к боку старшего брата. Гермиона неожиданно улыбнулась, а Гарри сильнее обнял ее за плечи, думая, что ту начала накрывать истерика. Имена уже давно звучали, директор начал оглашать список сначала попавших на Когтевран. Перераспределение, как объяснила профессор Макгонагалл, было подстроено под количество кроватей на каждом факультете и согласовано с Распределяющей Шляпой, которая все свои сомнения насчет первичного своего решения поведала Дамблдору, дабы попавшие в новое общество студенты быстрее приспособились, хотя пары у гриффиндорцев также будут продолжать идти по их программе. После этого страх почти отпустил Гермиону — Шляпа с самого начала сомневалась, отправить ее на Когтевран или Гриффиндор, поэтому то, что она сейчас, в следствии перераспределения, попадет к сине-бронзовым, было почти очевидно. Почти. Если бы не одна брошенная старинным артефактом на прощание фраза. Но когда директор начал перечислять переведенных на Пуффендуй, а она все еще не услышала своего имени, что-то горько-противное защекотало глотку. — Рональд Уизли. Гарри Поттер. Парвати Патил… Сердце Гермионы пропустило удар. Рон был так уверен, что они все попадут на один факультет, что нечего бояться, ведь они втроем даже на Слизерине справятся, но вот, имена ее друзей остались далеко позади, а пергамент с новыми членами Пуффендуя все уменьшался. Зато рядом стояла профессор Макгонагалл с совсем маленьким листом тех бедных, кто попал на змеиный факультет, то есть был обречен на жизнь в круглосуточном напряжении, как минимум на следующие полгода. Гермиона переглянулась с Джинни, имя которой также не было озвучено, и протянула ей через весь стол руку. Уизли вложила свою ладонь и сжала, попытавшись улыбнуться. В любом случае, даже если они попадут на Слизерин, они будут вместе, что уже лучше, чем выживание в одиночку… — Гермиона Грейнджер. Гарри рядом рассмеялся и, обняв девушку второй рукой, начал качаться с ней из стороны в сторону. Гриффиндорка, ладно, теперь по гостиной пуффендуйка, облегченно выдохнула и тоже рассмеялась. По всему телу разлилось тепло и такая искренняя радость, что девушка даже не думала, что могла быть такой счастливой. Противное чувство липкого страха отпустило ее горло, и теперь она могла полной грудью вдохнуть свежесть ранней ночи, что тянулась из окон. Но следующие слова вновь заставили сжаться, но уже не от страха, а от всепоглощающей вины. — Слизерин, — с небольшой паузой объявил директор. — Джиневра Уизли. Кажется, температура упала на несколько десятков градусов, и Гермиона уже не была рада легкому ветерку. Джинни зажмурила глаза и сжалась, будто на плечи ей опустилась тяжесть всех подземелий Хогвартса. За ней прозвучало еще пять имен. Рон хотел уже вскочить, а за ним и Гарри, но Джинни только толкнула брата в бок. — Не дури. Этого стоило ожидать. — Ты о чем? — взвился Поттер. — А о том, — Джинни посмотрела на виновато потупившую взгляд Гермиону и снова потянулась, чтобы сжать ее руку. — Я сама виновата. Тогда, на первом курсе, при мне был дневник Тома Реддла, — она потерла лицо свободной ладонью. — Поэтому Шляпа металась между тем, отправить меня на Гриффиндор или на Слизерин. Тогда мне повезло. Но за ошибки рано или поздно нужно платить. — Это была не твоя ошибка, — чуть ли не взревел Рон. Гермиона выпустила руку Джинни и выпуталась из объятий Гарри. Потерла руками лицо, вспоминая собственное распределение, вспоминая, почему она была так напугана, что могла попасть на Слизерин, и резко выпрямилась. — Да, ты не виновата, Джинни, и не должна расплачиваться за чужие ошибки, — Гермиона уверенно встала из-за стола раньше, чем успела проанализировать все, что собиралась сделать дальше. — Что ты задумала, Гермиона? — Гарри встал рядом с подругой. Гриффиндорка улыбнулась, положив руку ему на плечо, и усадила на место. — Ничего, о чем потом пожалею, — и двинулась в сторону профессора Макгонагалл. — Это очень важно. Профессор Макгонагалл нахмурилась и чуть приспустила очки. Она ей не верила. — Мне ясны ваши благородные мотивы, мисс Грейнджер, но, боюсь, этот вопрос не в моей компетенции. Гермиона удержалась, чтобы не скрипнуть зло зубами. Ее уверенность постепенно отступала, затапливаемая собственным страхом, но девушка каждый раз воскрешала перед собой лицо Джинни, полное отчаянного смирения и уверенности, что она это заслужила. Вот что происходит с людьми в стрессовой ситуации — они ломаются, думая, что заслужили это дерьмо. Но нет, Джинни была не виновата, это всего лишь влияние дневника. На ней же этого влияния не было. — Это в компетенции Распределяющей Шляпы? — декан Гриффиндора кивнула. — Тогда пойдемте у нее и спросим. — Что вы имеете в виду? Гермиона перевела взгляд на пол и тихо хмыкнула. — Идемте спросим у Шляпы, профессор.

***

— Ты никуда не пойдешь, Гермиона. Гриффиндорка тяжело вздохнула и отряхнула свою бездонную сумочку, которую какой-то когтевранец достал из-под завала. — Гарри, Гриффиндор не совсем расформирован. Мы также будем целым факультетом ходить на занятия, сидеть в Большом зале. Просто ночевать в разных концах замка и все. Тем более, — она подняла руку, когда Поттер уже открыл рот, чтобы возразить, — мы с Джинни не сможем вместе остаться на Пуффендуе, их спальни забиты под завязку. Да и по отношению к другим, попавшим на Слизерин, это будет несправедливо. Они стояли у двери в гостиную Пуффендуя, что находилась прямо возле кухни. Гермиона втянула в себя аромат выпечки и, кажется, сливочного пива. Ах, вот чем балуют себя эльфы. — Ты не будешь спать среди этих уродов, — подал голос Рон. — Да? Лучше пусть тогда там спит Джинни? — играть на братском чувстве было очень плохо и нечестно, но волшебницу конкретно достали эти разговоры за последние полчаса. — Не заставляй меня выбирать между вами, — насупился Рон. Гермиона со стоном вздохнула. — Я и не собираюсь тебя заставлять! Я просто говорю, из нас двоих больше за себя смогу постоять я. Джинни очень сильная волшебница, но ты видел ее лицо? Она и так считает, что все это заслужила, а пребывание там просто сломает ее. Возможно, это единственное, что способно сломать ее. Жить среди тех, чьи родители повинны в смерти ее брата. Гарри, — Гермиона взяла друга за руку и стиснула. — Я могу за себя постоять. Просто поверь мне. Долгие две минуты они смотрели друг другу в глаза, но потом Поттер сдался и в ответ сжал ее ладонь. — Если кто-то из них хоть что-то скажет в твою сторону… — Я, конечно же, скажу вам, ребят, — Гермиона вздохнула и преувеличенно-озабоченно продолжила. — Ох, обнимите что ли меня. Вздохнув, Рон все же вымученно, для вида, улыбнулся и прижал ее к себе за плечи. — Ты сейчас сказала прямо как моя мама. Гарри с другой стороны обнял ее за талию, и Гермиона зажмурилась от тепла, разлившегося по телу. Ее друзья. Ее самые счастливые воспоминания. Ее самые близкие люди. И, отпустив их, она закономерно почувствовала пустоту и холод. Что ж, на следующие минимум полгода ей предстояло привыкнуть к холоду. Как-никак перебиралась в подземелья. Староста Гриффиндора спустилась ко входу в Большой зал, стискивая в руке маленькую сумочку, и встретилась с пятью такими же несчастными лицами, как и у нее. Ребята удивленно посмотрели на нее, потому что ожидали увидеть Уизли, но, когда Гермиона махнула рукой в сторону спуска к гостиной Слизерина, кажется, все поняли. Шли они в строжайшей тишине, как на казнь. Хотя это и ожидало их впереди — медленная экзекуция пренебрежительным или, может даже, враждебным отношением слизеринцев. Да, они все молчали в тряпочку, будучи у всех на виду, но Гермиона не могла гарантировать хотя бы себе, что они также любезны будут в единственном месте, которое они считали своим. И хотя к враждебности Гермиона давно привыкла, не зря же каждый день сталкивалась с Малфоем в коридоре, но не была уверена, что вынесет это круглосуточно. Это было ужасно. Только сейчас, на пути к своей ссылке, она в полной степени ощутила это. Каждый день ей предстояло просыпаться и засыпать в обществе тех, кто ненавидел ее всю, начиная от имени, заканчивая статусом. Грязнокровка. Она была уверена, что слизеринская злость заставит их время от времени нарушать негласные правила. И, возможно, Гермиона сможет даже привыкнуть к этому в попытке сохранить мир в Школе. — Малфой… — Грязнокровка Грейнджер. Хотя нет, она не привыкнет. Не привыкнет именно из-за этого тона, из-за этого голоса, из-за этих серых глаз, полных всего, что она ненавидела. И они ее ненавидели тоже, она была уверена. Гермиона облизнула губы, стоя на пороге в гостиную, в голове стучал пароль, но она не могла заставить себя его произнести. Так. Она все еще была Гермионой Грейнджер, все еще старостой Гриффиндора, лучшей на курсе, подругой Гарри и Рона. Ничего не изменилось, просто кровать теперь находилась на несколько этажей ниже, и все. Повторяй это, пока оно не станет правдой. — Вайпер. Часть голой стены скользнула в сторону, и Гермиона шагнула вперед. Несколько слизеринцев повернулись к ним, Паркинсон вроде даже в гневе вскочила. Малфой замер у двери в свою комнату и прищурился. — А ты что тут забыла? — с языка едва не соскользнуло оскорбление, но слизеринец вовремя его придержал. — Я ваша новая соседка, — Гермиона вскинула подбородок в попытке казаться более храброй и уверенной в себе, стараясь не думать о том, чтобы забиться в один из этих темных углов и проклинать всех, кто попробовал бы к ней приблизиться. Вроде даже получилось. Драко сжал челюсти.