Вечность с тобой

      — Бога ради, что ты делаешь? — тёмная бровь летит вверх, а рот приоткрывется в возмущённом вздохе.       — Пытаюсь повесить занавески, — Роджер оборачивается и смотрит на Брайана со смесью недопонимания и скептицизма.       — Но ведь это занавески для столовой, — как само собой разумеющееся говорит Брайан, — а ты весишь их в гостиной.       — Какая разница? Окна же абсолютно одинаковые, — искренне удивляется Роджер, пока Брайан пронзительно глядит на него так, что Роджеру стоило бы провалиться на своём месте в ту же секунду.       На его памяти это уже восемнадцатый их переезд, и восемнадцатый по счёту спор о том, что и где должно висеть, стоять и лежать в их новом доме. И каждый такой спор заканчивался тем, что они не разговаривали в течение последующих нескольких часов, предпочитая отсиживаться в противоположных частях дома.       Роджера в такие моменты невероятно раздражал перфекционизм Брайана, которым он непонятно где и когда заразился, потому что ещё лет пятьдесят назад Брайан не был настолько большой занозой в его заднице, когда дела касались чего-то подобного.       Вообще-то обычно Брайан был лапушкой, и за прошедшее столетие ничего не поменялось, разве что он стал чуть более ворчливым, очевидно, переняв эту привычку у Роджера, ворчавшего при каждом удобном случае, чем всегда напоминал Брайану уставшего от жизни старика, брюзжавшего по поводу и без. Брайан также всегда напоминал, что в их странной семье именно он старше, а значит, по возрасту именно он должен постоянно ворчать и жаловаться на нынешнюю молодёжь.       Однако Брайан был не единственным, кто перенял привычки Роджера. Сам Роджер тоже преуспел в этом деле, нагло утащив привычку Мэя прятаться по углам и закуткам их домов, когда у него плохое настроение, он чем-то расстроен или на что-то обижен, или же они поссорились и теперь пытаются ненароком не столкнуться где-нибудь в коридоре и не убить друг друга. Теперь всякий раз, когда внутри Роджера кипело негодование и грозилось вылиться наружу потоком нецензурной брани (всё-таки за прошедшее время он не стал менее вспыльчивым), он обращался летучей мышью и скрывался на чердаке до тех пор, пока не приходил в себя и не осознавал, что готов поговорить обо всём спокойно, не повышая голос.       Первый раз, когда Роджер обратился, он и сам не понял, как это произошло. Просто в один момент Брайан и окружающая его комната увеличились в размерах, а сам он лишился возможности говорить и почему-то вместо рук он ощутил крылья и остреньким коготком на конце. Брайан тогда его внимательно изучал и разглядывал его светлую шёрстку и острые уши, что оказались в несколько раз больше ушек самого Брайана. Он даже попытался коснуться Роджера, из ушей которого разве что пар не валил от такой несправедливости и непонимания, что ему теперь нужно делать, чтобы вернуться в свой привычный облик, что от обиды и негодования укусил его за палец, когда Мэй протянул руку, чтобы его погладить.       Так что теперь она оба периодически искали друг друга по всем углам, пока кто-то из них дулся и не желал показывать носа из своего импровизированного убежища.       — Иди сюда, — Брайан протягивает руку, чтобы помочь Роджеру спуститься со стремянки, будто он не может сделать этого самостоятельно. Но Роджер с благодарностью принимает чужую ладонь, хватаясь за неё и ощущая холод тонкого серебряного ободка на безымянном пальце Брайана, и ласковая улыбка скользит по его губам.       Они сделали это после того, как в Англии разрешили поначалу официальное партнёрство, а затем и однополые браки. По правде говоря, они не то чтобы сильно задумывались о том, хотят ли они узаконить свои отношения, взяв на себя обязательства перед государством, если связали собственные души в тот самый вечер, когда Брайан первый и последний раз пробовал человеческую кровь. Они просто купили кольца и заявили о своём желании официально стать семьёй, несмотря на то, что были ей уже более века. Наверное, спустя такое количество времени, которое они провели бок о бок, им не нужно было спрашивать друг друга, чтобы понять, что это желание обоюдное и абсолютно искреннее, ведь в мире просто не существовало вещи, способной их разлучить.       — Мы снова начинаем спорить, — говорит Роджер, оказываясь затянутым в крепкие объятия. — Ненавижу переезды из-за этого, хоть и приятно спустя долгое время оказаться на новом месте, но это всё ещё слишком сильно выматывает. Никогда не привыкну.       — Тебе не стоить принимать каждую мою реплику слишком близко к сердцу, — устраивая подбородок на Роджеровой макушке, улыбается Брайан, — оно у тебя, конечно, не остановится, но постоянные нервотрёпки не делают тебя здоровее.       — Как и твои нравоучения, — поддевает его в ответ Роджер, Брайан в ответ хмыкает и пытается ущипнуть его за бок, но Роджер перехватывает его руку и переплетает пальцы.       — Надо купить новые шторы, — спустя несколько секунд молчания говорит Брайан, оглядывая гостиную, — чтобы ты больше в них не путался.       Роджер давится возмущённым вздохом и поднимает голову, вынуждая Брайана слегка отстраниться.       — А чем займётся мистер Тейлор-Мэй, пока я буду разбираться с собственным ночным кошмаром?       — Надо разложить и протереть посуду, — кажется, Брайан готовится перечислить весь перечень оставшейся работы, поэтому Роджер взглядом просит его замолчать.       — Уверен, этим не придётся заниматься, когда нам привезут новые занавески, — фыркает он. — Или ты строишь планы на следующий переезд?       Брайан тепло смеётся.       — Боже упаси, я ещё от этого не отошёл.       — Ты стал слишком часто упоминаешь имя Господа всуе, — замечает Роджер, глядя на своего мужа со всей серьёзностью, — тебе стоить перестать общаться со мной так много, кошмар, — он улыбается, замечая, как Брайан закатывает глаза. — Как сыну священника и бывшему священнику тебе должно быть стыдно за своё поведение.       — Ты невыносим, — Брайан перестаёт обнимать Роджера за плечи и ласково щёлкает его по носу, и тот издаёт странный звук, напоминающий одновременно недоуменное кошачье «мурк» и вполне себе угрожающее шипение.       Брайан не может сдержаться и вновь смеётся, потому что этому Роджер тоже научился у него. По правде говоря, они давно перестали различать, какие привычки кому изначально принадлежали, потому за проведённое вместе столетие они настолько сроднились, что стало абсолютно неважно, кто кого и чему научил.       — Надо закончить с окнами, — Роджер хмурится, когда выбирается из таких любимых объятий и с ненавистью оглядывает пять окон гостиной, для которых нужно отыскать в привезённом ими хламе нужные шторы.       Он касается прохладной щеки Брайана ладонью, ласково её поглаживая, Брайан в ответ оставляет лёгкий поцелуй на внутренней стороне его ладони.       — Помочь тебе с этим, когда закончу с кухней?       — Спасибо, но я справлюсь, — Роджер забирается обратно на стремянку под внимательным взглядом ореховых глаз. — А тебе лучше разобраться со своей доисторической библиотекой до того, как я до неё доберусь, иначе я вышвырну ту потрёпанную книжицу без единого сожаления.       Он пытается звучать угрожающе, но его глаза светятся озорством, и Брайан улыбается от того, что Роджер никак не может успокоиться с той самой копией «Гордости и предубеждения», что на даёт ему жить с их самого первого переезда, того самого, когда Родж ещё был человеком. Конечно, книгу они давно подклеили, причём Роджер сделал это самостоятельно, аргументируя это тем, что у него нет сил смотреть на это безобразия на книжной полке, но он всё ещё продолжал к ней цепляться по большей части потому, что это стало их маленькой традицией, которую никто не хотел нарушать.       — Невозможный, — шепчет Брайан себе под нос, направляясь в сторону кухни, поскольку там тоже дел было невпроворот.       — Ты любишь меня! — кричит ему вдогонку Роджер, подцепляя пальцем один из крючков, за которые шторы цеплялись на карниз.       — Никогда в этом не сомневайся! — уже из кухни кричит в ответ Брайан, и Роджер счастливо улыбается.       Они заканчивают с большей частью работы к вечеру, когда солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в алый. Сидя в гостиной их нового дома в Суррее, Роджер и Брайан с наслаждением вытягивают ноги на диване и смотрят, как сквозь тюль на окнах солнечные лучи проникают в комнату и рисуют на паркете узоры. Роджер, прижимаясь спиной к боку Брайана, откидывает голову ему на плечо и прикрывает глаза. А Мэй дотягивается левой руки до лежащей на животе руке Роджера и накрывает её своей. Два серебряных обручальных кольца оказываются рядом, и Роджер, довольно урча, открывает глаза и улыбается от представшей перед ним картины. Брайан ласково целует его в лохматую макушку и прижимается сильнее.       Кто бы мог подумать, что Роджер найдёт любовь всей своей жизни там, где, казалось, сделать это совершенно невозможно? Он ведь охотник на таких, как Брайан, на таких, как он сам, тёплые чувства по отношению к монстрам должны были быть ему чужды. Но он позволил себе увидеть душу Брайана тогда, больше ста лет назад, позволил себе проникнуться его историей и позволил себе влюбиться в того, в кого не должен был влюбляться ни под каким предлогом.       Пожалел ли он об этом хоть раз за все прожитые годы? Пожалел ли он, что променял статус, семью и друзей на одного единственного вампира, заменившего ему весь мир? Ни разу. Какие бы испытания не сваливались на их с Брайаном головы, он никогда не жалел о принятом решении связать свою жизнь с Брайаном Гарольдом Мэем. И пускай временами он скучал по семье, которая бы не смогла его принять и понять, он знал, что сам выбрал этот путь и сам должен нести этот крест. Он знал, что семья в безопасности, знал, что родители нянчили прелестных внуков — его племянников, он оберегал их и оберегает до сих пор, но никогда не позволяет себе оказаться к ним достаточно близко, чтобы быть замеченным.       Он по-настоящему счастлив здесь и сейчас, чувствуя руку Брайана на своей и его дыхание в собственных волосах. Он знает, что перед ними открыты любые двери, и любые горизонты покоримы, пока они будут держать друг друга за руку и верить в друг друга. И он ни за что от этого не откажется. Потому что это и есть настоящая любовь. Та самая, о которой он не знал, пока не встретил этого хмурого, вежливого и невероятно доброго вампира, с которым он согласен провести вечность и ещё немного.