Твоя школьница

Вторая четверть начинается с запаха сырости в воздухе, пронизывающего северо-восточного ветра и первого стылого ледка на жухло-коричневых опавших листьях. Катя появляется в лицее с новым кожаным рюкзаком за плечами и дежурной репликой: «Я их ненавижу». Это, конечно, не так. Ася лучше всех знает, как сильно Локтева любит сестру. – Нет, не ненавидишь. Что случилось? – Даже не спрашивай. Худшие каникулы в моей жизни. И всё из-за этих двоих. И Катя рассказывает, как в семейной поездке в Калининград на этот раз их сопровождал Базаров, который «не часть семьи, а хуй с горы, но Аня всё равно почему-то разрешила ему поехать». Катя царапает ручкой учебник и говорит, что их учитель химии, должно быть, самый душный человек во вселенной, что ей всю неделю хотелось повеситься, лишь бы не наблюдать, как он обжимается с её сестрой. – И Аня, она ведь, ну, идеальная... Ася кивает, потому что Анну Сергеевну сложно не считать идеальной. Она буквально воплощение зрелой красоты и вселенской мудрости. – ...И я не понимаю, почему она тратит на него своё время. Она могла бы быть с кем угодно! Почему он? Асе хочется ответить: потому что быть с ним, должно быть, величайшее счастье во вселенной. Потому что он завораживающий, уникальный, единственный в своём роде. Но Ася предусмотрительно молчит, зная, что Катя может и придушить её сгоряча за подобное. А ещё потому что слова раздаются в голове слишком высокопарно – Локтева обычно ругает её за необоснованный речевой пафос. Ася поджимает губы, чувствуя, как от одной мысли о Базарове внутри разливается тепло. Евгений Васильевич светится, плавно входя в кабинет после звонка. У него в руках кружка со Стасом Михайловым (Катя закатывает глаза), и выставляющиеся из-под брюк носки – ярко-зелёные. Базаров улыбается им, спрашивает, как прошли каникулы, щурит серо-голубые глаза. – А кое-кто, видимо, очень хорошо провёл неделю, – тихо подмечает Ася. – Я, блять, и не сомневалась, – злость в Катиных глазах так и норовит испепелить химика заживо. Кирсанова не может дышать. Она днями напролёт кусает губы и думает о том как это невыносимо невыносимо невыносимо, существовать в одном мире, в одном лицее с Базаровым. Растрачивать сердечный трепет на человека, которому ничего не можешь предложить. Который уже нашёл своё счастье с лучшей женщиной на свете. Который куда выше всех этих душевных метаний. Ася спрашивает Кукшину, о чём они вообще разговаривают с Евгением Васильевичем, когда остаются у него после уроков. – Ну, сложно объяснить. То, сё, пятое, десятое. – Вчера он рассказывал, как сдавал зачёты женщинам бальзаковского возраста, когда учился на химфаке, – встревает Ситников. – И как какой-то его друг ослеп от древесного спирта. – Ага, было такое, – хмурясь, припоминает Ева. – Но чаще всего это просто разговоры про химию. Знаешь, оксимеркурирование, демеркурирование, вся хуйня. Ася не знает, но «с учёным видом знатока» кивает и удаляется восвояси. Химия, блять. Замечательно. Лучше просто не придумаешь. На Москву крупными хлопьями ложится первый нетающий снег. Неприятно слепят оранжевые утренние фонари возле лицея. Из небрежно брошенной на первую парту стопки работ Катя выуживает свою с гордо выведенной 4+. – Это предательство, Кать. Так нельзя. Я думала, мы с тобой в этом вместе. – Прости, я правда этого не планировала, – с досадой произносит Локтева, в восьмой раз складывая листок с самостоятельной пополам. – Базаров обьясняет мне химию по вечерам. Мы с ним оба от этого не в восторге. Аня заставила. – Ясно, значит, теперь только я стою за гуманитарную чистоту этого класса и не мараю себя этим позорным предметом. Одна в поле воин. Shame on you, people. – Очень смешно, Кирсанова, – громом раздаётся из-за спины. Ася подпрыгивает на месте и хватается за сердце. Не драматизма ради: колотящийся под рёбрами испуг болью пронзает грудь. Оборачиваться страшно. Смотреть на химика – ещё страшнее. – Простите, Евгений Васильевич. Базаров прикрывает дверь лаборантской, откуда только что появился, и начинает раскладывать на учительском столе файлы к уроку. – Да что там, Аркадия, не извиняйся. Катя раздраженно сверкает глазами: – Ей не нравится, когда её так называют. – А мне не нравится, когда у меня ученица получает три двойки подряд и, судя по всему, даже не собирается что-то делать с этой щекотливой ситуацией. Как отрабатывать будем, Аркадия? Ася не может дышать. У неё, кажется, воздух в легких превращается в раскалённую вязкую массу, которую вытолкнуть сокращением диафрагмы – невозможно. Уши, щёки, шея, всё лицо – от подбородка до лба – горят. Ася готова поклясться, что в эту секунду охвачена синим пламенем, так что к концу перемены от глупой гуманитарной девочки останутся только угольки. – Господи, это было так унизительно. Меня до сих пор трясёт от одного воспоминания об этом ужасе... – сдавленно поясняет Кирсанова, силясь сдержать всхлипы. Крупные, серые от туши слезинки скатываются с подбородка, разводами впитываются в ткань хлопковой розовой рубашки. Кукшина сочувственно поджимает губы: – Зайка, мне жаль. Но никакой катастрофы ведь не произошло. – Ася, Базаров просто мудак. У него было плохое настроение, хотелось на кого-то напиздеть, – обнимая её за плечи, добавляет Катя. – Да и к тому же, – Ситников появляется возле их столика с четырьмя кофейными стаканчиками в картонной подставке. – тебе ведь химия совсем никуда не стреляет. Не похуй ли, что там этому бесноватому может не нравиться? Асе признаваться в том, насколько ей «не похуй», невыносимо стыдно. Она кивает и изо всех сил проглатывает подступающий всхлип, лишь бы показать друзьям, что теперь всё в порядке. К чёрту это: они не понимают, а у Кирсановой сил нет объяснять. Распинаться о своей пустой и странной влюбленности кажется чем-то нелепым и невозможным. Она ведь даже химию не понимает, в конце-то концов. Утренняя суета учебного процесса окончательно погружается в сонливость коротких дней поздней осени. На втором уроке за окнами кабинетов всё ещё темно, насыщенная синева неба по цвету сочетается с глубокими кругами под глазами Кукшиной. – Опять полночи олимпиадные задачи решала, – говорит она с гордостью, подсаживаясь к компании в столовой. – Совсем одичала девочка накануне ЕГЭ, – хмуро бормочет Ситников. – Литература, Ев? История? Нет? – Вот смотрю я на Базарова, – мечтательно тянет она со сладкой и довольной улыбкой. – И думаю: может ну эту журналистику нахуй. – А какие ещё варианты? Эскорт? – Ну, почти. – Ева, – серьёзно и мрачно произносит Катя, нарочито заглядывая Кукшиной в лицо. – ты же понимаешь, что за полгода подготовиться к поступлению на химфак невозможно? Понимаешь ведь? Ева посмеивается и пожимает плечами так, что и не скажешь, шутит она или говорит всерьёз: – С Евгением Васильевичем нет ничего невозможного. Локтева вздыхает раздражённо и громко: – Ох, господи, блять. Как же вы его переоцениваете. Да Базаров лучший учитель только по версии себя любимого. Асе за всем этим разговором приходит в голову, что неловко ей за свою симпатию во многом из-за этого желания Евы утонуть в естественных и точных науках на реактивной тяге чувств к Евгению Васильевичу. Ведь Кирсанова не жертвует из-за своего увлечения ни сном, ни часами подготовки к профильным предметам. Ведь великую и ужасную химию, которая для большинства лицеистов неизменно носит лицо и имя единственного в своём роде преподавателя, Ася так и не полюбила, даже не попыталась. У неё ведь всё гуманитарное, литературное и поэтическое: восприятие мира, склад ума, отношение к дружбе, семье, любви... У Евгения Васильевича тяжелый взгляд, усталая походка и тёмная клетчатая рубашка поверх белой футболки в полдевятого утра среды. Выглядит он, входя в класс, почти угрожающе. – Эти двое всю ночь скандалили. Сами не спали и мне не дали, эгоисты сраные, – шепчет Катя и утомлённо кладёт голову Кирсановой на плечо. – Из-за чего ругались? Асе сложно представить Анну Сергеевну «скандалящей». Ей, по большому счёту, вообще не верится, что её может что-то вывести из себя. – Да хуй его знает. Но если это чмище продолжит выносить Ане мозг, мне придётся начать подкармливать его мышьяком. – Опасный вы человек, доктор Борменталь. Локтева мягко улыбается ей сквозь дремоту. Убаюкивающе скрипит по доске маркер. Из-под руки Базарова медленно выползает условие задачи, которую никто из них не сможет решить. С каждым днём в воздухе всё меньше пахнет ледяной сыростью, появляется запах сухого зимнего мороза. Кукшина и Ситников жалуются, что теперь нельзя выбегать курить на переменах без курток. Катя уверяет, что сама мать-природа велит им бросать. Кирсановой не становится ни легче, ни тяжелее. Она словно застревает в этой пограничной изъедающей душу влюблённости, бессмысленной и беспощадной. В ужасе ожидает каждой химии, а затем едва ли не воет, когда раздаётся звонок с урока и до следующей встречи с Базаровым остаётся ждать несколько дней. Ася чувствует себя глупой глупой глупой и страшно нелепой. Раньше она со своими рвущими сердце чувствами кидалась на шею к Кате и изливала ей своё горе, пока не становилось легче. Но это совсем другая ситуация. Это совсем другие обстоятельства, не тот человек и не то отношение к нему. Об этом рассказывать не хочется, обсуждать Базарова – не хочется. – Угадайте, в чьей квартире вчера резко прибавилось кислорода и резко убавилось мерзких патлатых душнил? – говорит Катя в последних числах ноября сонным и снежным утром пятницы. – О господи, – шепчет Ева, округляя глаза. – Серьёзно? – Серьёзнее некуда. Локтева улыбается так ослепительно, словно речь идёт не о тяжёлом расставании двух взрослых людей, а о выигрыше в лотерее. Смешливо подмигивая Асе, добавляет: – Считайте, сегодня я проставляюсь. Праздник как-никак. Тем вечером они шумно пьют сидр в каком-то дворе на Третьяковской. Катя в распахнутом пальто и без шапки до стука раскачивается на высоких зелёных качелях, хохочет заливисто и звонко, жмурится, поднимая лицо к оранжевому от огней ночной Москвы небу. Ася кутается с головой в широкий тёплый шарф и просит пойти уже наконец-таки в Макдональдс погреться. И вечер, если не считать мороза, проходит замечательно. На следующее утро ртутный градусник показывает у никогда не мёрзнущей и не болеющей Локтевой температуру тридцать восемь с копейками. Ася желает поскорее выздоравливать и составляет для неё плейлист «На больничном», где первой идёт песня «Когда твоя девушка больна», а сразу за ней «The flu pandemic song». Так и пролетают выходные. В понедельник Катя присылает селфи из постели и простит «передать Базарову её наихудшие пожелания». В понедельник идёт снег. Расписание обычное, и Ева с Витей как всегда убегают на большой перемене перекурить на пару кварталов от лицея. И всё как всегда, всё по обыкновению, но по жестокой иронии именно в тот день, когда Кирсановой больше всего нужна Катя, её не оказывается рядом. Ася заходится хриплыми и надрывными рыданиями в женском туалете после уроков. Вите и Еве такое не расскажешь, они ведь едва ли близкие друзья – скорее хорошие приятели. От тяжелый неконтролируемых всхлипов начинает сипеть в горле. Тушь серыми кляксами растекается под глазами, крупными слезинками падает на островатые колени в тонких чёрных колготках. Ася ёрзает на подоконнике, прижимаясь спиной к холодному стеклу и обнимая себя руками в тщетной попытке остановить истерику. Кирсанова на самом деле планировала просто немного и тихо поплакать, когда уроки закончатся и большинство лицеистов разойдётся по домам. Но, на минуту дав себе волю, остановиться уже не смогла. От очередного громкого всхлипа срывается дыхание. Я не могу пойди домой. Деваться некуда Ася зажимает глаза ладонями и с силой давит на веки. Это не может не может не может быть правдой Каждая мысль, окрашенная жалостью к себе и злостью на ситуацию, провоцирует череду тяжёлых и протяжных всхлипов. Садняще першит в горле. Как это вообще случилось. Что теперь с этой хуйней де... – По-твоему это прилично? Низкий и внезапный голос раздаётся со стороны выхода в коридор. Заставляет Асю в испуге отнять руки от лица и вздрогнуть всем телом. Немо и болезненно уставиться на застывшую в дверном проеме высокую фигуру. – Вы... – Я. Ты в курсе, что воешь на весь этаж? Евгений Васильевич Базаров стоит, прислонившись к дверному косяку, вальяжно скрестив руки на груди. Внимательным и озадаченным взглядом изучая открывшуюся перед ним картину. – Извините, простите, я... не хотела мешать, я сейчас уйду... – Ася, что случилось? Серьёзный, без тени издёвки голос останавливает дёрганные и судорожные попытки оправдаться. – Ничего, – моментально выпаливает Кирсанова, пытаясь стереть с щёк слёзы, стыдливо спрятать раскрасневшиеся глаза. – Всё в порядке... – Ну да, я так и понял, – снова прерывает химик, заглядывая в Асино распухшее от рыданий лицо. – А где Локтева? Почему она тебя не успокаивает? – У Кати простуда, она сегодня не пришла. – Вот оно как. Базаров кивает с лицом типа «замечательная у тебя подруга» или «вот так дружеская поддержка». Это очень несправедливо и странно, и неплохо бы, конечно, честь Локтевой отстоять, потому что она самый надёжный и заботливый человек в жизни Аси, и вообще как он смеет... Но Кирсанова молчит. Смотрит на Евгения Васильевича расширенными и напуганными глазами и не может выдавить ни слова, только всхлипы продолжают неконтролируемо вырываться вперемешку с тяжёлыми вздохами. – Знаешь что? – говорит он вдруг вдумчиво, словно внезапно осенённый каким-то блестящим и очевидным решением. Ася не знает. – Умойся и выходи. Жду в коридоре, – говорит и исчезает из дверного проёма, прикрыв за собой хлипкую деревянную дверь. Что, блять, происходит. Асю всё ещё испуг поколачивает, и новый поток рыданий уже подступает к горлу, так и норовя её снова обездвижить и обесточить, выбросить из реальности в очередной ревущий приступ. Но за дверью ждёт Евгений Васильевич. Движимая только этой мыслью, Кирсанова резко, почти машинально спрыгивает с подоконника. Склоняется над грязно-белым кафелем раковины и несколько раз плещет в лицо холодную воду, сморкается – как можно тише, чтобы в коридоре не было слышно. Наскоро пытается оттереть кляксы туши из-под глаз. За дверью ждёт Базаров. От одного осознания по спине бегут мурашки. Выходить – страшно. Асе нешуточно хочется забежать в одну из кабинок и там отсиживаться, пока злой и ужасный химик не уйдёт, решив, что она трагично и скоропостижно здесь скончалась. Лишь бы отделаться от этого безумного мандража, от судорожной влюблённой паники. Накинув рюкзак на одно плечо, Ася несмело выглядывает из туалета. – Я уж думал, ты там померла. Чёрт, это было близко. Базаров серьёзный донельзя, глядит на неё хмуро и как будто... сочувствующе? Без извечного обесценивающего всё вокруг цинизма, проникновенно по-взрослому. Словно он чувствует за Асю какую-то ответственность. Словно ему есть дело. Глупость несусветная. – Пойдём, – кивает он Кирсановой и уносится в направлении своего кабинета. Ася выходит из оцепенения и нагоняет его, когда Базаров уже пересекает классную комнату и скрывается в лаборантской. Вопреки заведённому обычаю, дверь за собой не захлопывает, входи не хочу. Хотя кто бы в здравом уме рискнул в это базаровское логово сунуться... Кирсанова неуверенно садится на первую парту среднего ряда, свесив ноги. Растерянно оглядывает пустой кабинет. Из глубины коморки доносится приглушённый голос: – Надеюсь, ты пьёшь зелёный чай. Весь чёрный высосали эти паразиты Кукшина и Ситников... Евгений Васильевич возвращается с дымящейся кружкой в руках. С поверхности керамики Асе чарующе улыбается Стас Михайлов. – Держи, – Базаров протягивает ей чашку – ручкой вперёд, чтобы она не обожглась. Словно ему есть дело. – Ну, рассказывай. У Кирсановой под пальцами жар неразбавленного кипятка, в носу запах мяты-мелиссы-смородины, а на лице – взгляд химика, серый, страшно-проницательный. Ася чувствует, как у неё краснеют кончики ушей. Тупит глаза, закусив губу, пожимает плечами: – Евгений Васильевич, всё правда в порядке, вы не обязаны... Глухой смешок звучит знакомо, по-базаровски надменно. – Кирсанова, ты правда думаешь, что я бы хоть пальцем пошевелил ради какого-то «преподавательского долга»? И он прав, Ася прекрасно это понимает. Никакими светлыми просветительскими идеалами Евгений Васильевич никогда не руководствовался. Он замечательный препод, но не педагог... – Я спрашиваю, потому что хочу узнать. Что случилось? Словно ему есть дело. Ася поджимает бледные губы и молчит, мучительно и натужно. Изливать что-то личное перед Базаровым – отвратительная идея. – Хорошо, давай по-другому. Я буду предполагать, а ты кивай, если правильно. Идёт? Что ж вам так неймётся? Кирсанова себя чувствует загнанной в угол. Таким избыточным и необъяснимым вниманием в свой адрес, такой невыносимой темой обсуждения. Таким бог знает с чего обеспокоенным Евгением Васильевичем, который стоит совсем близко и разговаривает с ней совсем без злобного нажима, без ледяного безразличия. Словно ему... – Что-то связанное с семьёй? Ася кивает. – Но живы-здоровы, надеюсь? Кивок. – Поругалась с родителями? Заминка. Кирсанова голову склоняет немного набок, неуверенно ведёт плечами: – Не совсем... Базаров задумчиво хмыкает. Видимо, удовлетворённый и тем, что Ася по крайней мере подала голос. – Хорошо. Тогда проясним: ты ведь единственный ребёнок в семье? Кирсанова сквозь уныние давит обречённую улыбку. – Это так заметно? – О да, ещё как. И, насколько я помню, тебя воспитывает отец? – Да, – шелестит Ася сдавленным шёпотом. Проклятые картинки-образы снова мелькают перед глазами. Становится тошно от злости и обиды. В глазах глянцем встают слёзы. – И у тебя проблемы с его новой женой? – Она ему не жена! – вырывается внезапно и неконтролируемо, с визгливым гневом, так не свойственным тихой и воспитанной Кирсановой. Базаров улыбается ей спокойно, беззлобно, но с каким-то снисходительным триумфом, мол «стоило ли столько отпираться». – Ну вот, а гонора-то было, – мягко произносит он. – И что же с этой женщиной не так? – Она... – Асе всё ещё ужасно ужасно ужасно не хочется ни с кем эту семейную подноготную обсуждать, но Базаров на неё смотрит так, будто всё понимает. Будто ему можно довериться. И слова вырываются путанным, неконтролируемым потоком: – Она моя ровесница! Это же не нормально, чёрт возьми! Он ей в отцы годится, это отвратительно... Крупные горячие слёзы катятся по ещё красноватым щекам. Из груди снова вырываются звонкие всхлипы, переходящие в тихий рваный скулёж. Базаров глядит так внимательно и строго на неё, на весь этот взрыв истерический, что хочется сквозь землю провалиться. Становится стыдно: за эту минутную слабость, за то, что отнимает у него время, что вываливает перед ним всю эту грязь, этот избовый сор... Тяжелая ладонь ложится на хрупкое Асино плечо, вынуждая отлепить потупленные глаза от пола. Как бы заявляя: «Всё хорошо, без паники». У Кирсановой от этого сухого прикосновения такие неуместные бабочки в животе, такие ослепительные вспышки восторга под сердцем. – И что, ты объявила войну этому союзу? – Я просто не вернусь домой. На улице буду ночевать, лишь бы не возвращаться, – яростно чеканит Ася, едва ли не морщась от решительной злобы. – Полегче, принцесса на горошине, – дробно посмеивается Базаров. – Она хотя бы совершеннолетняя? – Ну, да... Она была его подчинённой. – Тогда в чём проблема? Кирсанова от такого поворота дискуссии чуть не вспыхивает. Обиженно вскидывает на Евгения Васильевича глаза, на лице – озадаченность и непонимание, немой укор: «Вы же должны быть на моей стороне». – Только не пойми неправильно, хорошо? – добавляет он спешно. – Конечно, лучше выбирать партнёров себе по возрасту. Но твой отец с ней счастлив? Асе с этой стороны ситуацию рассматривать никогда не хотелось. Какое это имеет вообще значение, если связь недопустима априори? Разве может счастье быть таким? Отвечает она тягуче, нехотя: – Наверное... Базаров кивает, и это их общее, негласное «что и требовалось доказать». – И разве ты не желаешь для него счастья? – Но не так же! – выпаливает Кирсанова в сердцах. – А что, если это его единственная возможность? Вопрос набатом повисает в воздухе. Ася колеблется, не находя, что возразить. Рука Базарова на плече обдаёт невыносимым жаром, Кирсанова под ним плавится, как пчелиный воск. – К тому же, неужели она тебя чего-то лишает? Ты боишься, что больше не будешь главной женщиной в жизни отца? – Не боюсь, – этот ответ даётся легко, моментально. Ася совсем не из ревнивых детей, не жадная до родительского внимания. Никогда такой не была. – Тогда выдохни. Дай двум взрослым людям разобраться самим. Ты ничего не потеряешь. Это из уст Евгения Васильевича звучит так очевидно, так прибивающе к земле просто, словно других вариантов и быть не может. Кирсанова смотрит на него, печально, снизу вверх и чувствует, как в груди утихает ещё несколько минут назад бушевавшее пламя протеста, как окончательно отступают слёзы. – И пообещай мне, что обойдётся без побегов из дома, ладно? – Ладно, – выдавливает тихо, с невесомой, дрожащей на губах полуулыбкой. Для вас – что угодно. Базаров улыбается ей в ответ, на этот раз – своим извечным оскалом. Тем самый, всегда продиравшим Асю морозом до костей, нагонявшим жути до желания сжаться в точку, спрятаться, убежать. Но теперь страха нет. У Евгения Васильевича красивые графитово-синие глаза, и светлые ресницы, и... – Ну что, тебе к метро? – непринужденно спрашивает он, скидывая руку с её плеча. Из него в секунду вся эта суровая взрослость улетучивается, словно и не он только что с Асей беседовал на манер школьного психолога. Возвращается привычная, каждое движение пронизывающая насмешка. – Эм... да, к метро. – Отлично, пойдём вместе. Подожди, я сейчас возьму пальто. Это заставляет встрепенуться. Шокированно уставиться на Евгения Васильевича, нахмуриться до едва заметных морщинок над бровями. – Ну не смотри ты на меня так, нам всё равно в одну сторону, – без капли замешательства или натуги отмахивается он, его ироничный прищур – возможная причина Асиной остановки сердца. Так и напишите в медицинском заключении. – Ася, просто пей уже чай. Я сейчас вернусь, – кивает Базаров на стиснутую до побеление пальцев кружку в её руках. В кабинете пахнет мятой, мелиссой и смородиной. Химик удаляется в сторону лаборантской. Вызывайте скорую. Завывающий сквозь пустынную парковую аллею ноябрьский ветер треплет редкие ссохшиеся сероватые листья на деревьях. Кирсанова под этими порывами ёжится, кутается в тёплое серо-розовое клетчатое пальто, в объёмный шарф, длиной и шириной больше напоминающий плед. Идущий рядом Евгений Васильевич кажется чем-то фантастическим, невероятным, из ряда вон. Ася далеко не маленькая, совсем не миниатюрная, несмотря на по-детски девичье лицо, но Базарову она едва достаёт до плеча. Идти с ним в ногу, поспевать за его широкими шагами – то ещё испытание. – Расскажи что-нибудь, – говорит он, цепким взглядом откидывая Асины развевающиеся волосы, тронутые румянцем под ледяными порывами ветра щёки. – Хотите, стихи вам почитаю? – больше шутки ради бросает Кирсанова. Непроизвольно в голове начинает греметь первый «крик» «Облака в штанах», как бы для проверки: ещё не забыла. – Таких непристойных предложений мне от учениц ещё не поступало. Ася с трудом сдерживает нервное хихикание. – Евгений Васильевич, почему вы так недолюбливаете гуманитарные науки? – вылетает у неё внезапно с отдалённо-серьёзной интонацией. – Ну... Базаров секунды с три собирается с мыслями, сосредоточенно потирает затылок, ероша длинные русые волосы. – То, что я скажу, прозвучит непедагогично... – Вас же до этого так заботила педагогичность, – чуть не прыскает от смеха Кирсанова. – В общем, гуманитарные науки вызывают у меня скорее... жалость. – Почему же? – Потому что они такие нелепые и бесполезные. И люди, которые посвящают целые жизни их изучению... мне практически больно за них. Я тебя не обидел? Асе отчего-то до внутреннего трепета приятна эта мимолётная и пустяковая забота. От наплевательски-прямолинейного, не выбирающего выражения Базарова подобное кажется тем ещё прецедентом. Кирсанова легко отмахивается: – Совсем нет, это даже любопытно. Хотя, мне кажется, вы так пренебрежительно относитесь к искусству, просто потому что не понимаете его. Базаров глухо посмеивается, всем видом донося, какую глупость Ася посмела сморозить, но почему-то это не парализует и не останавливает: – Да! И не знаете, как к нему подступиться. Может быть, это даже сродни страху... – Между прочим, проблема не может быть во мне, – вклинивается химик, прерывая Асин поток рассуждений. – Это твоё искусство не знает, как ко мне подступиться. Оно само должно добиваться моего внимания. Кирсанова эту насмешливую, дразнящую интонацию подхватывает на удивление легко. Склонив голову на бок, с трудом сгоняя с губ улыбку, выносит вердикт: – Фантастическое невежество, Евгений Васильевич. – Напомни, ты всё ещё не хочешь двойку в аттестате по химии..? – Мне всё же кажется, – вдумчиво продолжает она. – что вам бы понравился Маяковский. Базаров хмурится, едва ли не кривится, как от резкого и громкого звука. – Это... мужчина с тяжелой челюстью? – Нигилист, – со знанием дела подтверждает Кирсанова. Химик усмехается. – Сильно в этом сомневаюсь. – Наделал в своё время много шума. Отвесил «пощечину общественному вкусу». – Слабоватая, выходит, была пощёчина, раз его теперь проходят в школах. Ася смиренно пожимает плечами: – Судьба редко скупится на иронию. – Фу, какой пафос, – гипертрофированно-пренебрежительно подытоживает он. Кирсанова выдыхает тихо, мелко пожимая плечами, застигнутая лёгким дежавю: – Катя говорит мне то же самое. – Почему я не сомневался, – парирует Базаров весело, без раздражения, но с каким-то кусачим цинизмом. У Аси широкая улыбка предательски не сходит с лица. Кажется, будто вокруг них искрится воздух. Асины волосы в неровном жёлтом свете фонарей переливаются талой карамелью, её глаза – хрустально-восторженные, глядящие на Базарова с немыслимой подростково-влюблённой теплотой. Он смотрит на неё и произносит тихо, бархатно-низко: – Ты такая красивая. Это почти неприлично. Что? Ася смущённо улыбается, отводит глаза, не выдержав пристального блестяще-серого взгляда, кутается в шарф, силясь спрятать залитые краской щёки. Всё ещё не веря в услышанное. По телу щекочущее разливается адреналин. – Ну слава богу. Я уже боялся, что больше не смогу заставить тебя краснеть. Реплика удачно разряжает раскалившееся напряжение. Ведь такое никак нельзя воспринять всерьёз. – А вам это доставляет удовольствие? – драматично вскидывает брови Кирсанова. – О да, ещё какое. – Это вообще-то непедагогично. – Аркадия, не упоминай имя преподавательского долга в суе... Скрип шагов по присыпанному песком асфальту становится едва слышим за звонким смехом. Впереди маячит подсвеченно-алеющая буква М. – Здесь я с тобой попрощаюсь. – Вам не в метро? – Нет, я живу поблизости. Считай, просто тебя проводил. Неловко и немыслимо. Ася на месте мнётся, всё ещё отказываясь признавать этот безумный вечер реальностью. Не понимая, что будет теперь. – Тогда... до свидания? Взгляд глаза в глаза, такой, от которого перехватывает дыхание и перестают держать ноги. В ноябрьском воздухе становится жарко. Базаров мягко улыбается ей на прощание. Звук его голоса – Асин похоронный марш. – До встречи, Кирсанова.